Маскарад

I

Вампир Елистрат служил трагиком под псевдонимом Горин-Гореваньев в театре уездного города N.

Теперь же он сидел в ресторации «Пухов и сыновья» и свирепо глядел в ледяную ботвинью — благодаря кровавому цвету, то была единственная пища смертных, которую он приучился есть в видах конспирации.

Правда, таким манером Гореваньев упрочивал в обществе свою репутацию пьяницы и bohème, — кто же другой станет на святочной неделе, с мороза, угощаться ботвиньей.

Впрочем, репутация эта крепла за Елистратом сама собой, что бы он ни делал.

Против трагика сидел, оплетя ножки стула своими ножками, собственный его, Елистрата, фамильяр — театральный портной, сапожник и парикмахер Игнатий Качмарек.

— Что со мною, брат Игнатий? — в тоске вопрошал ботвинью Елистрат. — Неужели я теряю хватку?

Фамильяр помалкивал и подкреплялся холодной водкой и грибками, для чего ему, подлецу, не требовалось никаких усилий.

Сам он был то ли упырем, то ли оборотнем, не разберешь: перекидывался в нетопыря и высасывал по ночам беспризорных кошек. Елистрат подобрал его в Праге под Карловым мостом, а там какой только не водится чертовщины.

— Ведь то ли дело прежде, а? — бормотал Елистрат. — Помню, была у меня одна… невеста дожа венецианского. Что за женщина! Как спелый плод граната. «Amore mio! Addio per sempre!» — и так и брызнет… Палаццо, знаешь, этакая фата-моргана… лепестки… закат багровый…

Качмарек вздыхал:

— Да! Нет! Нет в этих новых женщинах ни тонкости, ни страсти.

История с невестой дожа была сомнительной. Дело в том, что для сцены Елистрат убавлял себе от человечьего возраста пять лет, а в своем кругу — прибавлял пятьсот. Вообще, многое прибавлял, но зато и сам себе верил.

В действительности он был укушен сорок лет назад в Бессарабии некоей Милицей Урбановной Закржевской — вдовой двухсот двадцати ротмистров, начиная с Ливонской войны. Помимо ротмистров, у Милицы Урбановны случались легкие увлечения, не относящиеся к кавалерии.

Елистрат, до того как сделаться вампиром, был простым и славным пехотным капитаном, охотником до виста и жженки. Но острый приступ байронизма, который переживают все новообращенные вурдалаки, закружил его и завертел, и выбросил, как обломок кораблекрушения, на берег дикий.

Очнувшись однажды в нумере третьеразрядной гостиницы, Елистрат недоверчиво подвигал свежевыбритой верхней губой, охлопал щеки — и осознал себя актером. Трагиком. С подписанным контрактом.

Служение Мельпомене оказалось подходящим занятием для вампира. Чтобы не привлекать к себе внимания, нужно было всего лишь не задерживаться в одном городе больше одного-двух сезонов, вовремя менять сценические имена да не слишком нравиться публике.

До сих пор всё это вполне ему удавалось.

Бледность и потусторонний огонь в очах сами по себе составили Елистрату трагическое амплуа и некоторое инфернальное обаяние. Но, будучи принужден всякий день до волчьих сумерек отсыпаться при занавешенных окнах, он никогда не репетировал, страшно врал текст и путал входы и выходы, отчего прослыл среди актерской братии заносчивым ослом, а между антрепренерами — человеком ненадёжным.

«Русский талант не может не пить!» — пылко соглашались, сами не зная с чем, сволочи рецензенты, которых трагик иной раз брал за пуговицу в буфетах, но потом всё равно норовили в печати обругать его побольнее.

В сущности, фельетонный образ заносчивого осла-трагика, пьющего горькую, долгое время целиком держался на одном Елистрате — подобно тому, как в одном театре римские легионы в «Цимбелине» изображал один-единственный пожарный, которому наказали начистить шлем и бегать побыстрее.

Излишне говорить, что ни водки, ни воды вампир в рот не брал.

