Маскресенье

— Урааааа! Маскресенье!!!!!

С этими криками начался мой «обычный» выходной день. За словами на меня налетел ураган в лице любимой доченьки... Хотя... Настёнка и обычный... Странное сочетание.

— Ух, – выбило из меня дух, и вдавило поглубже в подушку.

Но и эта глубина не спасала от Настенашествия. Моя кроха обладала патологической тягой ко мне. Так было всегда, сколько я её знала). Нрав её проявился задолго до её «появления на свет». «Если она чего хочет, этого хочет Бог», – сказала как-то одна из её бабушек. Неуёмная, неугомонная, но такая родная и любимая моя Настёнка.

Второй жертвой её страсти и обожания был её старший братишка, мой рассудительный Алёшка. Наверняка он уже так же был разбужен её криками и обнимашками. Но он же, чтобы «откупиться» и сдал меня, рассказав ей про мой выходной.

Настёнка, которую и в садиковские будни было поднять легко( только разбуди!), при словах «мама выходная», становилась совсем неуправляемым шквалом, ведь мама вся её! Поэтому в воскресенье и в праздничные выходные дни у нас наступало «маскренье». Но вдруг этот ураган – торнадо и домотрясенье в одном флаконе привлек к себе вид из окна. Заоконье манило... И Настёнка уже стояла припав к стеклу курносиком и открыв ротик от выдоха:

— Снееееег.

И тут же посыпалось, наверстывая секунду тишины:

— Маааааа! Лёееееш! Снег! Сколько навалило! Там лужи замело! И дорожки! И машины! Лёшкаааа! Пошли снеговика лепить, мам, дай морковку! Где моё ведёрко, лопатка? Маааам! Санки! Достань санки, и коньки! Лёшка, ватрушку бери. А Новый год скоро? И бабушку Люду с дедой Ваней надо позвать, она обещала приехать на Новый год!..

Она всё щебетала, щебетала... А мы с Алешкой просто обязаны были всё запомнить и выполнить в точности, а ещё желательно «уже»...

Накормив всех быстрым завтраком(а какой ещё возможен завтрак, если там «Снег!!!»), мама наседка и курятник собрались на прогулку очень быстро(всего-то сорок минут! Мигом, я бы сказала, мамочки хоть одного дитятки отлично меня поймут!). Отвлеклись только на Алешку — уроки оказались не сделаны, но было дано обещание всё быстро и хорошо исполнить после прогулки. И вот долгожданная УЛИЦА! Детвору я завела на площадку. Выдала Цэ У: «со двора ни ногой», и получив два кивка отвернувшихся и уже забывших о моём существовании, деток.

Теперь вот хочу в магазин забежать за продуктами, пока есть свободная минутка. Ха! Хочу! – Надо! Я же хорошая мама/жена/хозяюшка, я теперь всё «хочу», что «надо». И постирать, и прибрать, а уж как я посуду мыть хочу!!! За уши не оттянуть! С такими мыслями я пошла в магазин, оборачиваясь на площадку проследить, где детвора. Только выйдя со двора я выключила маму и увидела снег... О! Первый снег, это же как открытая форточка в детство! Запах свежести, скрип снега под ногами, первый снежок... – и конечно же зазевавшейся мне за шиворот! Из арки раздалось писклявое:

— Ой, — голосом похожим на Настенкин.

— Бежим, — голосом похожим на голос её брата!

И убегающие сапожные пятки засверкали за угол дома... Обругав себя вороной, удивилась той меткости, которой где-то обучились эти бесенята( и кто их этому научил?) Побежала отлавливать снеготеррористов. Дальше было много визгу, радостных и не очень криков. Иногда мне казалось, что у меня не двое детей, а пять или семь. Алёшка у меня тоже не тихоня, просто это на фоне Настюхи он спокойный, а так очень живой, по характеру, мальчишка, а может и Настёнка бойкая благодаря ему? И в кого они такие? Папа их тихий, рассудительный, и даже чуточку инфантильный человек. Как говорится: «когда что-то спросишь – всегда ответит!» Угу. Тогда получается, что ребятки-то в меня, больше пенять не на кого. Хе – хе. Сейчас прямо лопну от гордости! Бах! Снова снежок вернул меня на землю. Однако, пора мне! Негоже проигрывать мелкоте. Да и мокрята рискуют разнести весь снег, докопаться до центра Земли, там промокнуть, замёрзнуть и пиши – пропало! Делаем строгую маму, ещё раз напоминаем про то, что со двора уходить нельзя, и в магазин!

Сразу оговорюсь: не в моих правилах оставлять надолго детей на площадке без присмотра, но там уже прибыло пополнение в виде друзей – подруг чадушек и их родителей, да и пора приучать к ответственной самостоятельности. Не век же под юбкой держать. Ближайший магазин не обладал миниатюрностью размеров, поэтому там я подзависла минут на двадцать точно! Впереди рабочая неделя, а муж всё ещё в командировке. Закупалась продуктами основательно, на неделю, в целях экономии времени. Меню недели в голове уже сформировалось, потому, как в стишке:

-картошка,

-капуста,

-морковка,

-горох,

-петрушка и

-свёкла, и

-йогурты, ох!

-И масло закончилось,

-сыр был не плох,

-печеньки на полдник и

-яблок,

-а так же творОх... - Приговаривая и похихикивая добралась до кассы. Всё, с миром продуктов и магазинов покончено! Полные сумки, даже в карманах вкусняшки на сюрпризики детворе. Пора забирать снежных мокрозябликов домой для просушки. «Сделаю доброе дело, – хмыкнула я, чтобы отвлечь себя от тяжести пакетов,– отогрею каких – нибудь двоих, глядишь, и угадаю своих, а если нет, то завтра поменяемся с кем-то из родителей».

Во дворе даже не удивилась обилию детворы. День был в разгаре, снег разобрали еще не весь, ветра нет, морозец едва пощипывал щеки, скорее, дразня, чем прогоняя.

