Машинист

- Ты все равно сдохнешь, - сказал мне старый друг, - а так хоть с пользой. Я не уговариваю. Ты, Саня, всегда отличался трезвым взглядом. Так что думай.

Эта фраза пристала ко мне. В такт шагам вместе с бряканьем «комбайна» для сбора клюквы бьют слова: «Думай, думай, думай». Образ непонятного друга мелькает, как размытое пятно. Далекие коряги вдруг оживают. Заставляю себя не вглядываться в вывороченные корни и ветки. Становится легче, если отвлекаться на что-нибудь.

Отчим идет впереди. До болота еще два километра. Мерно чавкает под ногами грязь лесной дороги. Я держу дистанцию три-четыре метра, чтобы ветки не хлестали в лицо. Очень надеюсь, что свежий воздух прочистит мозги, иначе бы не согласился пойти. А идти надо. Совесть гонит на помощь семейному бюджету.

Я прикидываю в уме. Клюква стоит двадцать рублей за ведро прямо у болота. В пластиковом ведре ее семь килограмм влезает. В деревне уже пойдет по двадцать пять рублей. В городе тридцать. А зимой пятьдесят.

Беда только, что сбор ее разрешен после определенного числа. В конце августа газеты напечатают объявления. Заводы и конторы выделят автобусы для служащих и рабочих. Частники на машинах, колхозники на мотоциклах и пешком, все едут на болота. И начнется варварское массовое гулянье. Не обдерут, так вытопчут. После открытия сезона нам ходить бесполезно. Вычистят все до ягодки. Считают на стаканы.

Мы считаем на ведра. Отчим за выход выносит четыре ведра, я три, мама два. Набрать можно и больше, но нести далеко и тяжело. Наши тайные тропы идут в обход милицейских кордонов.

Клюкву удобно заготавливать. Она твердая и не мнется в рюкзаке. Мы рассыпаем ее на чердаке, на фанерных листах, где она сохнет и дозревает. Потом провеиваем пылесосом. Покупатели заранее определены. Себе мало остается. Не только продаем. Ягодой можно расплачиваться за услуги со своими людьми. Дней десять, много две недели, отпущено времени, чтобы ходить за ней.

Грибы - тоже валюта. Большая корзина лисичек уходит за тридцать рублей. Мало. Но они обычно не червивые, их все знают. Если не купят, то можно высушить. Подберезовики и подосиновики уйдут за сорок-пятьдесят рублей. Все зависит от наличия белых. Если их много, то корзину можно продать на восемьдесят рублей.

А если урожайный год и две корзины в день? Бывало и три. При зарплате рабочего на заводе сто пятьдесят рублей. В месяц. Казалось бы, после такого сезона, когда на руках тысячи три и все долги закрыты, чего не жить? Но мои папа Коля с мамой совсем не умеют обращаться с деньгами. К ноябрю все заканчивается. К январю заканчиваются запасы клюквы и заготовок, щедро раздаваемых и уносимых папой Колей на «тренировки», после которых он блюет полночи. И набираются новые долги.

Это болото идеально для нас. Топей нет. Ровный ковер мха без травы с плотными россыпями клюквы. Я достаю алюминиевый совок закрытого типа. «Утюг». Им оглаживаешь «месторождение» клюквы моментально. Но если растет тонкая длинная травка, похожая на сено, то он бесполезен. Остается только руками выдирать крупные ягоды. А это потеря времени. Такие места проходим мимо. Конечно, можно взять открытые совки с зубьями, но с ними много мусора получается. Хороши для гонобобля, как у нас голубику называют, и для черники. Но не для клюквы.

Мрачный лес с хлюпающей грязью выпустил нас на болото. Низкие, тощие сосенки среди зарослей багульника видны до горизонта. Канавы, заросшие мелким березняком, врезаются от леса в поле мха.

Нам сразу попадаются нетронутые красные полянки. Бочок ягоды еще белый, но дойдет на чердаке. Я опускаюсь на колени. Сухо и душно. И снова в такт моим движением и бряканью совка лезет в голову эта дурацкая фраза. Хочется грубо ответить Сереге. Я замер. Среди моих друзей нет никакого Сереги. Неужели без врачей не обойдется? С мозгами явный непорядок.