Да и актер из Елистрата был не такой уж плохой. Он имел воображение, за тридцать лет в искусстве составил на искусство кое-какие взгляды и много добра сделал уж тем, что, произнося: «Олень подстреленный хрипит, лань, уцелев, резвится» — не пытался изобразить ни лань, ни оленя.

II

Женщинам Елистрат нравился чрезвычайно, — и они ему тоже, хоть и несколько по-другому.

В лучшие времена дамы и барышни, выпитые Елистратом, тотчас рассыпались в серебристую пыль, как смятые бабочки-капустницы. Но в последние годы испепеляющая сила его проклятого дара пошла на убыль, и Елистрату приходилось уже беспокоиться о сокрытии бренных останков, что было весьма досадно.

А недавно с Гориным-Гореваньевым произошло сокрушительное, невообразимое фиаско: последняя выпитая им жертва совсем не умерла, а, похворав с неделю, уехала в Петербург и поступила на Высшие женские курсы.

Что бы там ни говорили о вампирах, Елистрат не был бессердечен и потому не мог ее с этим не поздравить. Но неудача раздирала его грудь так, как не сумел бы осиновый кол.

В тот вечер Елистрат не поехал к себе на квартиру и охотиться тоже не мог. Вместо этого он вернулся в театр, напугал там старичка сторожа, отослал фамильяра величественным жестом, напоминавшим убиение комара роялем, и заночевал в декорациях Парфенона.

— На кур-р-рсы поступила! — рычал вампир неразборчиво, как издыхающий лев, если бы львы могли рычать ямбом. — Как могла она со мной так поступить! Девчонка!..

III

Но забыться сном вампиру было не суждено, равно как и сторожу. Не прошло и получаса, как шаркающий старичок с лампой отыскал Елистрата в его гнезде из императорского пурпура и, весь дрожа от негодования, произнес:

— Мусью Гореваньев! Вас спрашивают-с!

Волоча императорский пурпур за собой, смурной Елистрат прошел за сцену — и увидел в темноте коридора закутанного до ушей незнакомца в черном плаще и треугольной шляпе. На боку его болталась шпажонка, а общий вид был зловещий — или просто окоченелый.

Елистрат поморщился.

— Ну? — спросил он.

Вместо ответа незнакомец отвесил поклон, подал трагику черный конверт, украшенный серебряной звездой, и пятясь шмыгнул в пожарный выход.

После одного приключения в Самарканде, и еще одного — в Самаре, Елистрат не очень-то любил получать конверты от замаскированных посланцев. Но тут он вспомнил о зимнем бале-маскараде, который устраивал у себя N-ский крез — лесопромышленник и бумажный фабрикант Чертохватов.

Богач Савва Чертохватов был филармон и театрал, часто устраивал в своем доме увеселения то во французском, то в итальянском вкусе, и приглашал на них артистов и музыкантов — задавать тон.

На нынешнем маскараде делали к тому же благотворительный базар и подписку в пользу Воспитательного дома. Елистрат с горечью вспомнил минуту слабости, в которую он, не желая считаться врагом человечества, взял у актрисы Ратмировой подписной лист, выложил двадцать пять рублей и пообещал участвовать в каких-то шарадах.

Собственно, вампир полагал, что он уже благополучно отделался от бала, но это оказалось не так просто.

У Чертохватова были три дочки на возрасте — Лидочка, Липочка и Лизочка, тоже артистки, музыкантши и покровительницы искусств. Вампир страстно ненавидел их всех.

Конверт со звездой был от старшей, Лидочки.

«Что это Ратмирова говорит, вы к нам не едете? — сердилась в присланной записке она. — Без вас всё развалится. Бросьте эти штучки, иначе мы с вами враги на всю жизнь!».

«Ну вас к чорту! Не поеду», — подумал трагик. Но уют пурпурового гнезда был разрушен мыслями о женских курсах. Махнув рукой, Елистрат восстал, кликнул фамильяра и через полчаса уже поворачивался перед зеркалом, запахнувшись в широчайшую альмавиву. Ибо вампиры отражаются в зеркалах, как и всякая другая материя, только получаются в них неважно.