Настёнку я увидела издалека, а снежный мини – человечек Алёшка никак не отыскивался. Все в снегу, куча мала просто перекатывалась по детской площадке никак не желая показывать мне моего сынулю. Но внезапно на помощь пришла Настёнка:

— Маааа! Алёшка за другом побежал!

— Что значит побежал? – Опешила я.

Подошедший Валера, папа Настёнкиной подруги Ники и по совместительству, сосед по дому, он постарался успокоить меня и объяснить обстановку:

— Привет, Лен. Ну, Тимка, одноклассник Лёшки, выбежал, плакал кажется, Алёшка к нему побежал, но не успел перехватить, и побежал за ним. Он отпросился, до соседнего двора, не волнуйся, сейчас вернутся оба! Наверное.

Ну, я вроде и не волновалась. Наверное. Только холодом каким-то щеку царапнуло. Ветер поднялся что-ли?

Повалил снег. Я стояла посреди двора. Настёнка убежала по своим важным незаконченным делам. А я стояла, забыв про пакеты в руках, и задрав голову, смотрела на снежную круговерть, которая будто закручивалась бесконечной бездной, и казалось, что снег летит не вниз, а вверх. И будто и я лечу вслед за ним.

— Ленок, – окликнула меня моя мама, – ты чего?

Настёнка уже кружилась вокруг неё, рассказывая, что вот снег выпал, что уже теперь совсем скоро Новый год и...

— Алёшку жду.

— Алёшу? А где он?

Оглянулась мама.

— На качелях, наверное, в соседнем дворе, с Тимофеем. Сейчас схожу, заберу его пока в ледышки не превратился. А вы со снегурочкой домой идите уже, не ждите нас, пакеты захватишь?

Проводив их взглядом, повернулась, охватывая взглядом двор и все входы – выходы из него, Алёшки так и не было. Это мне уже не нравилось, почему так долго?

— Заболтался. Наверное, – опять выхватил мой взгляд Валера.

— Уроки пора учить,– вроде как сердито уточнила я. Признаваться, что волнуюсь было как-то стыдно.

— Мама, а папа меня в снег бросааал! И Алёшку потерял! – вырвалась, почуяв слабину Ника и унеслась ябедничать к своей маме. А вот, не надежный мой страж, «отпросившись» у своей жены, вдруг побежал со мной, чем меня сильно удивил, видно и он понимал, что Алёшка как-то неоправданно долго бегает до соседнего двора.

«Ага, – злорадно подумала я, – чтобы не выслушивать от жены, сбежал».

— Пойдём, найдём Алешку, а то холодает что-то!

Действительно, холодало. Поднявшийся ветер стал более колючим. Пастораль тихого дня улетучилась. Это север, детка!

Дальнейшее для меня слилось в один сплошной кошмар. Алёшки в соседнем дворе не было! Там не было вообще никого! Не нашли мы его и в следующем, и у магазина, и в нём. Не было его и у школы, садика. Его не было нигде!

Валера, тоже за время беготни (а мы уже бегали по дворам), спал с лица. Он даже перестал меня поддерживать и проникался моим волнением всё больше и больше. Иногда мы звали Алёшку, спрашивая редких прохожих, не видели ли они мальчика... Паника меня стала охватывать накрывая всё больше и больше. Слёзы уже лились. Я не могла даже себе ответить на вопрос, «почему так паникую», да я его даже себе задать боялась. Но внутри меня росло огромной лавиной понимание – случилась беда! И она только растёт! Я не успела!

На слова Валеры:

— Мы его сейчас найдём!

Я даже не нашла сил ответить. Алёшка! Мой Алёшка! Уже вечер, а я не могу найти своего сына! Его нет. просто нигде нет! Я уже плохо соображала где я, С Валерой мы давно разделились, чтобы охватить больше дворов. По пятнадцатому или сотому разу.

— Лена, остановись! – Окликнул меня Валера. Он спокойно стоял у магазина и курил ожидая меня, – мне сказали, что видели Алёшу, мы почти его догнали, он вон туда шёл! Сказали, синяя куртка, шапка с белым ромбом, он с другом был, с Тимкой, всё сходится! Это он, заноза такая, его увёл так далеко! И на кой им туда?

— Так чего стоим, надо же их догонять!

— Да там они, – махнул он рукой в сторону арки, будто потеряв весь интерес к поискам, – двор глухой, сейчас догоним.

Я была вымотана уже до изнеможения, но отметила несуразность. Валера стоял уже спокойный. И никуда бежать-то и не собирался. Устал от поисков? Успокоился? Мозг соображал плохо, и я просто пошла к арке, на которую указал мне мой странный помощник. Меня подстёгивало неясное чувство тревоги, оно накатывало снова и снова. Странно, но новость про то, что Алёшку видели вот только что, буквально десять минут назад не успокоила, а наоборот напрягла. Или напрягло место? Это странно, но я практически не понимала где я. Только непоправимость свершившегося меня прибивала к земле, ноги тяжелели с каждым шагом. Чего я боялась там увидеть? Кажется – беги! Но я боялась, что уже поздно.

Войдя под полукруглый свод арки( полукруглый? – мысли мотались, как в киселе где-то на задворках), я и сама, будто завязла в вязкой субстанции. Это, знаете, как когда вы во сне пытаетесь от кого-то убежать, или кого-то догнать, а движения, как в воде. Я сплю? Я на миг замерла, ущипнула себя, нет, не сон. А было бы так здорово проснуться и...всё хорошо, все дома! Но ничего не происходило. Только сердце било набатом в ушах. Вроде, во сне сердце не слышно.

«И ладони не рассмотреть», – подумала я, разглядывая линии своей жизни. Ага, прямо в темноте арки.

Я двинулась дальше и снова, почувствовала себя, как муха в киселе.