Проблемы начались после возвращения из Череповца. Поступать в военное училище зазвал одноклассник. У него шансы были. Он отличник. А я десятый класс закончил на тройки. Да и в армию не сильно хотелось. Ну, а вдруг? Романтика, одни едем в другой город. И место престижное. Череповецкое высшее военное инженерное училище радиоэлектроники.Есть факультет военных переводчиков. Все стремятся на английский. И мало желающих на китайский. «Абитура, подъем!» - это нас третьекурсники строили. Везде строем. Из военной кулинарии запомнилась холодная манная каша комками с килькой в томате. Еще в ларьке у злобной продавщицы можно купить коржик. Другой еды нет. И тот продавать не хочет: «Другим надо».

Экзамен я завалил быстро. Математика не мой конек. Но сразу не отпустили. Пришлось ждать остальных неудачников. Одноклассник математику сдал, но все равно потом срезали.

В день перед отъездом с местного металлургического комбината выползло облако оранжевого дыма, который туманом опустился в низины. Курсанты попрятались, а мы нет. На вокзале долго бегали от поездов к кассам и обратно. До Ярославля нет билетов. Проводники не подсаживают. Удалось взять до Вологды на местный маленький состав. В Вологде после скандала сжалились и пустили на проходящий поезд всех, кто куда влезет. От Вологды ехали четыре часа стоя. Постеснялись, в отличии от опытных цыган, устроиться на полу.

Трое из нашей партии двоечников остались в Вологде. Точнее, их оставили, на скорой увезли в местную больницу. Одного сняли в Данилове. Но я значения не предал. Блюют? Мало ли чем отравились в дороге.

Родной город встретил тишиной ясного раннего утра. Мелочится не стал, взял такси за трешку. Квартира пустая. Вся семья в деревне. Солнце выжгло и без того спертый воздух до невозможности. Смысла и желания задержаться нет. Усталость навалилась, отдохну на природе. После душа сразу на автобус. Рабочая неделя, даже сидячие места были. На даче отметить возвращение не успели. Только сели обедать, как у меня началась рвота, температура, в глазах потемнело. Я еще удивился, что так быстро произошел переход от здоровья к болезни. Затем сгинуло все.

Хлопок и вспышка, вот что запомнилось при пробуждении. Свет глаза режет. Очень плохо. Не хочу ни о чем думать, до того крутит, тошнит, голова кружится даже лежа. Чуть глаза приоткроешь, летит все. Голоса раздражают. Любой звук, как ножом в ухо.

Кто-то плачет: «Ну что вы от меня хотите? Не знаю я ничего. Что пристали со своей медсестрой. Я из училища со справкой вышла, думала, выгнали. А они меня сюда, к вам распределили».

«Надо машину искать, в город вести», - напряженный голос отчима.

Голова раскалывается. Лихорадит. Сейчас помру. Тогда все кончится.

- Литическую смесь сделай, дура, - выдавливаю из себя, - температуру собьет.

«В себя пришел. Что говорит? Не разберу. Какую-то смесь хочет. Электрическую?»

«А, литическую? - медсестра перестает плакать, - точно. Сейчас наберу».

Щелчки вскрываемых ампул. Удар иглой. Больно. Криворукая хрень. Краем глаза вижу стеклянный люер. Светлеет в глазах. Но соображаю очень плохо. Мне пихают градусник. «О, за полчаса температура с сорока градусов до тридцати восьми упала». Медсестру отпускают. А я погружаюсь в темный и теплый сон без сновидений.

Сейчас уже больше недели прошло. С телом намного лучше. А вот в голове начались пугающие изменения. Долго вспоминал, откуда выражение «литическая смесь» слышал. Решил, что прочитал в книгах. Но про Серегу, который уговаривал бы меня помереть, там точно не было.

Я присел на кочку. Три ведра мне точно не набрать. Слабость сказывается. Хотьнемного нацапаю и то дело. У меня с собой в кармане рюкзака бутерброды с салом. Как раз времечко для перерыва.