— Вот и славно, вот и развейтесь, — приговаривал Качмарек, оглаживая щеткой лионское сукно. — Барышни эти — пфуй, сущее зелье, а все-таки пригодятся про черный день.

— Ты все об одном, — отмахнулся повеселевший Елистрат. — А впрочем, пусть трепещут! Подай-ка треуголку да маску венецианскую, бауту. На маскараде я сойду за Казанову. Да извозчика мне, братец, сыщи не облезлого!

IV

Почти все балы и вечера в доме Чертохватова носили звание «домашних» и «семейных», что обыкновенно означало не более двухсот человек гостей.

Горин-Гореваньев, а также Ратмирова и первый любовник Левкоев попали в этот избранный кружок благодаря тому, что каждый вечер изображали на сцене знатных особ.

К тому же вне сцены Елистрат был увлекательный кавалер — куда там Левкоеву, бывшему семинаристу.

Дом, разубранный для маскарада, встретил вампира бездной роскоши и вкуса, какую только может явить чертог провинциального набоба. Воздух был насыщен влажными тропическими испарениями. Парадная лестница уставлена была антиподическими растениями в кадках; в их зарослях тут и там притаились цветные фонарики. Бронзовые люстры освещали бальную залу сотнями свечей, но так, чтобы в углах все же таился полумрак. В глубине залы журчал искусственный водопадец, обложенный мхом и усаженный чучелами фазанов.

Музыканты играли хор рабов из «Набукко». Танцы еще не начались, но гости уже коловращались, разряженные самым фантастическим образом.

Вампир хотел было смешаться с толпой, но был атакован тремя грациями в шелковых полумасках — барышнями Чертохватовыми. Все они были одеты в развевающиеся газовые одежды и прелестно убраны искусственными цветами, перышками, стрекозами, ягодками и невесть чем еще.

— Мосье Горин, вот и вы! — закричала Лидочка. — Наконец-то! Но что это! Почему вы не костюмированы?

— Шевалье де Казанова явился, привлеченный слухами о вашей красоте, — наобум ответил Елистрат бархатным голосом и светски изогнулся.

Барышни нетерпеливо запрыгали, как китайские мячики на резинках.

— Какой еще Казанова? Вам не сказали разве, что маскарад называется «Торжествующая Церера»? — воскликнула Липочка.

— Виноват? Церера? — пробормотал вампир.

— Ах, ну да! Мы разыгрываем мифический сюжет о Церере, ее дочери Прозерпине и так далее, — объяснила Лизочка. — Скоро весна, богине плодородия недолго осталось томиться в подземном царстве, понимаете? Лидия — Церера, Липочка — Прозерпина, я — Помона…

До чего же с вами трудно, подумал вампир. Какая Прозерпина? Святки же. Лили бы лучше воск да бросали башмаки за ворота, а я бы вам в зеркале явился.

— Понимаю, — сказал он вслух. — Почел бы за счастье быть вашим Плутоном, и, будь в моем распоряжении царство…

— Да нет же! — перебила Лидочка. — Плутон — папенька! А вы — томат!

V

Баута, как известно, хороша тем, что в ней можно свободно есть, пить, говорить измененным голосом, а также незаметно скрежетать зубами.

— Боже мой, Горин! Вы должны у нас представлять один из даров Помоны, моих даров! — топнула ножкой Лизочка. — Протанцевать в полонезе…

— Придумала! — обрадовалась Лидочка. — Это ничего, что вы не в костюме. А ну снимите маску! Бледны как смерть, хорош томат… Мы вас загримируем, а вы будете надувать щеки!

Когда через четверть часа вампир Елистрат вывалился из задних комнат, где гости наводили на себя последний маскарадный лоск, лицо его было измазано красной краской, а треуголка украшена кошмарным зеленым плюмажем из креповой бумаги.

Это была уступка со стороны Лидочки: сначала, раз уж томат приплыл к нам из Америки, она хотела нарядить Елистрата в индейские перья.

В груди вампира разливалась живительная ненависть.

Не зря съездил, думал он про себя. В такие минуты чувствуешь себя живым.