«Странно, почему так тихо?» Так я и текла сквозь эту арку, кажется прошла целая вечность! А выход был всё так же далеко, но мне стало казаться, что я вижу «путеводную нить». Я верила – она ведет туда! Ведь мой путь вёл меня туда. Я должна дойти, если я хочу увидеть Алёшку. И я пробивалась сквозь и вопреки! Рассудок жил только мыслью, что я должна найти сына! Меня ничего больше не удивляло. Мне казалось, что я пробираюсь сквозь эту арку неимоверно долго! Да сколько там её? Где же конец этого арочного проёма?

И вдруг я вылетела из него! От внезапного изменения моего состояния, от исчезновения державшего меня непонятного поля, я пролетела по – инерции ещё шагов десять и растянулась на траве!

Траве? Лето? Да, вокруг было лето. Я в непонимании, оглянулась на арку – никакого киселя, просто круглый проём и тихая зимняя улочка за ним, вон даже вроде Валера всё так же стоит и курит у магазина... А тут...

Тут мне будто звук включили, а заодно и мозг. Лето, трава, вокруг светит солнце, бегают и гомонят дети, девчонки и мальчишки, в летней одежде. Голоса просто оглушили радостными возгласами со всех сторон. Казалось, они везде, и сверху, и снизу тоже они. Я в непонимании обвела взглядом то место, куда я вылетела. Не так – Место. Летний двор, слева от арки хлебная лавка на колёсах, которые заросли травой, она давно уже будто вросла в землю. Продавца нет, только полки и всякая снедь.

Прямо передо мной стройка, сваи, блоки. Не хватает только котлована и забора. Да и стройка какая-то неприметная, странная. За стройкой ввысь уходит пологая сопка, поросшая веселеньким леском, а слева виднелся жилой дом, этажей так на седьмом.

Детские голоса слышались ото всюду, они снова вернули меня в реальность. От хлебной лавки послышался диалог:

— Олька с маком любит, возьму ей, а Саньке булку с повидлой, веселей будет! Всё? Взяла?

— Угу.

Переговаривались две девчушки лет тринадцати, в летних юбочках и футболках, руки их были заняты стопкой хлеба и булочек. Под мышкой были бутылочки с соком. Причём, всё это они просто несли в руках, без пакетов, откусывая при этом от одного багета хрустящие кусочки прямо на ходу.

Охватив эту картинку взглядом, я замерла, замерли и девчонки.

Причём, ошеломление у них в глазах было неподдельным, и даже могло поспорить с моим. Они удивились мне гораздо сильнее, чем я всему этому. Подумаешь, да я каждый день из зимы в лето через арки вываливаюсь!

Из оцепенения нас всех выбил крик третьей девочки, что налетела на меня, причём, откуда она взялась я бы даже не ответила. Она будто выросла передо мной. Лицо её было искажено гримасой злобы, она не говорила, она как гусь – шипела мне в лицо(будучи ниже головы на две!):

— Ты как сюда попала? Кто ты такая? Вон отсюда!– теснила она меня к арке,– таким, как ты здесь не место!

Точно, в деревне с гусями росла, как Маугли с волками! Я с трудом разбирала её шипение! Это же почище дворового пса охрана! Мелкая, тонкая, как тростинка, в клетчатой желтой рубашке, может она и симпатичная, то сейчас, чисто фурия. Я невольно попятилась назад, и от неожиданности начала лепетать:

— Алеша, сын у меня, он сюда с Тимом, с другом забежал. Ему домой пора, я забрать его только. Может видела – синяя с квадратами куртка такая...

— Ты кто? Как ты СЮДА попала?

Нас стали обступать спешащие на крики девочки другие девочки и мальчишки.

— Как. Ты. Сюда. Попала?

Не слушала меня девочка – гусь. И как только у неё получалось так шипеть и говорить одновременно?

— Мой сын! Я ищу его, – я стала приходить в себя после натиска девочки, дело-то у меня правое! Я за сыном пришла! Другие вроде адекватнее. Вот, только ошалевшие и с недоумением на лицах. – он в синей зимней куртке был, шапке с...

— ВОООН! – перебила меня снова злая фурия, – Убирайся! Тебе здесь не место! Не для тебя! Уходи!

Она разошлась не на шутку, её шипение теперь переросло в крик. Я едва разбирала слова. Лицо покраснело, и пошло пятнами. Я поняла, что она меня сейчас просто вышвырнет отсюда, и совсем не важно, что она в три раза меньше меня!

Я отступила влево, чтобы эта пигалица не «вынесла» меня в арку и обратилась к другим детям, которые вели себя более адекватно. Чуть в стороне стояла девочка с большим прозрачноватым кулоном на шее, в отличии от других, на ней был сарафан и волосы были заплетены в аккуратную косу.

— Пожалуйста, сказала я глядя ей в глаза, – помогите мне его найти! Мой сын, Алёша, ему всего восемь лет. И другу его Тимке, тоже. Им ещё уроки делать, а завтра в школу. Мой сын, он за другом сюда пошёл.

Почему-то последний факт мне казался очень важным. Ведь мой Алёшка хороший мальчик, он всегда слушается, он хотел помочь другу.

— Но, как? – подала голос девочка с кулоном.

— Я сына ищу, помогите мне найти его, – как мантру повторяла я.– Он же здесь. Где-то. Вы его не видели?

Я переводила взгляд с одного мальчишки на другого. Но их лица теряли интерес ко мне, и становились равнодушными. Будто я их отвлекаю своими глупостями от важного. Не успокаивалась только маленькая фурия.

— ХА! – снова зашипела маленькая заноза, странно, но я не испытывала к ней негатива, злости, я просто не понимала её такой реакции на меня. – Ты его не найдёшь! Он теперь наш!– продолжала девочка – гусь.

И это её «НАШ» прозвучало, как торжество превосходства надо мной. И не смотря на тепло летнего дня, по моей спине пробежал холод стужи. Сердце сжалось ещё сильнее, хотя – куда, да и от чего? Ну что со мной сделают дети? Хотя... Эта не только ущипнуть может. Мысли метались пугаными воробьями, сбивая меня своим мельтешением. Собраться не получалось никак. ситуация просто выбивала.

Зима – лето.

Что это за место?

Кто эти дети?