От мыслей отвлек рокот вертолета. Желтый МИ-2 прошел над головами. Что будет дальше, я не сомневался. Как и то, что это уже было раньше. «Де жа вю», - мелькнула мысль.

- Сейчас сядет, надо драпать, - крикнул я отчиму.

- Брось, улетит, - с сомнением ответил папа Коля.

Вертолет резво пошел на посадку метрах в ста от нас. Если поймают, то заставят оплатить собранные ягоды да еще и штраф наложат. Не считая неприятного общения.

- Валим, - крикнул отчим.

В этом вопросе я ему доверяю. Теперь главное не отставать. Мы несемся вдоль канавы. Два раза серые комки гадюк с шипением разворачивались. Не до них. Вот край болота и лес с тайными тропами. Там не достанут, если собак нет. А их точно нет.

Отдышиваемся. Точнее, запыхался один я. Папа Коля мастер по пожарно-прикладному спорту, с ухмылкой смотрит покровительственно. «Питекантроп» я его про себя называю за глумливо-обезьянье выражение в такие моменты и жилистую крепкую фигуру. Ранняя залысина и бакенбарды делают его похожим больше на разбойника из викторианской Англии. Только цилиндр одеть и сюртук на голое тело, чтоб волосатая грудь виднелась, самый он и будет.

Домой возвращаемся грустные. Успели собрать только одно ведро на двоих. И страшно идти завтра. Вон как взялись!

- Не переживай, - успокаиваю папу Колю, - будем вечером ходить. В четыре выйдем, к пяти на болоте. Три часа светлых есть.

- Думаешь, вечером их не будет? - он очень боится милицию.

- Конечно, у них тоже рабочий день.

После пробежки по болоту меня отпустило. Даже дурацкие фразы и образы утихли. Но силы тоже иссякли. Еле дошел. Дома мама ругается: «Куда ты его потащил?!»

Отчим оправдывается, что я сам согласился. Хочу заступиться, но так тянет в сон, что сил сопротивляться нет. Мамаукладывает меня в постель. О чем то переговариваются, но я не понимаю.

Первое, что вижу при пробуждении, белый крашенный потолок со следами любви и гибели мух. В комнате светло, солнечно. Постель моя на полу потому что жарко, но лежать удобно. С трудом выхожу из забытья и начинаю определять, где и кто.

Это наша дача. Деревенский высокий дом. Только непонятное тоскливое облако проникает вместе с памятью, словно старый сундук на чердаке открыл. Не, ну дача же? Деревня Стрельниково. Будто не был тут вечность, хотя вчера от милиции убегали и с болота вернулись. Желтый круглый стол посреди комнаты. В комиссионке покупали. А со мной что? Как не охота ко врачам ехать!

Я потянулся. Голова туманная, но не болит. Ладонями растер уши.

- Ну, ты как? - зашла с кухни мама, услыхав шевеления.

- Нормально. Только с памятью не так что-то. Все события как в перевернутый бинокль помню. Издалека.

- Немудрено после такого отравления. Напугал всех. Это вас в училище чем-то накормили. А возможно и диверсия. Американцы травят.

- Ма, ну какие американцы? На инфекцию еще можно подумать.

- Вот-вот, ее и запустили. Думаешь, вам скажут? Не тошнит? - она наклонилась и потрогала лоб, - температуры нет. А что не помнишь?

- Пока не пойму. Все вроде помню, но как-то не так. Будто сквозь вату, то ли со с мной было, то ли нет.

- Амнезия называется. Пройдет. Помнишь, папа Коля с велосипеда упал? Так два дня вспоминал, что было.

Еще бы не помнить. Дед подарил мне велосипед. Папа Коля перегнал его за тридцать километров через карьеры в деревню. А после отдыха посадил Витьку на раму, чтоб поехать купаться на пруд. Алюминиевое колесо не выдержало прыжка на яме. Отчим так треснулся, что действительно забыл, кто и что, только свое имя и знал. Почти как я сейчас. Долго колесо ремонтировали, до сих пор стоит с восьмеркой.