VI

Между тем веселье разгоралось. Хозяин дома, ласково улыбаясь, расхаживал среди гостей в тоге поверх фрака, в бараньем шлеме и с двузубым жезлом в руке. Оркестр, держась Верди, перешел на увертюру из «Бала-маскарада».

Елистрату представили его пару по несчастью, то есть по овощному полонезу — Морковку. Это было щуплое, малорослое создание лет восемнадцати, в большой шляпе с таким же зеленым плюмажем и с букетом мелкой тепличной каротели у корсажа.

Осторожно заглянув под шляпу, вампир увидел веснушчатый нос, стальные глаза и такой ворох медных кудряшек-пружинок, будто бы кто-то выстрелил в часовой механизм.

«Enchanté, mademoiselle», — бормотнул Елистрат и получил в ответ отточенный книксен.

Маскарадные знакомства должны быть таинственными, но Липочка Чертохватова заранее шепнула трагику, что Морковка — это чья-то там кузина Pauline, иначе Поликсена, которая только вчера приехала в N-ск из Полтавы.

— Отчаянная эта Pauline, проехала тысячу верст одна! — ширила глаза Липочка. — Она сирота и, говорят, богачка, но теперь дела ее отчего-то расстроились, наш папенька будет улаживать их. Ей мы тоже придумали костюм на скорую руку. Правда, забавно вышло? И к лицу!

Натурально, к лицу. Девчонки хотели посмеяться над бедной рыженькой сироткой, подумал вампир и положил себе после окончания контракта в N-ске непременно выпить хоть одну из мерзких барышень. Вот только с которой начать, с Цереры, Помоны или Прозерпины?

В ту же минуту произошло нечто такое, что заставило Елистрата забыть обо всех барышнях на свете.

VII

Среди гостей ему почудились — ах, если б почудились! — его давние заклятые враги: граф Марамуреш и баронесса Эрдей.

С полным презрением к торжествующей Церере граф был одет турком и маскирован огромным накладным носом, а баронесса — наряжена в испанский костюм с черной кружевной мантильей.

Но под любой маской Елистрат узнал бы отвратительно-грузную фигуру графа и жуткую, кукольную красоту баронессы.

— Кто это? — спросил он убегавшую Прозерпину.

— О, это папенькины гости. То ли венгерцы из Валахии, то ли наоборот, валахи из Венгрии. Стр-р-рашные богачи!

Между вампирами, как и между людьми, случались распри. Иные из них были вполне вздорными, другие — такими же старинными и почтенными, как спор соседей-помещиков о правах на какую-нибудь Жабью Балку.

Но гости, так внезапно омрачившие Елистрату la partie de plaisir, были из тех, с кем никто не хотел связываться.

VIII

Это были вампиры совсем не того рода, что Елистрат, угодивший в дети ночи от глупого сердца, — но древние как мир существа, чье происхождение было так же темно, как их чувства и поступки.

С незапамятных времен копошились они во тьме, словно ублюдки, недоеденные Кроносом, не ведая ни правил чести, ни привязанностей, ни страстей. Один только голод.

Нетрудно догадаться, что эти кровожадные создания исстари находили себе привольное житье в России, пользуясь крепостным правом и удивительной географией: до Бога высоко, до царя далеко, три года скачи, не доскачешь.

Тот же Елистрат был вурдалак с правилами — верней, прежде чем вурдалак, он был офицер, и ни за что не стал бы питаться кровью существа зависимого.

Древние же вампиры не стеснялись ничем. Упромыслив себе имение в несколько сотен душ где-нибудь в медвежьем углу, такой упырь век сидел там, наливаясь, как таежный клещ или трактирный клоп, да еще и пользовался почетом от соседей.

Когда же, Божьей и монаршей милостью, позорные цепи рабства пали, потревоженные клопы повели себя по-разному.

Одни устремились к своим собратьям в Америку, где, в общем-то, поспели к шапочному разбору.

Другие в слепом бешенстве принялись опустошать целые деревни.

Прежде чем состоялся бы непоправимый скандал с полицейским расследованием и применением регулярных войск, вампирам умеренного толка пришлось унимать пожар, отбросив всякую умеренность.