Где их родители?

Что значит «наш»?

Чей «наш»?

Где они прячут Алёшку с Тимом?

Зачем?

Воробьи превратились в рой ос, он гудел, голова шла кругом! Почувствовав накатывающую дурноту, захотелось просто упасть.

Как за соломинку я ухватилась за девочку с кулоном (Да что же это за дети такие?)

— Вы видели его? Его дру...

— Нет, – прервал меня спокойный голос девочки с кулоном.– Мы его не видели. Но если он пришёл сюда, то ты его уже не найдёшь. Он наш. Здесь Мир детей. Наш Мир. Здесь нет места для взрослых.

— Что значит «ваш»? Чей ваш?

Я опешила. Я не поняла! Слова, попадали в уши, но они просто не доходили до мозга.

— Просто позовите его, скажите, что пришла его мама, ему домой пора! Где ваши родители?

— Ха – ха – ха, – рассмеялась уже не шипя девочка – гусь. Она почувствовала свою силу, будто крылья расправила, она была хозяйкой ситуации! – Он СБЕЖАЛ от ТЕБЯ!

Смеялась она, пытаясь поймать мой взгляд и будто стегала словами наотмашь, чтобы сделать мне больнее.

— Чего ты злишься? – недоумевала я. – Он не убегал, я же говорю,за другом пошёл, помочь ему хотел, тот опять, наверное, набедокурил, ему от родителей...

Закончить я не успела. Тут осознание сказанного девочкой с кулоном догнало таки пониманием: это Мир детей! Она сказала – Мир детей! Тот самый, который был воспет столькими писателями, которые в детстве видно очень мечтали о свободе и воле! Это его называли Нетландией или... да не важно! Вот почему меня восприняли в штыки, вот почему они так удивлены. Вот почему «мне здесь не место». Это Мир сбежавших детей! Нет тут ни пиратов, ни фей( но это не точно). Это. Мир. Сбежавших. От. родителей. Детей.

Поэтому девочка – гусёнок шипит на меня! Она думает, что Алёшка тоже сбежал, думает, что ему со мной плохо!

— Нет. Он не сам. Не сбегал. Не из-за меня. Он за другом. Он помочь хотел. Он добрый очень. Отзывчивый. Он... Мы... Он любит и любим, у него сестрёнка есть. Она его тоже любит и ждёт.

И я снова заплакала. Просто от бессилия. Что я могу доказать этим маленьким обиженным или обидевшимся комочкам ёжиков? Я поняла, они мне не помогут. Они не позволят найти Алёшку!

А они просто рассматривали меня. Молча. Как рассматривают диковинку на витрине. Спокойно так. Они явно давно не видели взрослых. Но это их не сильно интересовало. Как долго они здесь? Теперь понятно, что хлебная лавка такая здесь уже очень давно. Дети просто брали что хотели и когда хотели. И продавца в ней нет и не было. Если только детишкам не захочется поиграть в магазин.

А ещё, именно сейчас вспомнились все случаи пропажи детей. И ведь большинство из них так никогда не находились! Никогда. Ни-ког-да!

Алёшка. Мой Алёшка. Мой маленький помощник и верный друг. Знал ли ты куда провожаешь своего лучшего и вечно влипающего в неприятности, друга. Мальчишкой Тимка был немного сложным. Лез всюду, слишком неспокойный. Про таких говорят – шило в одном месте. Родители у него не плохие. Был и младший брат. Вот только тот был отдушиной родителей. В свои пять лет уже во всю читал, в прошлом году его отвели в художественную школу. А Тимофей стал шалить ещё больше, ожесточеннее.Но они пытались его воспитывать, устали ходить и извиняться перед всеми за него. Ругали, наказывали... В общем, всё, как у всех. А Тимка обижался, и бедокурил ещё больше. Брата, казалось, не любил, обижал его, ревновал. Как Тимка сошёлся с Алёшкой даже не знаю. Шалун и тихоня. Но Алёшка его пытался даже защищать.

Ни-ког-да... Снова пронеслось в моей голове. А ведь родители надеются и ждут своих малышей. Какими бы забияками, шалунами они не были. Они верят! Слышала даже, что родители ходят в какие-то тайные лавки и оставляют для своих заблудших чад вкусняшки, еду, игрушки, записочки. Просят, зовут, надеются. А на столбах появляются всё новые и новые объявления о пропаже детей. То девочка, то мальчик... Мальчишек больше, конечно, даже странно, что на меня напала именно девчонка. Мальчишки стоят рядом с ней. Но пока молчат.

Лавка. Я посмотрела на неё новым взглядом и... увидела, как на прилавке появились пирожки и сок. А ещё маленький измятый медвежонок. А от него вспорхнула бабочкой небольшая записка. Значит, вот как... Письма и послания даже не доходят до адресатов – вот они, стоят насупленные, равнодушные, ни один не заступился за меня, всех обидели. Они свои ниточки души к родителям порвали! И теперь эти письма и записки, отвергнутые адресатами, но не отправителями порхали птахами и бабочками и пели свои грустные песни о родительской любви, взывая к их неразумным чадам. Безответно. В гомоне радостного времяпровождения и вседозволенности, они их не видели и не слышали. и не хотели слышать. Вот и сейчас, паренёк в черной бейсболке и с травинкой во рту, отмахнулся от назойливо щекотавшей его щеку, бабочки. Не услышал. Не принял. Ёжики.

Всё это промелькнуло в моём усталом мозгу, не принеся ни мгновения облегчения. Пазл сложился, но как быть мне? Я посмотрела в равнодушные к моему горю глаза девочки с кулоном, который она постоянно зачем-то теребила в руках.

— Он НЕ убежал.– упрямо проговорила я, сделав особенный акцент на частице НЕ.

— Да. – спокойно сказала она, не став спорив со мной, – может вернётся, – так же равнодушно закончила она, но легче от этого не было.

Она в это и не верила, просто не стала спорить со мной.

— Ой, не смеши! – снова влезла в разговор несносная девочка – гусь,– Кто захочет вернуться к НЕЙ?

