Маски долой

Это мама предложила закрыть меня в библиотеке. Она сказала, что книг всё равно никто не читает, а обогревать весь такой дворец мы не можем. Только это был не дворец. Мама рассказала мне потом, что здесь когда-то жили серьёзные люди, и они тут устраивали заседания, тренировались и делали ещё много секретных штуковин. Теперь здесь жили мы. Тогда мама ещё разговаривала со мной, теперь уже нет. Доктор Марик говорит, что на мне так сказалась внутриутробная радиация, но когда я у него спросил, а где у меня утробы, он рассмеялся и сказал, что у мальчиков их нет. Как же я тогда заразился от этих утроб радиацией?

В библиотеке было очень холодно, но мама сказала ничего с ним не случится у него же шерсть, но всё же мне дали длинное такое пальто. Вокруг было очень-очень много книг, и некоторые даже с картинками. Я доставал их, разворачивал и смотрел. Читать я не умел. Я помню, как папа говорил зачем его учить он и до десяти не доживёт, но я дожил. А вот папа не дожил. Он умер от живота.

Мне нравилось в библиотеке. Там были длинные коридоры, по которым можно было шумно бегать, а ещё – залезать на стеллажи и там тоже шумно бегать. Выходить наружу мне строго запрещалось, а еду мне приносил доктор Марик. Он очень интересовался мной. Просил показать то шею, то уши, то хвост, а однажды, когда у меня прорезались когти, он два дня просидел со мной в библиотеке, просил их выпускать и всё рисовал что-то в своём блокнотике.

Зимой у меня появились Обязанности. Одной обязанностью было разгребать ночью снег, чтобы люди могли ходить и жить. В библиотеке было разбито несколько окон, и в них тоже надувало снега. Его я тоже убирал, хотя меня никто об этом и не просил. Ещё я иногда копал ямы. Небольшие такие ямы, потому что когда я задумывался о своём всяком и рыл большие, то на меня потом кричали. Из окна я потом видел, что люди кладут в эти ямы других людей, а затем закапывают. Те люди, которые лежали в ямах, почему-то совсем не возмущались, из чего я сделал вывод, что они, в общем-то, и не против. Зато те, что стояли наверху, кричали, плакали и иногда даже падали и так, упав, и стояли потом.

К нам часто приходили другие люди – они выходили из снега и долго стояли у ворот, выкрикивая просьбы. Тогда доктор Марик и Ефим Сергеевич выходили на них посмотреть, и если люди им нравились, то они их впускали. Почти всегда после этого новые люди приходили в библиотеку посмотреть на меня. Смотрели через дверь, в окошко – а я тогда прыгал на стеллажи, проводил когтями по камням, вытягивался во весь рост и бегал по стенам. Наверное, им нравилось – они ахали, хватались за голову, вскрикивали и очень шумели. Некоторые даже кормили меня, кидая в окошко маленькие кусочки мяса. Я эти кусочки поднимал, отряхивал и съедал. Тут везде мыши, и их какашки есть не хотелось вот прям совсем.

Когда зима почти закончилась, и можно уже было спать, усевшись на подоконник, к нам вышло сразу много людей. Их было почти столько же, сколько и нас, но они были грязные, тощие и очень много детей было. Доктор Марик очень долго спорил с Ефим Сергеевичем, но всё же их впустили. А потом на площади все закричали, забегали, и стали тыкать пальцем друг в друга, а больше всего – в детей. Одни кричали, что этих надо выгнать, а другие кричали, что этих надо к нему. Одна женщина прижимала к себе двух детей, и всё спрашивала к кому, к кому? Кто-то ткнул в меня пальцем, люди подняли головы, и я подумал, что надо их удивить и встал во весь рост на подоконнике и выпустил когти и немного побегал, и женщина тогда закричала, а другие стали отбирать у неё детей. Мне почему-то стало неприятно, я спрыгнул с подоконника, вскарабкался на стеллаж и, достав одну из любимых книг, стал рассматривать в ней картинки.