Я встал. Тут же потянуло в туалет. Немного шатаясь, привычной дорогой я попал в деревянный клозет во дворе. Организм чистило. В ящике из-под посылки торчали газеты. Я вытащил «Известия». Страницу с фотографией членов Политбюро Чебрикова, Земянина, Русакова, которые встречали в аэропорту какого-то африканского гостя, пришлось игнорировать. Потому что говорят, типографская краска вредная. Кусок с текстом смял и использовал.

И вышел на солнце.Воздух гудел. Носились стрекозы, пчелы, шмели и разные мухи. Вдохнул полной грудью аромат, который «хоть кусками режь». Вдали шумел лес с выступающей вперед раскидистой сосной. За нашим огородом поле льна. Уже отцвел, но кое-где остались голубые цветочки. Ветер слегка колеблет зеленое море.

Я похлопал себя по щекам. Дурацкое ощущение нереальности. Какое-то наслоение, как остатки дурного сна. Тяжелые душные миражи, так неуместные среди этой красоты. Я закрыл глаза и дотронулся поочередно пальцами до кончика носа. Пальценосовая проба уверенная. Ноги вместе, руки вперед, глаза закрыть. В позе Ромберга качает, но не падаю. Можно списать на слабость. Как бы еще наличие нистагма посмотреть? В зеркало неудобно. Маму попросить? Как ей объяснить, что такое нистагм?

Нистагм — если просто, ритмичное подергивание глаз при взгляде в стороны, вверх или вниз. Бывает при различных поражениях центральной нервной системы.

Дыхание задержалось. Какой еще нистагм?Я не должен знать таких вещей. А я не просто слышал. Выплыли образы в белых халатах, кафедра. И виды этого самого нистагма. Я потряс головой. Может, начитался книжек? А сейчас причуды памяти? Пойду чай пить срочно.

Я уселся за стол. От синего чайника из сервиза через дырочку в крышке поднималась струйка пара. Мама уже успела замесить тесто и пекла лепешки на электрической плитке. Почему то раньше я никогда не замечал, какая у нее ладная фигура.

- А где папа Коля и Витька? - огляделся я.

- Уехали в город на раннем. Витьке к школе ботинки смотреть. В конце месяца ничего уже не купишь.

- Ты такая молодая и красивая, - вдруг выдал я.

- Да уж, - мама улыбнулась, подошла и запустила руку мне в волосы, - ты оброс. Я думала, вас в училище постригут.

- Не предлагали такого. У меня волосы будут виться, как у тебя, если отпустить?

- Только если немного. Они другие. У меня, как проволока, а у тебя мягкие.

- А чего они черные?

- Не черные, а темно-русые. Так в папочку твоего, Михаила Алексеевича. Он такой же темный.

- Я сильно на него похож? Ты говорила, он дохлый.

- Некоторые черты лица еще похожи, глаза карие. А фигурадругая. Дед твой, мой папа, здоровый. Но ты и его перерос. Сколько сейчас весишь?

- Выступал в категории до восьмидесяти девяти килограмм, - вспомнил я секцию.

- Вот-вот. В той породе таких не было. В мою, значит, больше не в кого. Держи лепешку.

- А сейчас какое число?

- Двадцатое июля.

- А год?

- Ну уж, - заглянула она в глаза с беспокойной улыбкой, - совсем плохой что ли?

- Плохой.

- Восемьдесят первый. Не до такой степени уж ты больной, - с сомнением ответила мама, - или что?

- Да я же говорю, с головой непорядок. То глюки какие-то, то мысли дурацкие. Чего меня понесло в этот Череповец?

- Ну, не поступил и ладно. Не переживай. Ты же врачом хотел быть? Можно подготовиться и на следующий год попробовать.

- Сама говорила, никаких шансов. Туда конкурс, как в космос.

- А ты постараешься.

- Посмотри. У меня зрачки одинаковые? И глазные щели?

- Одинаковые. Ты меня пугаешь. Обычныезрачки. Какие щели?

- Никакие, - откусил я лепешку, - вкусно. Когда папа Коля вернется?

- Если успеют, то вечером. А тебе пока лучше в деревне побыть. За грибами сходишь. В глазах не двоится?

- Вроде нет.

- Почитай чего-нибудь на пробу.

Мама взяла с подоконника потрепанный томик. «Сердце хирурга» Федора Углова.