В этой войне сложили головы многие славные, по мнению нашего героя, ребята.

В этой войне потерял Елистрат и свою беспечную Милицу, которая с двух рук палила из пистолетов, лучше него держалась в седле и для завершения образа курила трубку-калабаш.

Вампиры вовсе не бессмертны, как думает народ от пылкого воображения и веры во все плохое. И убить вампира не так уж трудно — как говаривала Милица, на всё есть манера.

Древние тоже понесли урон; а те из них, что уцелели, надолго исчезли, затаились, растворились в ахероническом мраке, породившем их.

IX

Шпага Елистрата была отнюдь не бутафорской, и сейчас капитан пожал ее эфес, как руку верного друга. Вспомнил он и о палке со спрятанным кинжалом, работы одного хотинского молдавана, — о палке, которую оставил в передней. Добираться до нее, пожалуй, некогда.

Двое против одного — расклад невеселый. Но и не скучный. «Ведь мы играем не из денег, а только б вечность проводить», — подумал вампир стихами и надул щеки.

В тот же миг оркестр грянул полонез, и Елистрат, взяв курс за двумя горемыками, представлявшими горох и тыкву, повел вперед свою даму.

Кузина Морковка, бедняга, казалась подавленной.

— Итак, мы дары Помоны? А я охотно бы умер с вами в одном салате, — пошутил вампир, чтобы ее ободрить.

— Скорее, мы бы с вами встретились в борще, — хладнокровно ответил голос из-под шляпы. — Впрочем, вот сейчас и умрем.

Они вышли на середину залы.

Краем глаза Елистрат заметил, что турок и испанка так и пожирают его глазами.

«Приятен я на вкус. Меня зовет любовным яблоком француз. И мне так рад Мой краснокожий брат. Так кто же я? Томат!» — с апломбом подал вампир стишки, полученные от Лидочки.

«Собой я украшаю суп. И кто меня не любит, просто глуп. Недаром рифма мне — „любовь“. Но кто же я, друзья? Морковь!» — звонко продекламировала кузина Поликсена. В отличие от тертого Елистрата, ее так и перекосило.

Проделав нужные фигуры, вампир пришвартовал барышню к диванчику у стены и снова ощутил некую смесь досады и любопытства. Но это тоже было некогда.

— Хотите мороженого? — спросил он.

Барышня, глядя рассеянно, отвечала невпопад:

— В котором часу теперь светает?

— Около десяти, — удивился вампир.

— Мороженого? Да, благодарю. Здесь так душно!

Ишь ты, поди ж ты, думал Елистрат, лавируя между гостями. Счастье твое, что настал мой последний час, а то показал бы я тебе… морковка!

Долго разыскивать неприятеля не пришлось. Встав в тени у колонны, вампир почти сразу почувствовал спиной ледяное дыхание злобы.

Злоба за левым плечом была ледяной, как шартрез, а злоба за правым — как выдолбленная зимой могила.

— Я скучал, — сказал Елистрат не оборачиваясь, и уточнил: — Не по тебе, Марамуреш, старая образина.

Ответом ему были два утомленных вздоха.

Звук справа был как шипение питона, а слева — как вздох пресыщенной страсти.

— Чему обязан? Чего вам надо? — спросил Елистрат, хотя вопрос, как и ответ, не имел никакого значения.

- Уйди с дороги! — зашипело справа.

— Уйди с дороги! — прошелестело слева.

— Ну что за крайность, господа… А впрочем, выйдем на воздух!

X

Среди застывшего сада выгибалась подковой ампирная колоннада, недурно приспособленная для драматических сцен, а больше ни для чего не приспособленная.

Летом Горин с Левкоевым, уступив просьбам общества, представляли здесь поединок Гамлета и Лаэрта.

Сейчас место действия, озаренное светом бальных окон, показалось вампиру Елистрату недостаточно зловещим. Деревья стояли засахаренные инеем. А сторожевые львы, с бульдожьими мордами и бульдожьих размеров, были увенчаны казацкими шапками из снега и в них имели неподобающе залихватский вид.