Через несколько минут я услышал голоса за дверью. Говорили шёпотом, но я всё равно услышал. А если сожрёт спрашивал один голос, а другой сказал да и чёрт с ними пускай жрёт вот и узнаем. А потом они открыли дверь и втолкнули двух детей. Я подумал, что они хотят посмотреть на меня, и стал бегать по стенам, а те закричали и стали бить кулаками в дверь и просить их выпустить. Тогда я подошёл к ним поближе. Это были две девочки, абсолютно одинаковые, и у них совсем не было глаз, а только лоб – и сразу потом нос. Я никогда таких не видел. Вы кто спросил я. Они не отвечали, а забились в угол, держась за руки. Я пожал плечами и полез на стеллажи. Девочки всё сидели в своём углу и сидели, аж до самой ночи. Потом принесли еду, и они поели. Я не стал спускаться, чтобы они опять не кричали. Было странно, что они были без глаз, но ни разу ни на что не натолкнулись и всегда знали, где я нахожусь – их безглазые лица поворачивались ко мне при любом шевелении, хотя когда я убирал когти, я двигался ну прям очень тихо.

Как же я удивился, когда, проснувшись утром, я увидел, что они читают! Они держали книгу в руках, водили пальцем по строкам и одинаково шевелили губами. Вы умеете читать спросил я, спустившись, а они вздрогнули. Не подходи к нам! Да я и не собирался. Ты умеешь говорить? А вы умеете читать? Умеем, а тебе чего? А ничего. Я забрался обратно на стеллаж. Ну и читайте, больно оно мне надо, тоже мне. Тогда они как будто посмотрели друг на друга, хотя я не уверен, потому что глаз у них всё ещё не было. Тебе почитать, говорят? А можете, спрашиваю? Но не так, чтобы они поняли, что мне очень хочется, чтобы почитали, а как будто бы мне всё равно. Тогда они стали водить пальцами по строкам - и читать вслух. Это было интересно. Даже интереснее, чем бегать по стеллажам или охотиться на мышей.

С этого началась наша с ними дружба. Они читали мне вслух любые книги, которые я им приносил. Оказалось, что самые интересные – это книги без картинок, а где картинки – там было очень об умном, об оружии или об лечении ран. Я не понимал многие слова, но они мне объяснили. Синхронность, близнецы, мутация. Это было очень интересно. У меня, оказывается, тоже была мутация, а всё от того, что я был в маме, когда была Война. Они тоже были в маме, но их мама работала на больших людей, не высоких, а больших, как бы внутри они были большие, а не снаружи, вот такие дела. И эти большие люди увели маму под землю почти сразу. Там они и выросли, их очень изучали и много людей их учило. Они сказали, что меня бы там тоже изучали и учили, и я бы не был таким глупым.

Больше всего нам нравились страшные истории. Я раньше не знал, что такое вампиры, оборотни и призраки, а теперь вот узнал. Оказывается, в мире много чего страшного существовало, хотя Олеся и говорила, что всё это выдумки. Соня и я считали, что это может очень быть, и спорили с ней. Я, кстати, очень быстро стал отличать их. Когда они держались за руки, Олеся держалась левой, а Соня – правой. Это было потому, что Олеся была правшой, а Соня – левшой. Это было странно, оказывается, у них одна рука была сильнее, чем другая, представляете? У меня всё было одинаково сильное, даже ноги. Даже хвост. Олеся была молчуньей, а Соня любила поговорить. Олеся была, кажется, чуточку умнее Сони, хотя мне ли судить. Так мы и жили. По ночам я продолжал убирать снег и грязь, рыть ямы, а ещё – носить воду и рубить дрова. Днём же мы читали.

Совсем уже весной, к нам привели Птица. Его нашли в лесу, когда пошли за дровами. Он был совсем маленький и вовсе не умел говорить, а всё тело было покрыто редкими перьями, хотя лицо было самое обыкновенное, разве что глаза косые. Он скидывал одежду, которую ему давали, и бегал по библиотеке голым. Птиц поселился на угловых стеллажах, где сделал себе гнездо. В начале он везде гадил, но Олеся с Соней несколько дней с ним работали, как они это называли, и он стал гадить в ведро. Он даже выучил несколько слов, самых простых, стал откликаться на Птица и согласился носить штаны, хотя от обуви и куртки всё равно отказывался. Доктор Марик сказал, что у девочек талант к воспитанию, и что все учёные прежнего мира не смогли бы добиться такого за три коротеньких дня. Потом он посмотрел на меня и вздрогнул. Что с тобой такое спросил он. Что с твоими зубами? Они растут ответил я и раздвинул губы. У меня и правда росли новые зубы, поверх старых, толстые и длинные, два сверху, два снизу. Не понимаю, кого ты больше напоминаешь, обезьяну или собаку, сказал доктор Марик и на следующий день принёс мне маску. В этом ты будешь теперь выходить сказал он. Я согласился, хотя Соня и сказала, что это не маска а намордник. А у нас пакеты ответила Олеся, и что? Они действительно надевали шапки из газет на всё лицо, когда выходили, но выходили редко, им не разрешали, потому что они не могли как я много и сильно работать. Птиц никуда не выходил, да и не хотел. А летом к нам привели ещё двоих – но эти были особенными, хотя Олеся и сказала, что они, наоборот, обычные. Она сказала, что они с синдромом, и это не от радиации, как у нас. Они были старше нас, но совсем глупые, и лица у них были смешные, как будто сплющенные. Они теперь работали со мной, и работали хорошо – оба были большими и сильными, хотя одна была девочкой. Теперь Олеся и Соня часто читали им, но не страшилки, а книжки с картинками – про оленёнка, волшебников и прочее такое. Страшилки мы читали только когда мальчик с девочкой засыпали. Мальчика с синдромом звали Коля, а девочку – Настя. Мы их очень жалели, и даже подкармливали их – кушали они, кстати, много.