- Все нормально, буквы вижу, в слова складываются. Читал я его.

- Я тоже в юности читала. Углов уже старенький, семьдесят семь лет. Наверное, давно на пенсии и уже не оперирует.

- Еще как оперирует, - поднял я глаза, - и долго будет.

- Тебе плохо? - встрепенулась мама.

Я судорожно сглотнул не прожеванный кусок.

- Опять накрывает. Что со мной? Чушь какая-то лезет. А!

Я схватился за голову двумя руками. Будто мурашки в мозге забегали и защекотали. Вспышки света при закрытых глазах заставили замереть. Мама всполошилась, но чем она поможет? Только обняла за плечи и что-то говорит.

Через пять минут буря утихла. Краски прояснились. И память тоже. Я заново оглядел все вокруг.

- Что? Что с тобой? - тормошила меня мама.

- Со мной? Сейчас пройдет. Приступ. Перед глазами все замелькало.

- Ложись на кровать, полежи. Это от того, что не ел долго. Сейчас еще сладкого чая сделаю

Вечером буря снова накатила. В пору орать. Только на силе воли держусь и лишь дышу глубоко и часто. Призраки обретают смысл и плоть. Не хочу. Как это выдрать из себя? И очень имеет смысл обратиться к психиатру, если аминазин снимет этот ад. Я уже готов. На мамины предложения бежать звонить в город мотаю головой и шепчу: «Все нормально, сейчас пройдет».

Немного отпустило только к ночи. Я смог выпить чаю. Руки трясутся. Зубы стучат о край бокала, но взгляд и мысли стали твердыми. «Блин, - откинулся я на подушку, - а это не может быть шизофренией? Или очень даже может? Весьма характерные признаки. Навязчивые мысли, ощущение встроенности чего-то постороннего в сознание, ощущение другой личности в себе. Еще закупорка мыслей бывает, когда ничего думать не можешь. Шперрунг называется. Интересно, а вдруг медитация, это и есть искусственный шперрунг? А просветление лишь форма вызванной шизофрении».

Да какой, нахрен, шперрунг! Я такого слова не слыхал никогда.

С другой стороны, другие симптомы отсутствуют: на пустую болтовню не тянет. Бреда нет. Или все вокруг бред? Я лежу в психушке и брежу, что нахожусь дома. Вот на что это похоже. Пелевинщина какая-то. А это откуда? Инфекционная теория шизофрении? Это больше к развитию плода относится. После училища не я один заболел. Мама права? Секретный вирус? Сейчас голова взорвется!»

К утру страх безумия ушел. И я понял, что крыша уехала окончательно. Память выдает сюрпризы каждую минуту. Подавлять поток возможности нет. Самое простое, постараться пока не принимать близко.

Меня отправили за молоком. Дом наш на отшибе. Жителей в деревне две бабки и один дед. Дед Вася держит корову. Сена с выделенного колхозом покоса в двадцать соток выходит совсем мало. Так что приходится ему окашивать все ближайшие дороги, канавы и лесные опушки. Молоко у его коровы вкусное. Отдаем рубль за трехлитровую банку.

Коровы гуляют по деревне, как в Индии. Деревня огорожена околицей. Это забор из столбов и жердей. С одной стороны деревни есть калитка, с другой нужно перелезать верхом, для чего устроен приступок. Лазают ловко и бабки, и дедки. Есть ворота для проезда, но нужно вынимать жерди из ячеек. Везде лепехи разной свежести, которые мы собираем иногда для огорода.

В доме деда Васи некрашено. Простые самодельные скамьи, бревенчатые стены, подоконники. Только стол покрыт клеенкой. На нем стоит преемник «Океан». Моя мечта с детства. Можно на коротких волнах слушать «Голос Америки» и много других зарубежных станций на русском языке. Правда, их глушат. Но через треск разобрать можно. Дед наливает мне в бидон молока. Оставляю желтую купюру на столе.

К молоку нужен хлеб. Сегодня привоз. Пропустить нельзя. Всего два раза в неделю привозят. Рассчитывали, что папа Коля привезет, но теперь придется идти. Мама порывается сама, но я одеваюсь в синие шерстяные трико, майку, кеды и к двум часам иду в магазин.

