Машина абсолютной правды

Машина абсолютной правды

Всё началось с того, что Аркадий Семенович Щепкин — мой муж, гениальный физик-экспериментатор и по совместительству главный источник бытового хаоса в нашей квартире — наконец-то допилил свой новый проект.

Предыдущие его творения, как вы помните, едва не превратили нашу семейную жизнь в филиал психушки. ЛАД 2.0 сгорел синим пламенем, так и не сумев примирить его врожденную лень с моими требованиями базовой гигиены. Браслет «Идеальная жена» так и лежал в мусорном ведре, придавленный картофельными очистками, изредка подавая признаки жизни в виде жалобного писка, когда я проходила мимо с телефоном.

Но Аркадий не был бы Аркадием, если бы умел останавливаться на достигнутом.

— Дорогая! — заорал он из своей лаборатории (бывшей лоджии) в три часа ночи. — Иди сюда! Я сделал это! Это гениально! Это перевернет всё!

Я ворвалась в лоджию, готовая тушить пожар, вызывать скорую или хотя бы просто заорать на него за то, что он опять не спит и гремит железками. Но картина, представшая моим глазам, заставила меня замереть.

На верстаке, среди гор всяких деталей, плат, паяльников, осциллографов и банок с растворителем, стоял ОН. Шлем. Самый настоящий шлем, похожий на гибрид мотоциклетного и того, что носят персонажи дурацких фантастических фильмов про путешествия в прошлое. Весь в мигающих лампочках, опутанный проводами, с каким-то кулером на макушке, который тихо гудел и обдувал пыль.

— Знакомься! — Аркадий всплеснул руками, как фокусник, показывающий кролика. — «Вербалайзер-3000»! Аппарат абсолютной вербализации подсознания!

— Чего? — переспросила я, подозрительно косясь на шлем. От него пахло канифолью и жареным хлебом.

— Он снимает блоки между речевым центром и зоной Брока! — глаза Аркадия горели безумным огнем первооткрывателя. — Понимаешь, люди врут. Всегда. Даже когда молчат. А этот шлем... он заставляет говорить ТОЛЬКО ПРАВДУ! Абсолютную! Нефильтрованную! Ту, что в самой глубине мозга! Никакой социальной цензуры! Никаких «ой, это неудобно сказать»! Чистый поток сознания! Я назвал это «Эффектом Симпсонов» — помнишь, когда у героев показывают мысли в облачках?

Я вспомнила «Симпсонов». И мне стало нехорошо.

— Аркадий, — осторожно начала я. — Ты уверен, что людям нужно слышать всё, что у них в голове? Там же иногда такое...

— Правда — это единственная ценность! — перебил он меня тоном пророка. — Ложь разрушает браки, карьеры, цивилизации! Если все будут говорить правду, наступит золотой век! Никакой дипломатии, никакого лицемерия, никаких «у тебя всё хорошо» с кислой миной!

Он с видом триумфатора водрузил шлем себе на голову. Кулер на макушке жалобно скрипнул, лампочки замигали синхронно, и шлем издал звук, похожий на сытое урчание кота.

— Смотри! Сейчас я продемонстрирую! Задавай любой вопрос!

Я задумалась. Ну, любой так любой.

— Аркадий, тебе нравится, как я готовлю борщ?

Он открыл рот. И тут началось.

— Борщ, — выдохнул он, и его глаза закатились под лоб. — Борщ... это... это... ты кладешь туда слишком много свеклы. Она доминирует. Это не борщ, это свекольный монстр. И мясо ты перевариваешь. Оно становится резиновым. Я жую его и думаю: «Господи, зачем ты создал коров, если мы их так мучаем?». Но я ем. Я всегда ем. Потому что если я не съем, ты обидишься и спросишь: «Тебе не нравится?». И мне придется врать. А врать я не люблю. Но и правду сказать не могу. Поэтому я ем резиновое мясо, свеклу и улыбаюсь. И мечтаю о пельменях. Вон тех, из пачки, что в морозилке.