Тем временем внизу произошли перемены. Людей стало много, и они теперь много копали, но никого не закапывали. Копали они с самой весны, и теперь вокруг библиотеки было много всякой травы, которая росла на земле аккуратными квадратиками. Олеся с Соней объяснили мне, что это еда, и я обрадовался, потому что раньше мы ели всякую гадость. Мне-то ничего, но девочки очень страдали. Люди всё больше поглядывали в сторону библиотеки и чего-то шептались. А затем они взяли меня на охоту. Раньше я только рубил с ними дрова, но теперь мне позволили охотиться. У тебя хороший нюх спросил Ефим Сергеевич. Очень. А ты чувствуешь какое-нибудь животное? Чувствую. А ты можешь привести нас к нему? Тогда я побежал, а они за мной. Но они бежали медленно, поэтому животное я догнал первым. Потом мне сказали, что это лось, но я подумал, что это бычара - так было в книжке нарисовано. Тот попытался убежать, и я схватил его за ногу. Он дёрнулся, и я случайно разломал её, а он начал кричать и биться. Я попытался зажать ему рот, но не рассчитал силы, и оторвал ему голову. Только тут я обнаружил, что мои когти выдвинуты, а я и не заметил, как это произошло. Наверное, от того, что я был очень возбуждён. Наконец, прибежали и остальные и стали охать. Ничего себе сказал Ефим Сергеевич и очень странно посмотрел на меня. Ты можешь сделать такое ещё несколько раз?

Мы вернулись домой, нагруженные мясом. Я нёс лося и вовсю улыбался. Правда, перед тем, как войти, на меня опять надели мою маску. Люди выбегали на улицу, ахали и смеялись. Они никогда не видели столько мяса за раз, может быть, только самые старые. Этим вечером устроили праздник, развели костры и жарили мясо. Ефим Сергеевич сказал, что теперь у нас всегда будет достаточно еды. Я ел тоже, но мне было грустно. Наконец, я подошёл к доктору Марику. Чего тебе, парень? А можно Олеся с Соней тоже придут? Доктор Марик задумался, а затем махнул рукой. Веди.

Олеся с Соней вызвали в людях некоторое волнение. Их мало кто видел – они, в отличие от меня, не прыгали, и не бегали, когда в дверь кто-то смотрел, а прятались. Мать их умерла на вторую неделю как прибыла к нам, потому что очень кашляла. Девочки сели рядом со мной, и держась за руки, стали кушать из своих тарелок. Я в первый раз видел, как они кушают из тарелок, и мне очень понравилось. Они были прямо как принцессы из тех книжек, что мы читали Коле и Насте. Я бы и их позвал тоже, но доктор Марик сказал, что нельзя, потому что они могут объесться и умереть. А потом девочки вдруг зашушукались тихо-тихо. Я бы мог прислушаться, что они говорят, но не стал, потому что это не вежливо. Девочки мне это в самом начале объяснили. Затем они встали и подошли к одной женщине. У вас болит живот сказали они. Та испугалась, но кивнула. Тогда они начали говорить ей, что надо было сделать, но я ничего не понял. Все замолчали. Женщина испуганно посмотрела на доктора Марика. Тот подошёл к ней, что-то пощупал, попросил показать язык и сказал как я не заметил. Тогда девочки подошли к какому-то мужчине и сказали, что ему надо отрезать палец. Тот завозмущался и стал кричать, но доктор Марик заставил снять его ботинок и тоже закричал. И давно это у тебя? Девочки стали ходить между людей и что-то им говорить. Люди пугались, но слушали, а доктор Марик качал головой и всё повторял это чудо, это чудо!