Я опустилась на траву. Силы покинули меня окончательно. А ещё я очень боялась, что она сможет выкинуть меня в арку. Я понимала, что теперь моих сил не хватит, чтобы снова пройти этот путь. Нить моего пути, что верно вела сюда начала таять от новых знаний и понимания реалий этого места. Нить истончалась. Она уже была с конский волос. А сердце ныло и стонало от невозможности изменить это. Обречённость. Нет, вселенская обречённость стала окутывать меня пробираясь под кожу, и вытесняя надежду из каждого уголка моей души и тела. Собрав последние остатки своей решимости, я закричала раненой чайкой:

— Алёееееешааааа!

Мой крик разнесся над этим двором, отразившись от стен стройки и унёсся в даль над сопкой.

Откликом мне был лишь злорадный и торжествующий хохот моей мучительницы с гусиным голосом.

А остальные просто потеряли ко мне интерес и занялись снова своими неимоверно важными делами, кто убежал догонять кого-то, кто пошёл к лавке, мальчик, у которого кружилась бабочка, проходя мимо лавки, походя взял мишку за лапку и удалился... Мир продолжал жить своей жизнью. Мир, где нет и не надо взрослых. Где я была раздражителем для одной только не забывшей свои обиды девочки – гуся.

Эхо моего крика всё так же было слышно, будто это не сопка, а горы. А может, он бился в моей голове? Набатом, сквозь туман моей пульсирующей в голове боли, до меня стали долетать отрывки злобной речи маленькой фурии:

— Ты, – шипела вновь она, – такие как ты! Ненавижу вас! Это вы во всем виноваты! Только и слышно: «иди мой руки», «убери за собой», «сделай уроки», «вынеси мусор»! Мы для вас не рабы! Играете с нами, как с игрушками! Играете нашими жизнями! «Сделай так», «не ходи туда»!

От опустошения и чтобы хоть чуточку заглушить свою боль, я стала ей отвечать:

— Я люблю его. Он мой сыночек. Он часть меня.

— Любовь? Да что такое эта ваша любовь? Ваша любовь убивает! Это боль!

— Мы заботимся о вас.

— Да дети бегут от ВАС! Там, рядом с вами боль и слезы!

— Ты любила?

— Да! Это сделало только больнее!

— Ты наверное мальчика полюбила, а он тебя невниманием обидел?

Ответом мне был...хохот? Больше это было похоже на воронье карканье.

Я не угадала. Не то.. Не верно. Но почему-то мне стало казаться, что пока стоит рядом эта девочка – гусь (хотя, скорее нависает надо мной), моя нить дрожит, но не рвётся! И я пока здесь. Пока она меня не выгонит. Закончит разговор, или просто уйдёт, и нить порвётся навсегда. И я окончательно потеряю надежду. Это заставляло меня разговаривать с этим озлобленным на весь мир ёжиком – гусёнком. Эгоистичным подростком, которого все обидели. Или обиделся он. И теперь эта раненая душа ненавидит и мстит всем взрослым в моём лице. Я должна понять её. Это мой единственный шанс. гуси не бывают ёжиками! Я была ребёнком, подростком. Я тоже ссорилась и обижалась на маму. Я смогу! На меня накатило спокойствие:

— Кто тебя обидел? Расскажи. Тебя ведь обидели? Не поняли?

— Не старайся! Больше не получится. Взрослые лживы, это все знают! Они завидуют беззаботности детей. Поэтому они унижают их. Подчиняют своей воле. Но я больше этого не позволю! Я уже не маленький ребенок.

Она осеклась, и опять вспышкой пронеслось осознание:

«Ведь ей уже скоро восемнадцать! Хоть она и мелкая, но это не дитё!»

— А ты ведь уже не можешь далеко уходить от арки, и Мир уже выселяет тебя, ведь тебе скоро восемнадцать лет. А здесь Мир де...

— Да! Но я не буду такой как ты! Как все вы! Я буду помогать другим детям, рассказывать им о том, где находится переход! Буду провожать их сюда! Спасать их от вас!

Я снова оглянулась на арку, на метельную круговерть того мира за ней. Он жил своей жизнью, никто не сворачивал к этой арке, как будто арки и не было. Валера давно ушёл. Видно, само место отпугивает от себя «лишних» для этого Мира людей. Дети в безопасности. От взрослых. А те ждут и верят.

Я вдохнула... А выдохнуть не смогла. Опять озарением пронеслось понимание, как подросток из этого Мира оказывается отторгнут Миром. И оказывается там. По ту границу арки. Как он стоит и не понимает что ему делать? Он совершенно один! Нет никого. Ничего. Даже Мир, что взрастил, защищал и заботился, даже он его предал! Отторг! Вот откуда столько зла в этом ёжике. Она почти «там»... А что потом?

Потом такие «ничейныши» покупают квартиры и живут в доме напротив арки? Чтобы смотреть на неё и понимать, что никому не нужен. А другие там! И ничего не изменить! Сквозь пелену моих размышлений до меня продолжали доноситься слова:

— ... ваши игры! Октябрята, примерные ребята! Пионеры! Тфу! Хорошо, хоть додумались отменить это всё! Всем пример! Задолбали! Уступи место старой карге, которой дома не сидится! Помоги ей её кошёлку донести! Через дорогу переведи старичка... – продолжала изливать свой яд гусёнок,– То в магазин, то уборка, то контрольные...

«А ведь они забывают дорогу сюда! Как только вышли – забывают, иначе толпились бы у арки пытаясь пробить эту границу между Мирами! Да и какие квартиры в доме? На что? Откуда у них деньги? Они же ничего не умеют, нигде не учились. Да и о возвращениях восемнадцатилетних подростков, пропавшими детьми я ничего не слышала. Или если бы у них была амнезия... Приюты для душевно больных били бы в набат. А у нас тишина. Только пропавшие. А детей здесь бегало много. Да и возраст их был разный».