Я моргнула. Это было... неожиданно. И, черт возьми, обидно.

— А как же тот раз, когда ты сказал, что мой борщ — лучший, который ты пробовал?

— Это была ложь, — радостно подтвердил шлем устами моего мужа. — Лучший борщ я ел в командировке в Новосибирске, у тети Зины из бухгалтерии. Она кладет туда сахар. И копчености. У нее борщ — это поэма. А твой... твой — это производственная необходимость. Но я ценю твои усилия. Очень ценю. Примерно так же, как ценю, когда ты не ругаешь меня за то, что я сплю в носках.

Аркадий замолчал. Вид у него был совершенно счастливый. Ему явно нравилось говорить правду.

— Так, — сказала я, чувствуя, как во мне закипает праведный гнев, смешанный с любопытством. — Сними шлем.

— Нет! — он отшатнулся, придерживая конструкцию руками. — Ты просто не понимаешь всей мощи этого изобретения! Мы должны протестировать его в реальных условиях! Завтра я иду в нем на работу!

— Ты похож на придурка, — честно сказала я. — Тебя уволят.

— Правда спасет мир! — провозгласил Аркадий и удалился в спальню, где всю ночь гудел кулером, а под утро я услышала, как он бормочет во сне: «Я не хочу на работу. Я хочу спать. Почему мы вообще придумали эту работу?».

Утром я проснулась от странной тишины. Шлема на муже не было. Он стоял на тумбочке, печально моргая красным. Сам Аркадий сидел на кухне, пил кофе и выглядел подозрительно нормальным.

— Снял, — буркнул он, не глядя мне в глаза. — Правда — это больно. Я сказал коту, что он толстый и ленивый, и он укусил меня за ногу. А потом попытался нагадить в тапок. Я понял, что миру нужно больше лжи.

— То есть ты признаешь, что изобретение провалилось? — с надеждой спросила я.

— Ни в коем случае! — он вскочил. — Просто нужен другой подход. Не заставлять человека говорить правду, а... показывать ему правду о других! Да! Это гениально! Я назову это «Детектор скрытых смыслов»! Тот же принцип, но работает на прием! Ты надеваешь шлем и видишь не то, что человек говорит, а то, что он думает! В виде текста! Прямо над головой! Как в комиксах!

— Аркадий, не надо, — взмолилась я. — Ты сломаешь себе психику. И мне.

Но разве его остановишь? К вечеру шлем был перепаян. Кулер гудел теперь не на макушке, а сбоку, придавая Аркадию сходство с киборгом-инвалидом. Вместо лампочек была установлена небольшая панель, на которой, по его словам, должны были высвечиваться мысли собеседника.

— Испытания начнем завтра, — заявил он, довольно поглаживая шлем. — В естественной среде обитания. В магазине.

Я решила, что хуже уже не будет. И глубоко ошибалась.

Магазин «Пятерочка» в субботу утром — это место, где человеческая душа предстает во всей своей неприглядной красе. Очереди, толкотня, бабушки с авоськами, мужчины с хмурыми лицами, женщины, выбирающие йогурты так, будто от этого зависит судьба человечества.

Аркадий надел шлем прямо у входа. Народ косился, но в наше время человека в дурацком шлеме в магазине уже не удивишь — мало ли, может, блогер снимает очередной ролик.

Первой «жертвой» стала кассирша. Милая девушка лет двадцати с нарощенными ресницами и улыбкой, наклеенной, как этикетка на банку с огурцами.

— Здравствуйте! — пропела она, пробивая наш хлеб. — Как поживаете? Пакетик нужен?

Аркадий уставился на панель над её головой. Я тоже глянула краем глаза. И обмерла.