С этого дня мы зажили по-другому. Каждый день теперь к нам приходили люди и разговаривали с девочками. Они приносили нам еду, одежду и разные штуки, которые я не понимал. Доктор Марик тоже теперь приходил, и забирал с собой девочек, а те забирали с собой меня. Мы приходили к людям, которые лежали на столе, и они начинали их лечить. Доктор Марик очень был рад тому, как девочки останавливают кровь. С вами и зажимы не нужны говорил он им. Я не понимал, что они делают, но ямы я теперь рыл гораздо реже. Все стали нас уважать. Их стали назвать госпожами. Какая-то женщина вырезала из дерева их безглазые лица и продавала за еду всем желающим, и всё больше людей их носило с собой, эти лица. А однажды девочки, шедшие впереди меня, вдруг остановились и, смеясь, показали мне на её столик. Смотри, это же ты! Где я? Да вот же! И я действительно увидел себя, точнее своё маленькое деревянное лицо, с торчащими ушами и четырьмя клыками. Что, и покупают спросила Олеся ту женщину и та важно кивнула. Конечно покупают. Охотники покупают и мужчины, которые хотят женщин. Девочки захихикали и посмотрели на меня, и я тоже посмеялся с ними, но честно говоря не понял, зачем мы смеёмся. Пока мы шли к очередному человеку на столе, я всё вращал головой, и, наконец, увидел одного мужчину, разделывающего кроликов с моим лицом, висящим у него на груди. Тот поднял руку и помахал мне, я ответил тем же.

Всё лето и осень я охотился по несколько дней в неделю. Мог бы и больше, но Ефим Сергеевич сказал, что мы будем не успевать складировать добычу, что бы это не означало. Девочкам часто предлагали жить в разных других домах, но они всегда отказывались. Библиотека наш дом, повторяли они всё время. Мы всё так же читали истории с картинками для Коли с Настей, всё так же читали ужастики по ночам. Даже Птиц иногда спускался к нам, чтобы послушать, хотя мне казалось, что он ничего не понимал – потому что он часто залезал обратно на самом интересном моменте. Осенью, когда похолодало, я вдруг заметил, что один из сопровождавших меня охотников, идёт в такой же маске, как и у меня. К зиме такие маски носили все охотники. У некоторых на них было что-то написано, у других были нарисованы клыки. Такие маски стали носить даже дети, играющие у нас под окнами. Мне всё это очень нравилось, потому что теперь я больше не копал ямы и не убирал грязь. Соня сказала, что я теперь символ. Символ – это что-то вроде буквы, только обозначает сразу много вещей. Ты помог им выжить говорила она. Сами они теперь носили какие-то накидки, которые называются шаль. Олеся объяснила, что это тоже символы. Мы должны отличаться сказала она. Вы и так отличаетесь удивился я.

Эта зима была не то, что другие. Доктор Марик сказал, что мы наконец-то превратились в сообщество. Мы теперь не выживаем, мы живём сказал он, и я ему поверил. Зимой я охотился редко – мяса было достаточно. Теперь я стал учиться читать. Мне пришлось учиться, потому что девочки теперь часто были заняты – зимой все подряд кашляли. Мои зубы выросли ещё больше, и стали слегка загибаться. Когти тоже подросли, и это было плохо, потому что я теперь не мог полностью их спрятать, и пришлось ходить без обуви всегда. Вначале было холодно, но я быстро привык. Зимой к нам опять потянулись новые люди, и Ефим Сергеевич сказал, что хорошо, что база находится на отшибе, а то бы людей было больше. Места внутри не хватало, и девочки приказали строить дома за стенами. Их послушались, и к весне там стояли три небольших деревянных домика, одной стороной прижимающиеся к стене. Девочек теперь часто слушали, потому что они были очень умные. А ещё они тоже выросли, причём выше они почти не стали, но выросли спереди и сзади. Я заметил это только весной, когда они стали ходить без курток. Они стали очень красивыми, и теперь всегда ходили без масок – просто однажды сняли их, ни у кого не спрашивая разрешения, и никто не посмел им возразить. Я же стал больше. Моя шерсть загустела, кисти и ступни раздались вширь, плечи развернулись. Я был теперь вдвое больше, чем любой другой мужчина, и ел тоже много. Мы с девочками придумали новую забаву – они залезали ко мне на плечи, и я прыгал по стеллажам и стенам, заставляя их визжать от страха. Только в эти моменты они превращались в тех двух девчёнок, с которыми мы читали по ночам страшилки. А теперь мы уже не читали. Работы у них было невпроворот, и они очень уставали к вечеру, чтобы ещё и читать. Коле с Настей теперь читал я. Читал я плохо, и многих слов вообще не знал, но им всё равно нравилось.