Да и сам он хорош был сейчас, прыгая по сугробам, придерживая шпагу и увязая в снегу карнавальными шпорами.

Оружие было Елистрату необходимо — таково было его злосчастное офицерское свойство.

Но всерьез вампиры бьются между собой только ударами собственной злобы.

Баронесса Эрдей была от природы слишком весела, чтобы смертельно злиться. А злоба графа Марамуреша стала теперь такой тяжелой, что он с трудом носил ее сам. Но вдвоем, чувствовал Елистрат, они могли бы расплющить его прямо в бальной толпе, и весьма желали этого.

Только неодолимая склонность вампиров к эффектам заставила их торчать меж заиндевелых колонн, дожидаясь условленной встречи.

Стало быть, никакой внезапности на стороне Елистрата быть не могло, и вообще всё это было унизительно.

Взгляд древнего вампира парализует волю жертвы, да и простому кровососу от него не по себе. Елистрату никогда не нравились эти черные, без белков, глаза.

Как есть гагатовые пуговицы. Ишь, уставились. Слишком, слишком уверены в себе, это хорошо…

Не додумав мысли, вампир Елистрат взлетел по ступеням и, еще вынимая шпагу, ударил первым.

XI

Он вложил в этот удар всю ярость, которую когда-либо испытал: грозу под Ахалцихом, оборону Баязета, укус, полученный от Милицы, и ее гибель, публику-дуру, антрепренеров-мошенников, Лидочку, Липочку, Лизочку…

Получилось недурно. Древние отпрянули, зашипели, их лица будто оплавило жаром. Но в следующее мгновение они уже оправились и ударили в ответ.

Злоба графа Марамуреша оплела и сдавила Елистрата кольцами. Теперь он не мог двинуть и пальцем, шпага упала в снег.

Злобу баронессы вампир ощутил как поцелуй, и поцелуй этот выпил из Елистрата всю радость, которую он прежде знал: от милых впечатлений детства до совершенных пустяков, вроде новой альмавивы.

Теперь Елистрату было очевидно, что сукно плаща не лионское, а выработано во Владимирской губернии — да и какая, к чорту, разница?

Баронесса улыбалась кукольным ртом.

Ясно увидев всю мерзость своего анафемского существования, вампир Елистрат успел обрадоваться тому, что оно скоро закончится. Затем и эта радость погасла.

На бои между вампирами никогда бы нельзя было продавать билеты: они незрелищны и решаются в считанные минуты.

Вот и теперь всё уж было решено, как вдруг появилась Морковка.

XII

Она стояла в облаке пара, высоко подняв фонарь.

— Оставьте этого человека! — прозвенел голос полтавской кузины. — Обернитесь и взгляните в лицо смерти!

Какого человека, удивился Елистрат и вдруг почувствовал, что смят, отброшен и свободен.

Граф и баронесса невысоко воспарили над землей и устремились к малахольной барышне, на лету выдвигая клыки.

Ну нет, пронеслось в мозгу Елистрата.

Остатком сил он ударил снова — и сам не поверил, до чего славно вышло. Воздух загудел от жара. Елистрат раз видел, как горела степь, так вот было похоже.

Баронесса и граф одинаково завизжали, бросили барышню и взмыли в воздух.

Елистрату впервые удалась такая стена невидимого огня. Оставалось только держать ее, стиснув зубы. Зубы жаль; были отличные.

Вампир не сразу заметил, что Морковка, нет чтоб валяться в обмороке, делает пассы руками и нараспев читает по-французски нечто драматическое, вроде монолога Ифигении из Расина.

Тут же он с изумлением понял, что эта белиберда помогает ему.

Граф и баронесса взвились ещё выше и вдруг разлетелись в стаю ворон. Вороны разбрызнулись в летучих мышей, а мыши — обернулись вихрем черного пепла.

XIII

Пепел оседал на снег жирными хлопьями. Загадочная кузина Морковка тоже осела прямо в сугроб и хлюпнула носом.

Елистрат заметил, что она дрожит и одета в пустяковую бархатную пелеринку.

Сам он никак не мог бы ее согреть, но мог укрыть плащом, что и проделал.