До центральной усадьбы колхоза, деревни Чудиново, около двух километров по тропинке. Справа видны боровки картошки. Это хорошо. Можно поучаствовать в уборке. Десять мешков набрал, два тебе скинут у дома с трактора. Какой толк от овса, ячменя или льна? Изо льна, мама говорит, раньше очень вкусное масло делали. А сейчас семена кучами будут валяться по краю поля.

Миновал мостик через речку и вышел к площади перед магазином. Человек двести очередь. Бабки смотрят, как на врага народа. Хлеба может не достаться запросто. Дают пять буханок черного и два батона в руки. В очередь встают несколько человек от семьи. Набирают по пятнадцать, двадцать буханок. Потому что хлеб крошат коровам в пойло.

Я нашел крайнюю. Тетка ворчит: «Избаловались. При Хрущеве не было ни муки, ни белого хлеба. Макароны размачивали, чтобы испечь чего. Жили весело. А тут уж подождать не могут». Оглядываюсь. Разморенный солнцем и уставший от ожидания народ. Обсуждают местные новости. «Едет» - кричат мальчишки. На дороге одинокий столб пыли. Фургон из Большого Села. Дождались родимого. Мужики бросаются помогать в разгрузке. Минут через двадцать двери распахнулись навстречу толпе.

Продажа пошла довольно споро. Через час я попал в магазин. Пахнет свежим хлебом, резиной, прогорклым чем-то. На полках сапоги, консервы, бутылки с маслом. Оно только одного сорта: просто подсолнечное. Тягучее, зеленоватое, с белым осадком. Для меня это элитный продукт. Ум выдает, что белый осадок - это лецитиновый комплекс, самое ценное в масле. Антисклеротическое действие. Если из жаренных семечек, то там осадок коричневый. Хоть и пишут «Первый отжим». Не пригодно для лечебного использования. Нужен не столь первый, сколь холодный. Я возвел глаза к потолку с мухами: за что все это? Главное, не показывать виду.

Пять буханок черного по пятнадцать копеек и два батона по двадцать три растянули авоську. Прошу еще пару банок яблочного повидла. Изумительно вкусное, насколько помню. Пора обновить данные.

Рядом с магазином новый клуб. Я усмехнулся. Забавная история случилась пару лет назад. Приспичило по дороге в магазин. Я бегом добежал до клуба. Его уже открыли, и там должен быть туалет. Не разбирая дороги я все же добежал и плюхнулся на унитаз. И через несколько мгновений обнаружил, что окна в туалете витринные, в пол. И выходят они на площадь. Издержки советского дизайна интерьера. Моих похождений не заметили. В тот день привоз отменили, поэтому народу не было. Воды в унитазе тоже не было. Зато нашел старую газету в малярной краске и благополучно вышел из ситуации.

Кино тут дешевле, чем в Ярославле. Детский билет может стоить пять копеек, а не десять. Взрослый пятнадцать — двадцать, а не тридцать пять. Пару раз я заходил случайно на сеанс. Деревенские мальчишки добрые, никто не приставал. Наоборот, говорили, чтоб заходил бесплатно, так как кассир уже ушел.

На втором этаже библиотека, предмет моего постоянного интереса. Дальняя родственница заведует. Именно здесь я начал читать книги про индейцев.Как давно это было!

Дома мама смотрит настороженно. Не хочу ее пугать, и когда накрывает новая волна безумия, ухожу в огород или за деревню. Маме хочется поговорить, но я укладываюсь спать при первых признаках сумерек.

Как не старайся подавить очевидное, рано или поздно оно вылезет. Утром я проснулся «другой», с четким осознанием своей личности. Мне пятьдесят восемь, а не шестнадцать. И после таких метаморфоз обратно пути нет. Только сдаться психиатрам, и препараты превратят меня в овощ, чего я никак не желаю. Тем более с позиции нового понимания. Знания раскрываются, как архив. Приятно захватывающее щекотливое чувство даже заставляет смеяться, когда молодой мозг принимает информацию. Радость познания во всей красе. Есть еще не заполненные пробелы. Но вот он — я. Детали той жизни смакуются и осознаются. Я подошел к зеркалу. Ладонь протерла лицо. Ну надо же, здравствуйте, Александр Михайлович! А выбора действительно не было.