Однажды я нашёл книжку, в названии которой было слово, которое меня заинтересовало. Книга была про праздник, на котором все были в масках, но под одной из них была сама Смерть, и в конце она маску снимала. Я не понял, зачем смерти нужна была маска, и почему беда наступила только тогда, когда она маску сняла. Я спросил об этом девочек, но те лишь отмахнулись, сказав, что это метафора. Твоя охота ведь тоже начинается с того, что ты снимаешь маску? Но я всё равно ничего не понял.

Как-то к нам вышел человек. Он был не такой, как другие, я это сразу понял. Он сидел на лошади, в руках держал ружьё и улыбался. Пахло от него кровью, причём человеческой, но никаких ран я на нём не увидел. Он представился Алексеем и быстро стал уважаемым человеком. Он много где побывал и многое мог рассказать о мире. Он поведал, что о нас уже многие слышали, что люди знают про селение людей и мутантов, и что все боятся людей в намордниках и рассказывают о них небылицы. Сказал, что во всех других домах таких, как я и девочки сразу убивают. Он сказал, что рано или поздно они придут убивать и нас. Их много и они опасны, сказал он. Все вам завидуют. Он знал много военного дела и предложил помочь. Девочки сказали, что пока здесь живу я, никто не осмелиться на нас нападать. Пуля всех найдёт, улыбнулся Алексей. Его послушали. Люди стали возводить какие-то укрепления и рыть подкопы, чтобы можно было сбежать или ударить в спину. Алексей выбрал два десятка человек и назначил их сильными бойцами. Он часто учил их стрелять из оружия, и теперь гремело не только на охоте. Мне не нравился запах от выстрелов, но я молчал.

Алексей стал ездить и на охоту тоже. Он всё смотрел на меня, но я не понимал, о чём он в такое время думает. Однажды он подарил мне ошейник с верёвкой. Это чтобы мы от тебя не отставали пояснил он. Ефим Сергеевич и другие заворчали, но он их убедил. Мы теряем время, пока следуем за ним, а теперь можно будет загонять лося вместе, и не придётся потом собирать его по частям. Все согласились. Ошейник натирал, но я быстро привык. Когда об этом узнали девочки, они очень разозлились. В начале они накричали на меня. Ты человек, а не животное кричали они. Не позволяй им этого. Но что я могу сказать, я же в наморднике? Так сними свой дурацкий намордник! Но вы же носит свои дурацкие шали! Мы сами выбрали свои шали, а намордник на тебя силой надели! Затем они пошли к Алексею чтобы накричать и на него, но выяснилось, что мужчины создали свой военный совет и девочек туда не пускали. Это не женское дело сказал Алексей, а Ефим Сергеевич его поддержал. Лечите людей, девочки, а войну оставьте мужчинам. Девочки очень разозлились. Мы прошляпили, сказала Олеся. Надо что-то делать, сказала Соня. Я не понимал, что им так не нравится, но теперь они больше времени проводили со мной, что было очень хорошо. Мы всё больше говорили. Они пытались наставить меня на свой путь истинный. Почему ты больше не носишь пальто? Мне не холодно. Люди носят пальто. Это потому, что у людей нет такой шерсти, как у меня. Это неприлично. Я ношу штаны, это прилично. У тебя след от ошейника. Ну и что, может вскоре та женщина и ошейники начнёт продавать. Поверь мне, нет, никто не захочет по своей воле носить ошейники.

Ко всему прочему, заболела Настя. Доктор Марик сказал, что с такими это часто бывает. Они долго не живут сказал он. Девочки пытались её выходить, но как-то ночью она всё равно перестала дышать. Я слышал, как девочки плачут, наблюдая, как я рою для Насти яму. Когда мы опускали её вниз, я вдруг увидел на её шее изображение с нарисованными девочками. Смотрите сказал я. Она носит ваше лицо у себя на шее. Девочки опять заплакали. Тогда я просто зарыл Настю молча.