Мысли мои продолжали свой полёт:

«Пионерия? А что плохого? Я тоже была пионеркой, в комсомол вот не успела, хотя речь учить начинали. Не успела. На год не успела. Да и... А ведь мне тридцать лет, а ей всего восемнадцать. Как она успела в октябрята?»

Бум...

«Бедная моя голова!»

Снова вернулся голос ёжика, который всё продолжала:

— И теперь...

— А ведь время тут идёт по-другому, — перебила её я, — по-разному для всех, да?. Кто-то растёт быстро, кто-то долго.

— Откуда ты знаешь?

От удивления гусёнок даже сказала это нормальным голосом. Даже черты разгладились и проглянули детское миловидное лицо, а не гримаса.

— Вы попадаете сюда злые, обиженные на родителей, родных. Но не понимаете, что родные не завидуют, а воспитывают вас, хотят научить вас жить в мире умея то, что поможет вам выжить. Они волнуются за вас! Знаешь, какая самая главная обязанность родителя?

— И какая? Вбивать в нас вашу науку со слезами? Да мы без вас отлично живём! Нам ничего не грозит! Ты видишь здесь хоть одного взрослого? Больницу? Врачей? Мы едим что хотим и когда хотим! Не чистим зубы, не моем руки даже! И мы здоровы! Мы играет и бегаем по стройке! И ни у кого нет даже царапины! Мы не болеем ни летом, ни зимой! Мы едим снег и любим грызть сосульки! Всё зло только от вас!

Маленькая ехидинка пыталась снова сесть на своего конька, хоть любопытсво и пересилило. Пусть на миг.

— Но ведь ты выйдешь в НАШ Мир. Выйдешь теперь, когда стала взрослой. Прошло много лет. А значит, нет никого, кто обижал тебя и воспитывал. Кто заставлял слушаться. Твои родители возможно умирают сейчас. Поэтому тебе почти восемнадцать, а мне тридцать. Ты выйдешь, когда их никого не станет! Некому будет учить тебя. И этот Мир ты забудешь. Но ведь родители – это про передачу опыта! Да, они не идеальны! Но главное обязательство родителей научить своего ребенка выживать без них! Уметь так много, чтобы потом было не больно жить. Жить и уметь владеть собой, навыками, чтобы было понимание, как поступать в той или иной ситуации. Не как быть игрушкой, в чьих-то руках, а как уметь себя вести с разными людьми. Не прогибаться, а иметь характер. Не плакать в подушку, а уметь дать отпор, или уметь договориться. Знать как и когда и где получить нужную информацию. ВЫЖИВАТЬ и оставаться человеком! И, там болят животы и зубы! Не из-за кого-то, а потому, что ты сама поступаешь так или иначе. Там ездят машины, тот Мир не эта игрушечная и заботливая колыбель детства. И он тоже жесток, этот ВАШ Мир: он не готовит вас к реальности. Тот Мир честнее, он учит и закаляет, готовит вас стать сильнее. А родители стараются смягчить учёбу. Потому, что любят! Не гуляй допоздна – учат родители, а Мир просто подгонит забулдыгу убийцу и нету малыша. Не ходи на стройки, переходи дорогу внимательно, ставят в угол родители, а Мир просто подвернёт штырь, подгонит машину и малыш лежит прикованный к кровати. Навсегда. И этот список можно продолжать бесконечно. А вас выкидывает ваша колыбелька несмышленышами, родства не помнящими, и детство забывшими и выгребайте как хотите. И живут там пустые оболочки людей. Ничего в них нет. Ну, если только злоба и обида на весь Мир, им все должны, но не додали! Мир чужой, люди чужие. И такие люди однажды тоже пытаются кого-то научить, не умея ничего сами и не имея ничего за душой. Одни не могут, другие не хотят... Нас ведь родителями тоже не учат становиться! Нет таких школ. Нет одинаковых людей! Мы тоже пробуем, ошибаемся, и нам тоже больно и горько! Ведь мы еще так много должны! Работать, заниматься домашними делами, быть женами/мужьями, а ещё, если повезло и родители живы,и им должны...

— А никто не просил...

— Знаю и эту песню! Да, никто не просил рожать детей! Но никто не просил всё портить и не пробовать побыть ребенком! Посмотри, как оберегают родители детей! Вы же и четверти не знаете взрослых проблем! Мы стараемся баловать как можем,ведь и одень шапку – это тоже проявление любви! Это значит – ты мне важен, постарайся быть здоровым, так не хочется, чтобы тебе было больно и плохо! А мы ведь еще и боимся не успеть научить! В жизни бывает всякое! А мы торопимся сказать люблю всеми словами: оденься теплее, вернись домой к восьми часам, выучи уроки, почисти зубы, вымой руки. Это всё проявление нашей заботы и любви! Мы же знаем, как болят зубы, как неприятно лежать в инфекционке, какие опасные ночные закоулки... Наш язык любви такой! А вы его не слышите. А ведь это забота, опека, любовь. Разве, о том, кого не любят будут заботиться? Опекать? Смотреть, чтобы он/ она не влипли в неприятности? Забота и опека – это тоже про любовь! Мы ужасно боимся за вас! И вы прекрасно нами манипулируете. Обижаетесь, психуете, пробуете нас на прочность, не верите в нас и нашу любовь... А что обеим сторонам мешает подойти и сказать – я тебя люблю! Мы ведь тоже ждем любви от вас. Только мы знаем и другой язык: убрал за собой одежду, посуду... – значит любит! Сделал уроки, посидел с младшим – значит уважает, ценит... Мы скупы от страха не успеть, разбаловать. Вот выйдешь ты сейчас – нет больше «обидчиков», нет «мучителей», сама себе хозяйка! Но что-то ты не очень веселая! Кто научит? Поддержит? Кто будет рядом? Друг? Пока есть время! Да и что он сможет? Пойти рядом? Куда? Как только у одного хоть что-то сложится, другой будет жертвой, будут упреки! Вы и договариваться и уважать-то не умеете. Вечные жертвы! Нет умения приобретать опыт. Достигать чего-либо.