На панели высветилось: «Как же вы все задолбали. Который час стою, ноги гудят, начальница — стерва, а этот клоун в каске еще и хлеб рассматривает, как будто бриллианты берет. Быстрее давай, дед, у меня перекур через пять минут, а еще эта очередь».

— Спасибо, — вежливо сказал Аркадий, глядя девушке прямо в глаза. — Мы поживаем так себе, если честно. У жены кризис среднего возраста, она меня ненавидит, кот толстый, а на работе я должен сдавать отчет, который даже не начинал. А вам я желаю скорейшего перекура и чтоб начальница подавилась своей стервозностью. Пакетик не нужен, я против пластика.

Кассирша открыла рот. Её улыбка сползла и упала куда-то под прилавок. Она моргнула раз, другой, потом медленно, с ужасом в глазах, перекрестилась и прошептала:

— Проходите, ради бога. Только уходите.

Я выволокла Аркадия из магазина, чувствуя спиной взгляды всех присутствующих.

— Ты что творишь?! — заорала я на улице. — Ты ей мысли вслух читаешь!

— Я не читаю! — оправдывался он. — Я просто отвечаю! Она спросила, как мы поживаем! Я ответил честно! А про её перекур — это я вслух сказал? Ой.

Шлем довольно заурчал.

Дома было не легче. Пришел наш сосед снизу, дядя Вася, ветеран завода и профессиональный жалобщик на громкую музыку. Он постучал в дверь и начал свою обычную тираду:

— Опять ваш этот... как его... агрегат гудит всю ночь! Спать не дает! Совесть надо иметь! Люди работают!

Аркадий вежливо кивнул, глядя на панель над головой дяди Васи. Там высветилось: «Набухался я вчера... с самого с утра башка трещит, опять вчера с мужиками перебрал. А этот черт патлатый со своей наукой. Жена у него, кстати, ничего. Интересно, она в баню ходит?»

— Дядя Вася, — ласково сказал Аркадий, перебивая его на полуслове. — Я понимаю, у вас похмелье. Это бывает. Моя жена, кстати, в баню ходит по средам, в женское отделение. Так что ваши фантазии, извините, нереализуемы. А агрегат я выключу. И вам советую меньше пить.

Дядя Вася побагровел так, что я испугалась, как бы его кондратий не хватил прямо на нашем пороге. Он открыл рол, закрыл, открыл снова, издал звук, похожий на клекот раненого орла, и молча ушел, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка.

— Аркадий, — прошептала я. — Нас убьют. Соседи соберутся и убьют нас.

— Это же правда! — воскликнул он. — Он реально хотел узнать, ходишь ли ты в баню! Я защитил твою честь!

— Мою честь защищают иначе! — рявкнула я. — Молча! И кулаками! А не чтением мыслей!

Шлем, как мне показалось, согласно мигнул.

Кульминация наступила вечером. Мы сидели на кухне, пили чай. Аркадий, уставший от потока чужого подсознания, снял шлем и положил его рядом с собой на стол. Кулер устало гудел, видимо переваривал информацию.

— Попробуй на мне, — сказала я. — Просто чтобы я знала. Надень и посмотри, что я думаю.

— Ты уверена? — Аркадий испуганно посмотрел на меня.

— Давай. Хуже уже не будет.

Он надел шлем. Панель засветилась. Он уставился на неё, и его лицо вытянулось.

— Ну? — спросила я с вызовом. — Что там?

— Ты... — он сглотнул. — Ты думаешь, что я гений, но идиот. Что ты меня любишь, но иногда хочешь убить. Что мои носки под диваном — это отдельный вид биологического оружия. Что когда я читаю лекции, у тебя в голове играет музыка и ты представляешь меня голым. Что на самом деле ты... — он запнулся, покраснел и продолжил шепотом: — ...ты боишься, что я однажды изобрету что-то такое, что нас разлучит. Или что я умру от голода, потому что забуду поесть, пока паяю. И что на самом деле ты просто хочешь, чтобы я иногда говорил тебе спасибо. И целовал в затылок, когда ты моешь посуду. И... и всё.