Все вокруг теперь стали раздражительными. Мы редко запускали новых людей, потому что Алексей сказал, что нас и так слишком много. Бойцы в моих масках стояли на стенах и вглядывались вдаль. Все ждали войны, но война всё не шла. Я теперь редко охотился. Алексей и Ефим Сергеевич держали меня внутри стен на случай нападения. Алексей предложил посадить меня на цепь, но тут уж все дружно сказали нет. Я, подумав, тоже отказался. Моим домом была библиотека. Я всё время думал о той книге, где все люди носили маски, и Смерть тоже. Я не понимал, как это маска могла скрыть Смерть. Моя маска ведь не могла меня скрыть – меня всё равно узнавали. Уж Смерть-то должны были узнавать в любой маске!

Девочки ходили грустными. Теперь не только их, доктора Марика и Ефима Сергеевича называли на вы, но и Алексея. Он воспринимал всё, как должное, и много шутил. Девочки вступали с ним в споры по любому поводу, даже когда он был прав, и это многие видели. Девочки понимали, что так они только заставят людей сильнее его уважать, но ничего с этим поделать не могли. Сильнее всего они спорили из-за меня, особенно, когда Алексей решил поставить на меня седло. В конце концов, он уступил, но седло всё ещё лежало у библиотеки, и я частенько ловил себя на мысли, а не примерить ли мне его. Девочки, наверное, поняли мои мысли, потому что как-то утром они взяли его и унесли куда-то далеко.

Приближалась зима, а значит, скоро должны были опять пойти люди. Девочки настаивали на том, чтобы впускать их, Алексей говорил, что нужно выстрелить в двух-трёх, и тогда они перестанут ходить. Нужно было в тебя выстрелить вырвалось у Олеси. Никогда не поздно улыбнулся Алексей. В итоге решили впустить тридцать человек, а остальным предложить селиться у стен. Надо было строить дома, а не заграждения сказала Соня. Но её никто не послушал.

Алексей предложил устроить праздник в честь наступающей зимы, и все согласились, даже девочки не стали спорить. Я тоже праздновал, и, приспустив маску, ел мясо. Когда все насытились и разошлись по домам, ко мне подошёл Алексей. Хочешь поохотится спросил он. Ночью? Ты же видишь в темноте. Последняя охота перед зимой, парень, тебе будет полезно. Я согласился.

Он не стал надевать на меня ошейник. Я бежал впереди, а он ехал на лошади сзади. Когда мы заехали в лес, он попросил меня остановиться. Стой сказал он. Я повернулся. А зачем тебе столько оружия, удивился я. Действительно, оружия у него было очень много, две сумки. Знаешь что это спросил он и показал мне какую-то штуку. Это ружьё? Нет. Это пистолет, он тише ружья, сказал он, и стал в меня стрелять. Я взвыл и попытался убежать, но он всё стрелял. Я упал, но затем поднялся и понёсся в лес. Было больно, в голове и спине. Он выругался и выстрелил в меня из чего-то большого, да так, что я опять повалился в снег. Дальше я бежал на четырёх, и он в меня не попал. Убежав далеко, я остановился и заплакал. Мне было очень больно, а кровь заливала глаза. Я выпустил когти и стал вытаскивать из шкуры пули. Большинство из них не смогли её пробить, но одна вошла в плечо очень глубоко, и я не смог её достать. Со лба свисала полоска кожи от пули, которая отскочила от черепа, и ещё одно ухо у меня было перебито. Я стал думать, что же мне теперь делать. Почему он в меня стрелял? Чем я провинился? Я думал долго. Больше всего меня мучил вопрос, знали ли об этом девочки. В конце концов, я натянул свою маску и поплёлся обратно. Может быть, если они увидят, что мои зубы прикрыты, они меня простят? Шёл я долго – у меня болело всё тело. Когда впереди показался дом, я удивился тому, как ярко он освещён, а потом ветер донёс до меня запах пороха, гари и крови. Дальше я уже бежал.