Произнесла я это на одном дыхании, что говорится, от души.

Вдали всё так же перекатывался смех. Возле нас по прежнему никого не было. Но колыбель сжалась. Даже на солнышко тучка вроде набежала...

Да, напряжение колыбели почувствовала зябко поежившись и...

— Как тебя зовут?

А то всё ёжик, гусь, фурия...

— Ксюша.

Голосок её совсем стих...

Стало свежо. Даже ветерок поднялся, я то его в своем пальто и не чувствовала, а Ксюша обвила себя руками, опустившись на траву напротив.

А я отчётливо поняла – это Мир напуган, у меня была не одна слушательница. Мир ощутил колебания детей, познавших новое, беспокойство, метание. И он почувствовал силу моей правды. А ведь сам Мир колыбели – прекрасное место, для тех, у кого нет ничего, кто мало чего может сам. Кто действительно нуждается в защите. Были, есть и будут страшные и опасные взрослые, у которых есть дети. Были, есть и будут страшные трагедии, когда дети остаются одни... Простите нас дети, никто не отменял действительно опасных и грустных ситуаций. Только отпускает их Мир слишком поздно и в никуда! И дети по прежнему остаются слабыми и беззащитными перед реальностью. А ещё я поняла, что Я буду всё это помнить! Даже пройдя через арку обратно. Я пришла другим путём и по другой причине. И ухожу иной. Мне кажется, я тоже повзрослела. Прежней мне не быть. Теперь я тоже буду знать все лавки для Мира колыбели. Но главное я буду встречать каждого, кто будет выходить из него. Алёшку мне не дождаться, он выйдет после... После меня. Но ведь хоть чему-то я его научила! Он хороший и сильный, он запомнит!

А я буду тем провожатым, который подставит своё плечо этим маленьким глупым ёжатам! А потом будет Настёнка. Она продолжит. Я ей всё объясню. За Алёшкой она не пойдёт – она будет учиться за двоих. Чтобы однажды встретить у арки его.

Я встала. Слёзы текли ручьём, но я поклонилась колыбели:

— Спасибо тебе за то, что даёшь деткам то, что мы дать не смогли. И научить не получилось. А я буду учиться давать им то, что смогу, и что не смог ты. Буду возвращать их обратно. Делая их жизнь полноценной! Причесывая ёжиков и расправляя смятые души и сердца. Я отдаю себе отчёт, просто не будет. Но иначе я не смогу! Колыбель, научи их терпимости и пониманию. Нас вот как-то плохо научили. Спасибо и... позаботься об Алёшке. Я его очень люблю! Пусть он помнит хотя бы Настёнку! Мой маленький храбрый воин! Маленький мужчина. Он умчался спасать друга, товарища. Был там, где считал нужным быть. Ведь за друга нужно быть горой. Алёшка тоже, как и я, любил «балладу о книжных детях» Высоцкого. И я верила, что книжки он будет читать нужные!

Нить моего пути беззвучно лопнула. В ушах даже не зазвенело. Стало оглушительно тихо.

Я перевела взгляд на девчушку, что сидела рядом с аркой. Плакать она уже давно разучилась. Ну хоть и равнодушия и злобы уже не было. Волнение выдавали побелевшие костяшки пальцев, которыми она вцепилась в траву Мира колыбели. Она была... напугана? Ошеломлена? Она осознала, что винить ей больше некого, она наказала всех. Правых, виноватых. Себя. И только ей с этим теперь жить. Но будет ли она это помнить? Даже и хорошо, что нет. Счёты предъявлять уже поздно. И больше во всей вселенной не будет ни одной родной души. Не будет своего места. Не будет даже прошлого! Оно тоже исчезнет.

Мне тоже здесь делать было нечего. Всё сказано. Всё испробовано. Мир выдохнул, радуясь нашему уходу, но он тоже приобрёл сегодня некий опыт. Он тоже сегодня многое осознал.

— Пойдем, сестрёнка, — протянула я руку той, которая потеряла сейчас больше меня. — Нам пора.

Арка колебалась последние минут пять, будто пытаясь втянуть нас. И то, что именно нас, а не меня, понимали мы обе – трава вокруг Ксюши пожухла и стала покрываться инеем. Мир колыбели отторгал ту, что выпестовал.

— И ты и я здесь чужие.

Я плакала, моё сердце разрывалось на части. Ведь я не смогу увидеть, как взрослеет мой сын, как меняется. А я теперь буду встречать своих сестрёнок и братиков. Сколько смогу! Тех, кто однажды выбрал лёгкий путь, или заблудился, как мой Алёшка. Или спасался от боли и страха. Береги их всех, Колыбель!

— Меня зовут Лена

— Угу, – было мне ответом.

Путь назад был простым – два шага и арка позади. На Ксюше — темный пуховик, сапоги, шапочка, варежки. Ну, хоть не голу – босу выкинул! Последний дар Мира колыбели.

Она моргнула, потёрла лицо пушистой рукавичкой.

— А... – посмотрела она на меня

— Ксюша, всё хорошо, я Лена, твоя сестра. Пойдём домой, дома Настёнка нас ждёт. Племяшка твоя.

— А, где...

— Ну, скользко, ты стукнулась, расскажи, что ты помнишь, а я дополню остальное.

Уже уводя недоумевающую девчушку и мою новую первую сестру, я оглянулась на арку. А за ней виделся такой же двор, который заметало первым снегом этой зимы. Уже дойдя до поворота у магазина, я почувствовала отголосок трёх вспышек в себе: ведь теперь мы с этой аркой «связаны» навсегда.

Но я поняла, что это не «мой» вызов. Не братик и не сестрёнка. Удивившись, я оглянулась. У арки стояли две девчушки и мальчик. Тоже во всём зимнем. Будто попрощавшись, они разбежались в разные стороны.