Он снял шлем. В комнате повисла тишина, нарушаемая только гулом кулера и моим сбившимся дыханием.

— Там еще было, — тихо добавил Аркадий. — Что ты считаешь, что у меня красивые глаза, когда я не сплю третьи сутки и они красные. Что тебе нравится, как я пахну после лаборатории — канифолью и железом. Что ты гордишься мной, даже когда я делаю глупости.

Я отвернулась к окну, чтобы он не видел моих глаз.

— Сними этот дурацкий шлем, — сказала я дрогнувшим голосом. — И выкинь его. Сейчас же.

— Но почему? — удивился он. — Он же помогает нам понять друг друга! Вот, смотри, теперь я знаю, что ты хочешь, чтобы я целовал тебя в затылок! Я буду! Каждый день!

— Аркадий, — я повернулась к нему. — Если ты будешь целовать меня в затылок каждый день только потому, что прочитал об этом в приборе, это будет не любовь. Это будет выполнение инструкции. Как у того робота-пылесоса, которого ты пытался научить говорить комплименты. Разница есть?

Он задумался. На его лице отразилась сложная работа мысли.

— То есть... ты хочешь, чтобы я целовал тебя, потому что сам хочу? А не потому, что знаю, что ты этого хочешь?

— Бинго.

— Но если я буду знать, что ты этого хочешь, я же могу захотеть это сделать сам? — логика Аркадия была неумолима.

— Не могу тебе запретить, — вздохнула я. — Но если я узнаю, что ты надеваешь шлем перед тем, как ко мне подойти, я тебе этим шлемом по голове настучу.

Шлем, всё ещё лежащий на столе, испуганно пискнул.

Утром я проснулась от того, что кто-то осторожно целовал меня в затылок. Аркадий стоял надо мной, уже одетый, с рюкзаком за плечами.

— Я в универ, — сказал он. — Просто так целую. Без шлема.

— Молодец, — пробормотала я спросонья. — А где шлем?

— Выкинул, — гордо заявил он. — В мусорку, к браслету. Теперь они там вместе лежат. Я назвал это «кладбищем семейных экспериментов».

— Мудрое решение, — похвалила я.

— Да, я вообще сегодня мудрый, — он чмокнул меня в нос. — Я ещё кое-что понял. Правда — это, конечно, хорошо. Но когда её слишком много, она перестаёт быть правдой. Она становится просто шумом. Как тот кулер. Гудит и гудит, а толку?

— Ты философ, — улыбнулась я.

— Я голодный философ, — поправил он. — Ты борщ вчерашний не выкидывала? С резиновым мясом и дохрена свеклы?

— Не выкидывала, — насторожилась я.

— Отлично! — он радостно потёр руки. — Буду есть и думать о тёте Зине из Новосибирска. Но целовать буду тебя.

И он ушёл, насвистывая, а я лежала и думала: может, не всё так плохо? Может, правда иногда нужна, но только маленькими порциями? Как соль. Пересолишь — невкусно. Недосолишь — пресно.

А вечером Аркадий пришёл с работы и с порога заявил:

— Я придумал новое изобретение! Называется «Фильтр нежных чувств»! Это такой прибор, который...

— Аркадий, — перебила я его, подходя ближе. — Иди сюда.

— Зачем?

— Просто так. Без прибора.

И он пошёл. А мусорное ведро согласно звякнуло, принимая в свои объятия очередную порцию гениальных идей. Где-то в его недрах, погребённые под картофельными очистками и чайными пакетиками, тихо перемигивались ЛАД 2.0, браслет «Идеальная жена» и шлем «Вербалайзер-3000», обсуждая между собой странную природу человеческих отношений, в которых правда и ложь переплетены так тесно, что даже самый мощный компьютерный нейрокорректор не в силах их разделить.

Но это уже совсем другая история.