Что еще оставалось? Сам я себе дал оптимистичный прогноз — два месяца на ногах. Всегда надеются на лучшее. Точнее, не хотят верить в плохое. Но от этого оно хорошим не становится. Сначалабыли мысли, что затянулся банальный остеохондроз. Но оказались метастазы. Нужна операция. И многое чего другое, о чем я только слыхал.

Паники не было. Только трезвый расчет. Пугали мученья, но их можно избежать. Как писал Сенека: «Выгляни в окно. Твоя свобода внизу». Или что-то в этом роде. Я не сторонник самоубийства, но и шансов не видел. Даже на СВО не успею доехать. Столько раз приходилось быть свидетелем чужого горя. И вот, теперь сам в положении безнадежного пациента. Все будет обычно. Метастазы разрушат тела позвонков. В операции постараются отказать. Коляска. Боли и морфин для их снятия. Химиотерапия для успокоения. Конец от интоксикации. В чудеса я не верю.

Зато верю в отсутствие случайностей. После того, как бывшие коллеги и однокурсники с сожалением развели руками, я взялся за поиски клиники, где не побоятся связываться с такими пациентами.

Если вы когда-нибудь были на экскурсии в Костроме, то вспомнятся лосиная ферма, Иван Сусанин и Ипатьевский монастырь. Я тщетно пытался выстроить связь между этими достопримечательностями, но потерпел неудачу. До сих пор не понимаю, что поляки забыли на унженских болотах? Партизан на лосях ловить? Гиблое, как выяснилось, дело.

Однако, нужная мне клиника оказалась именно здесь. В рекламных проспектах обещали уникальные методики, уникальных специалистов и уникальные результаты. Причем поголовно. В телефонных разговорах выяснилось, что далеко не всем. Придется пройти обследования и серьезный отбор. А уж тогда они могут взять за такое безнадежное дело.

Довольно быстро меня пригласили. Жара выдалась сильная даже для июня. В машине начинало мутить, поэтому она осталась в гараже.На автобусе спокойней. Едешь, в окошко глядишь. Два часа прослушивания аудио лекций, и передо мной новые многоэтажки древнего города. От автовокзала предстояла пешая прогулка. Очень хотелось посмотреть город. Вроде, рядом живем, а довелось побывать только один раз, да и то в незапамятные времена.

Навигатор привел меня к дикому парку на задворках довоенных двухэтажек. Я уже скривился в ожидании подвоха, но новенькая дорожка из серой плитки вселила надежду. И действительно, среди зелени открылось квадратное здание модерновой архитектуры, совершенно здесь неуместное. Из пекла провинции я попал в деловую прохладу современной клиники. У меня забрали документы и велели ждать.

Красивая девочка в чистом белом халатике по ту сторону стойки дежурно улыбается, когда встречаемся взглядами. Обещает, что скоро позовут.

И тут словно ветер прошелестел. Захлопали двери кабинетов, забегали медсестры и врачи, вытянулась администратор. Из обрывков фраз понятно, что едет кто-то важный. Главный врач широкими шагами отмерял коридор. Администратор распахнула двери.

В сопровождении свиты вальяжной походкой хозяина вошел не кто иной, как друг студенческой юности Сергей Викторович Воробьев. Мало изменился. Лицо круглое, чуть с хитринкой, придавало сходство с обаятельным котом. Коренастая фигура теперь с пузиком. Ну, да у кого его нет в таком возрасте? Взгляд остановился на мне. Пауза узнавания.

- Саня? А ты что тут делаешь?

- Это наш пациент, - докладывает сбоку главный врач, - сейчас на прием пойдет.

- Эх. Ты посиди, подожди, - Сергей бросает мне, - я сейчас с делами разберусь и приду. Проводите АлександраМихайловича в кабинет, чаю там налейте или чего захочет. Саня, я скоро.

Администратор пошушукалась с кем-то. Меня перевели в прохладный кабинет. На вопрос, кто тут Сергей Викторович, ответили: «Владелец». Я выбрал натуральный кофе. Спина уже заныла, пора таблетки пить.