Перед стеной валялись люди, много людей. Все в масках, но я сразу понял, что некоторые из них – ненастоящие. Их сделала не та женщина, что делала у нас маски, эти были подделкой, морды на них были страшные и кривые. Все три дома за стеной сгорели дотла, и оттуда отвратительно пахло горелым мясом. За стеной кричали и хохотали, что-то горело. Пройдя вдоль ограды, я обнаружил Птица. Его скинули со стены, но высота была небольшая – и он лишь переломал ноги. Дальше он пытался ползти, но его расстреляли из оружия, и теперь он не шевелился, а всё вокруг было в его крови. Я увидел наши секретные ходы, которые были раскопаны кем-то с внешней стороны, и понял, что люди, которые напали, знали о них. Алексей, понял я. Это был Алексей, он забрал оружие, увёл меня в лес, и рассказал людям, как пробраться за стену. А затем я вспомнил про девочек, и моё сердце на секунду остановилось. Я оскалился, чувствуя, как трещит, разрываясь, намордник, и тогда я когтями сорвал с себя ошейник. Больно больше не было. Сверху закричали – они меня увидели, и я бросился вдоль стены. Ворота, кричали они. Держите ворота! Да, подумал я, с ходу взбежав по стене до самого верху. Держите и дальше свои ворота.

Я пронёсся по стене словно сама Смерть. Они стреляли в меня, но попасть не могли. Ночь, ставшая им укрытием, помогала скрыться и мне. Я был точно тень, бегущая на четырёх лапах. Люди успевали лишь открыть от удивления глаза – а я уже нёсся вперёд, оставив их позади почти без горла или совсем без руки. Огня, кричали они. Дайте огня! Но я дал им крови. Они дрогнули, и я слышал, как они раскрыли ворота и побежали из города в ночь. Я нёсся к библиотеке, возле которой нашёл лежащего на земле доктора Марика с простреленной головой. Двое без масок выбежали прямо на меня, бухнули в меня из ружья с перепугу, прямо в ноги - и я, зарычав от боли, раскидал их в стороны по кускам.

Он ждал в библиотеке, прижимая к себе Олесю, прикрываясь ей от меня. Соня лежала рядом, с разбитыми губами и слепо шарила по полу руками. По отдельности они были слепы, я давно это понял. Алексей был испуган. Дай мне уйти и тогда я отпущу её. Я молчал. Я ждал. Пистолет в его руке дрожал, прижимаясь к Олесиному подбородку.

А затем из темноты позади него вышел Коля и ударил его по спине сложенными руками. Закричав, Алексей обернулся, навёл на него пистолет и дважды выстрелил. Коля опустился на колени и умер. Будто спать прилёг. Алексей вновь повернулся и хотел прижать пистолет к подбородку Олеси, но лишь испачкал её своей кровью. Только тогда он увидел, что руки-то с пистолетом у него уже нет, зато есть я и моя пасть.

Знаешь, что это такое спросил я, нависнув над его лицом. Это мои зубы. Это больно.

Я был рад, что девочки не держались за руки. Я не хотел, чтобы они это увидели.

В эту ночь я вырыл много, очень много ям. Мы закопали доктора Марика и Птица, и Колю, и даже ту женщину, что продавала лица девочек. Ефим Сергеевич выжил, но лишился руки – та совсем обгорела. Девочки всю ночь лечили раненых. Без доктора Марика делать это было сложно, но, как оказалось, они многое успели понять или выучить, наблюдая за ним.

Я же забрался на крышу библиотеки, осмотрелся - и увидел, как мало нас осталось. Я увидел, как вокруг все испуганы, и как все, даже девочки - смотрят на меня вверх. Я думал, что им сказать, чем им помочь но ничего не придумал. Тогда я схватился покрепче за железную штуку, торчащую вверх, поднялся на лапы - и заорал, завыл на небо. Раз, другой. третий. И тогда девочки снизу, а следом за ними - и все остальные, стали тоже выть со мной. И в этом всеобщем крике и вое была и грусть, и радость, и смерть и победа. Прямо как во всех хороших книжках, что мне читали девочки.

Тогда я прыгнул вниз, прямо с крыши своего дома - и оказался среди своей большой семьи. И девочки стояли. держась за руки, и смотрели - я это точно знал, прямо на меня. Я не знал, что они во мне увидели - но, видимо, что-то совсем новое, потому что я никогда прежде не видел, чтобы они так улыбались.

И тогда я понял, что не хочу, чтобы они надевали маски. Я хочу, чтобы они постоянно мне улыбались.

Той же ночью выяснилось, что и они хотели того же самого.