— Что это вам вздумалось? — укорил барышню Елистрат.

— Вы не человек, — обвиняюще произнесла Морковка. — Вы один из них.

— Натурально! Я вампир. Вас что-то смущает?

Морковка засопела.

— Я должна была почувствовать.

— Пустое, — утешил ее Елистрат. — Все провинциальные трагики глядят упырями, а тут еще этот грим… Ну а вы-то кто такая, прелестная колдунья?

— Я-то? Истребительница вампиров!

Вампир поперхнулся.

— Серьезно? Вот чудеса! Погодите, прежде чем вы снова приметесь за свои пассы, я хочу знать подробности.

Барышня улыбнулась отчаянно.

— Я принадлежу к древнему роду, который по одной линии сродни графу Дракуле, а по другой — графине Эльжбете Батори, — объявила она. — Согласитесь, что это не такой уж фокус: в той части Европы все друг другу родня. И всё же через это злосчастное родство мы считаемся знатной вампирской фамилией. Но мои богобоязненные предки никогда не гнались за такой честью. Наконец один мой пращур, сподвижник доброго господаря Валахии Константина Брынковяну, порвал всякие связи с вампирами и насмерть разругался с родней. Именно насмерть, потому что прожил он после этого недолго. И с тех самых пор вампиры преследуют мой несчастный род. Хуже всего, что среди них… среди вас распространилось поверье, будто бы наша кровь обладает необычайной притягательностью и чуть ли не волшебной силой…

— Постойте, так вы Ангел! — воскликнул Елистрат. — Из семьи Ангел, хочу я сказать? Но почему же я не чувствую в вас ничего особенного?

Барышня глянула с холодным изумлением и вздёрнула нос.

— Простите, я имел в виду, что не жажду вашей крови. Хотя много о ней слышал, и только хорошее! Но продолжайте!

— Извольте. Я мало помню моих родителей. Еще ребенком меня спрятали в отдаленном монастыре в Нормандии, где я и воспитывалась под чужим именем до пятнадцати лет. А потом они нашли меня — граф с баронессой. Показав подложные документы, они назвались моими опекунами и хотели взять меня из монастыря. Мне посчастливилось дважды: первый раз — когда удалось бежать, и второй — когда после долгих скитаний я попала в дом мосье де Мильвуа, который и обучил меня истреблению вампиров.

— Это какой же Мильвуа? — спросил Елистрат. — Тот столетний старичок в Париже — химик, ботаник и прочее? Да ведь он из наших!

— Уже нет! — глаза барышни разгорелись. — Мосье де Мильвуа — большой ученый, он много работал и нашел способ избавиться от пагубного пристрастия к крови.

Вампир ущипнул себя за отсутствующий ус.

— Вот как? — проговорил он. — Выходит, на всё есть манера?..

А девица продолжала:

— Мой учитель посвятил бы жизнь борьбе со злом вампиризма. Но он слишком немощен, и потому ему наследую я.

— И скольких моих собратьев вы уже развеяли по ветру? — полюбопытствовал вампир.

— Эти двое — первые, — призналась барышня Ангел. — Я бежала от них через всю Европу и никак не могла решиться принять бой…

— До сегодняшнего вечера? Понимаю.

— Что вы понимаете? — возмутилась Поликсена и наконец-то вскочила на ноги. — Я просто устала убегать.

Вампиру Елистрату вдруг сделалось очень весело.

— Мы ничего не почувствовали друг к другу. Вы не находите, что это судьба?

— Нет, не нахожу, — отрезала Морковка. — Но… ах, теперь я не знаю, что мне делать.

— Зато я знаю, — сказал вампир. — Вы хотите меня истребить — прелестно! Не возражаю. Мне тысяча лет, это, знаете ли, бремя. Но прежде давайте все-таки раздобудем вам мороженого, а лучше чего-нибудь горячего. И вы мне расскажете про старину Мильвуа. Как он? Что у него за диета?..

Когда Томат и Морковка вернулись в залу, там уже бросили танцевать и разыгрывали серебряный самовар в пользу бедных.

(Конец)