Друг - это хорошо. И это плохо. С четвертого курса нам внушали, что нельзя лечить знакомых и, тем более, родственников. Но он, вроде, не лечащий врач? Вдруг он все эти принципы помнит, и не будет мне никаких отборов? Поеду к себе обратно на химиотерапию.

Я сдружился с Сергеем в колхозе. Да, в те стародавние времена бесправных студентов отправляливосполнять потери в виде пьяных колхозников на трудовом фронте. И никто не возмущался такой эксплуатацией. Даже я. Это дань государству за бесплатную учебу. Подразумевалось, что при проклятом капитализме все учатся из последних сил в перерывах между работой уборщиком и посудомойкой. Причем, за огромные деньги. А мы получаем стипендию, бесплатно имеем все и должны быть вместе со страной в битве за урожай. К тому же, вылететь за любое вольнодумство можно на раз. Приходилось смело принимать трудности.

По завершении «колхоза» даже платили небольшие деньги. Поговаривали, что прилично заработать можно в стройотрядах. Но туда посылались другие институты. Нам доставались бескрайние поля картошки, моркови и осенняя морось. Все у медиков, не как у людей.

Наше поступление, как я сейчас понимаю, было еще одним бонусом того времени. После армии ты реально мог претендовать на учебу в институте, даже если ничего не знаешь. Тебя принимают на подготовительное отделение исключительно за тягу советского солдата к образованию. Конечно, есть вступительные экзамены, на которых нещадно режут бывших школьников, фельдшеров и медсестер. Но не дембелей.Я даже не посчитал свои ответы позором. Что взять с человека после двух лет дурдома? Я и в школе не блистал, а в армии и вовсе забыл все. На итоговом собеседовании комиссия выложила мой диктант с тринадцатью ошибками на одном листе. Председатель ласково спросила, буду ли я учиться?

Она знала, о чем речь. С первого дня учебы началась адская гонка на выживание. Полгода без сна, без минуты свободного времени. Такова цена шанса. Мы выжили. Нас натаскали чуть выше школьной программы. И экзамены сданы выше проходного балла. Серега был в соседней группе, и мы пересекались на лекциях, а в сентябре перед первым курсом вместе оказались в колхозе на картошке.

Нас разместили в заброшенной школе на старых ржавых пружинных кроватях. Выбитые окна мы заткнули фанерой. Часть девчонок отселили к колхозникам по избам. Подумать только, самой младшей первокурснице было пятнадцать! Восемнадцать — уже пожившая девушка.

Так получилось, что в этой группе после армии оказались только мы. И оба служили в РВСН. Было, о чем поговорить. Преподаватели назначили Серегу старостой, а меня замом. Порядок мы быстро навели. Обороняли студентов от местных, ругались с председателем из-за завтраков, выпрашивали молоко на фермах для больных, учили молодежь работать так, чтоб с нормой не обманули.

В октябре начался учебный подвиг в медицинском. Кто знает, тот поймет. Как обычно бывает у друзей, мы негласно соревновались. И вот тут я уступал. Есть такие энергичные люди, чьи способности не столько в учебе, сколько в понимании ситуации. Если для меня кружок при кафедре был лишь способом набрать очки для будущего распределения, то для Сереги это курятник, где он охотился на молоденьких ординаторш и ассистенток, чего-то доставал для профессора, заводил знакомства в отделениях.

Мы оба получили интернатуру в Ярославле, что было непросто в то время. Тогда еще была субординатура: шестой курс специализировался на хирургии, терапии или акушерстве. Так что после ВУЗа можно было сразу работать. Многих направляли на работу в районы без всякой интернатуры. Или в Коми АССР. Но занятия в кружке и выступления на конференциях сделали свое дело. Серега пошел на неврологию, а я на врача лечебной физкультуры.

Мы еще продолжали видеться. Вместе заканчивали курсы массажа, после которых я увлекся мануальной терапией. А сколько всего вместе пережито, выпито и охмурено! Потом связь стала теряться. Наступили девяностые. Он переехал в Москву. Я временно ушел из медицины.

И вот встретились самым странным образом.