Вжух... ещё вспышки. Семь. Семь ребят выскочило и, будто воробушки порскнули оглядевшись по сторонам, будто вспоминая что-то в надежде успеть исправить свои ошибки. Они всё же слышали меня, поняла я! Странно, я же никого не видела. Они простили и одумались! У них будет шанс исправить свою жизнь! Мы постояли ещё немного. Но арка хранила безмолвие. Видно, на сегодня всё. Остальным ещё рано. Это их выбор. А я буду встречать, когда бы они не вернулись. Я буду рядом!

***

Дом. Дом манил теплом. Но сейчас он больше пугал тревогой. Уже подходя к подъезду я поняла, что не знаю, КАК мне рассказать моей маме, что Алёшку я не привела. Как рассказать об этом Настёнке? Ладно. Прорвёмся. Изменить всё равно уже ничего нельзя. Зато он в безопасности. Открыть дверь своим ключом я не успела, её распахнула мама, она видно увидела меня в окно. А сейчас сходу набросилась на меня с заботой и укором, одновременно, как умеют только мамы.

— Лена, доченька, ну где же ты ходишь? Я уже и не знала что делать, Настёну я уложила, а Алёшка всё порывался бежать искать тебя! Еле уговорила, а то так и ходили бы...

...Я опять прорывалась сквозь какую-то пелену... Глаза открыть было больно.

— Фу, мерзость какая, уберите эту вонь! Я ж голову себе расшибла о стену.

Рукой я оттолкнула мерзкую ватку с нашатырём.

«О стену? А что... Почему я сижу на полу в коридоре? Звуки стали долетать до ушей».

— Алёшка, подожди, ну чего ты ревешь? Всё со мной хорошо. Хватит гладить меня по голове, дай встать... Подожди, Алеша! Сынок! Ты здесь? Ты дома? Но как? Ты же...

***

Мы сидели с мамой на кухне. Алёшка и Ксюша спали. Часы давно перевалили за полночь. А мы молча пили чай. Ну как пили, сидели согревая давно остывший чай в чашках теплом своих рук. Получалось плохо. Мы молчали. Но молчали хорошо. Мама обдумывала всё услышанное: я вывалила на нее все, что было с нами, но после ухода ко сну Ксюши.

Хмыкнула, поняв, о чем сейчас вертятся мысли мамы. Сначала она порывалась куда-то бежать и кого-то спасать. Рассказывать всем и каждому... Потом, чуть успокоившись, приняла моё решение. Но явно прикидывает что можно передать детям в их Мир.

Ксюша помнила мало. Тяжело жили, теперь родителей нет. Она осталась одна. Последней «ушла» бабушка. Осталась квартира, адрес помнит. Значит, с документами и жильем криминально серьёзных проблем не будет. Остальное будем решать по мере возникновения. Главное – вернуть ей веру в себя, людей. Поживёт пока с нами, окружим ее нашими приятными хлопотами и заботой. Будем отогревать и расправлять ежикины иголочки. Оказалось, что она мило улыбается! И умеет стесняться. Алёшка её принял как-то сразу.

Алёшка. Алёшка переволновался за сегодня сильно! Наобнимав и чуть не вдавив в себя своего потерянного навсегда сынульку, и не выпуская его из объятий, стала расспрашивать его где он был и как смог выбраться! Сначала он юлил, но врать-то не умеет, и, поняв, что я знаю про арку и Мир колыбели был конечно, менее ошарашен, чем те, кто жил там, но перестал выдумывать и рассказал всё как было.

Тимка очень сильно обиделся на родителей, ведь на выходные планировался поход в кино, но младший брат заболел и родители «бегали перед ним на цирлочках», отказавшись идти в кино. Вместо этого попросили Тимофея, как старшего, почитать младшему книжку.

Тимка обиделся. Обиделся крепко, высказал все претензии родителям и брату. И убежал. Решил уйти в Мир колыбели. Он же здесь «никому не нужен. У них есть свой обожаемый сыночек. Вот и пусть живут без него!»

Про Мир он слышал от детворы, что предполагали местонахождение арки. Но не точно. Алёшка пробовал отговорить друга, уговаривал понять, чуть не был выгнан из друзей и объявлен предателем. Но потом был прощен. Алёшка с ним идти отказался, но как друг счёл важным удостовериться, что Тимка Мир найдёт и ему будет там хорошо. Проход арки они нашли только с пятого раза. Прошли туда без проблем. Тимофею там понравилось, к ним вышли мальчишки, и девчонки разного возраста, познакомились. Алеша оставаться не захотел, друга пристроил и выскочил сразу обратно. Маме то обещал никуда не уходить, а уже и так задержался! Попрощался и ушёл. Отговорить не получалось. Что скажет его родителям, наверное даже и не думал. Настигло понимание, что уже вечер, а он непонятно где. Мама-то волнуется!

Тимка же, оставшись без друга и семьи приуныл. Стал спрашивать детей про их родителей, но те от него отмахивались, интереса к его проблеме не проявили, а просто звали играть. Тимофей удивился, попробовал поговорить с другими, но они тоже сказали, что родителей не помнят и им они не нужны. Тогда-то Тимоха и задумался о том, что всё всерьёз. Мальчишкой он был хорошим. Ну, шалопай! Немного взревновал к младшему, а так, родителей он любил. Да и младшего любил тоже. Да ещё и понял, что Алёшке влетит за него, ведь видели, что с ним уходил, а вернется один, вроде как бросил товарища. А Алеша не такой! Он хороший друг!

И Тимка тоже ушёл из Мира колыбели. Даже Алёшку догнал и повинился перед ним. Домой пошёл извиняться и каяться. Повзрослел, малец. Понял, что не прав, обидел родных. Вот и получается, что и с Алешкой и Тимкой мы просто разминулись. Их уже не было там, когда я перешла арку. Но для чего-то это всё же было нужно. Меня ведь вела туда нить моего Пути! Или, точнее, для кого-то нужно. И для меня. Многое я осознала.

Встав, подошла и обняла маму.

— Я тебя так люблю и так благодарна тебе за всё! Ты лучшая мама на свете!

— А я тебя! Ты лучшая дочка!