Масленица в Бездне не водится

Заброшенная деревня встретила её тишиной. Той особенной тишиной, которая бывает только в местах, откуда ушли люди, — не мёртвой, но пустой, словно исчезнувшее дыхание.

Илариэль опустилась на околицу бесшумно, сложив крылья за спиной. Покосившиеся избы стояли по завалинку в снегу, слепо глядя пустыми окнами. Сизые сумерки ползли между домами, и последний свет уходящего дня цеплялся за верхушки елей на краю деревни. Пахло талой водой и старым деревом. Зима доживала последние дни, и это чувствовалось в воздухе — в той едва уловимой мягкости, которая ещё не была весной, но уже не была зимой.

А посреди единственной улицы, прямо на утоптанном снегу, расположился ОН.

Каэрзикс сидел, скрестив ноги, перед громоздким чугунным котлом. Голова отбрасывала на снег рогатую тень, хвост свёрнулся кольцом вокруг бедра, перепончатые крылья были плотно прижаты к спине — словно он старался занимать как можно меньше места. Когтистые пальцы с неожиданной ловкостью орудовали большой ложкой, помешивая что-то в чугуне. Красные узоры на его коже пульсировали мерно, как сердцебиение, и янтарные глаза были сосредоточены на содержимом котла с такой серьёзностью, будто он вершил великое колдовство.

Илариэль замерла. Оценила обстановку. Чугунный сосуд, тёмная жидкость внутри, мерное бормотание демона, руны на снегу вокруг… нет. Не руны. Следы копыт. Он просто здесь долго топтался.

Но то, что было в котле, выглядело подозрительно. Густая белёсая масса клубилась и пузырилась, когда демон её мешал, а его губы беззвучно шевелились, словно он произносил заклинание. Или считал.

Священный меч материализовался в её руке и вспыхнул белым пламенем, разрезая сумерки.

— Каэрзикс! — голос прозвенел между пустыми домами. — Прекрати немедленно. Что бы это ни было — прекрати, и отправляйся в Бездну. Добровольно.

Демон вздрогнул. Ложка звякнула о край котла. Он обернулся, и его лицо, только что хмурое от сосредоточенности, расплылось в широкой клыкастой улыбке.

— Илариэль! — воскликнул он с таким неподдельным восторгом, что ангел невольно отступила на полшага. — Ты как раз вовремя! Опять! Это уже становится традицией!

— Это становится проблемой, — отрезала она, поднимая меч. — Я чувствую тёмную энергию. Ты проводишь ритуал.

— Ну, технически, да, — Каэрзикс поднялся, отряхнул снег с колен и театрально развёл руками. Котёл у его ног булькнул, словно подтверждая. — Как думаешь, что это?

— Я думаю, что ты опять освободился от призывателя, опять натворил дел и теперь завершаешь какой-то финальный этап своего плана.

— Ну, первые два пункта — да, — демон почесал основание левого рога. — Освободился, было дело. На этот раз попался амбициозный. Полководец. Маленькое княжество, большие аппетиты. Собрал армию, начертил круг, прочитал что-то из книги, которую явно не понимал, и вызвал меня.

— И чего он хотел?

— Бессмертия, — Каэрзикс произнёс это слово с ленивым презрением. — Для себя и для всей своей армии. Непобедимое войско, вечный поход, империя от моря до моря. Обычная история. Смертные так предсказуемы, когда дело касается смерти.

Илариэль сжала губы.

— И ты дал ему бессмертие.

— Конечно дал! Я же не обманщик, — Каэрзикс приложил когтистую руку к груди с выражением оскорблённой невинности. — Он попросил бессмертие для себя и своего войска. Он его получил. Слово в слово по договору.

— Каэрзикс. Что именно ты сделал?

Демон развёл руками.

— Он не уточнил, где именно он хочет быть бессмертным. Не уточнил, в каком мире. Не уточнил, в каком виде. Он просто сказал — хочу, чтобы я и моя армия жили вечно. И они живут. Вечно. В Бездне, — он помолчал и добавил задумчиво. — Все двенадцать тысяч. С лошадьми. Лошади, кстати, освоились быстрее солдат. Бездна им даже нравится, по-моему.

Илариэль закрыла глаза.

— Ты утащил в Бездну двенадцать тысяч человек.

— Бессмертных человек, — поправил Каэрзикс. — Они сражаются. Перерождаются. Не умирают, в общем. Всё как хотели. Там жарковато, конечно, и шумно, но они бессмертные, привыкнут. Может, за вечность.

— А полководец?

— О, полководец! — демон хмыкнул. — Он первые три дня кричал, что я нарушил договор. Потом перечитал свои же условия. Потом замолчал. Потом начал строить крепость из чего-то, что нашёл в Бездне. Надо отдать ему должное, дух не сломлен. Хотел империю — пусть строит. Места там хватает.

Илариэль молчала. Это было жестоко. Но — и это злило её больше всего — формально справедливо. Человек, готовый обречь тысячи на вечную войну ради собственной славы, получил ровно то, что просил. И его армия, готовая идти за ним в огонь, пошла за ним в нечто похуже.

— Тебе не жаль солдат? — спросила она тихо. — Они-то не призывали тебя. Они просто служили.

Каэрзикс широко улыбнулся — янтарные глаза вспыхнули ещё ярче.

— Нет, — произнёс он, махнув хвостом и выпустив сквозь зубы облачко пламени. — Бездна — лучшее место для тех, кто выбрал войну. Пусть воюют там. Вечно.

Ангел долго смотрела на него. Потом отвела взгляд.

— О чем я только думаю, — сказала она, — я не могу понять, ты просто чудовище или…

— Или?

— Или.

Ангел шагнула ближе, и свет от её меча упал на котёл. Белёсая масса внутри оказалась не такой уж зловещей вблизи. Она была… жидкой. И пахла… Илариэль моргнула.

— Это что?

— А вот! — демон просиял. — Вот мы и подошли к самому главному. Присядь, расскажу.

— Я не буду присаживаться. Я буду тебя изгонять. Что в котле?

— Тесто, — сказал Каэрзикс.

Повисла пауза.

— Что?

— Тесто. Мука, молоко, яйца, щепотка соли, немного масла. Я даже сахар нашёл, представляешь? Сахар! В этой глуши!

Илариэль опустила меч на пару сантиметров. Потом снова подняла.

— Объясни.

Каэрзикс плюхнулся обратно на снег и поднял ложку, помешивая содержимое котла с видом колдуна, совершающего таинство.

— Значит, так. Когда опять освободился, я побродил немного. Люблю побродить в материальных мирах, ты же знаешь. И набрёл на ярмарку. Большую такую, шумную. Люди гуляют, поют, пляшут. Я думал — праздник урожая? Нет, зима. Чей-то день рождения? Не похоже. Какой-то культ?

— Ближе к делу.

— Масленица! — демон воздел ложку, и капля теста шлёпнулась ему на рог. Он не заметил. — Целая неделя! Понимаешь? Целая неделя, посвящённая одному-единственному занятию!

Илариэль ждала.

— Они едят блины, — Каэрзикс произнёс это с таким благоговением, с каким обычно произносят имена древних богов. — Каждый день. Утром, днём, вечером. С маслом, с мёдом, со сметаной, с чем угодно. Целую неделю. Это самый гениальный ритуал, который я встречал за все тысячелетия.

— Это не ритуал, — сказала Илариэль. — Это обычай. Человеческий обычай проводов зимы.

— Ты знала?!

— Я слышала, — ангел чуть смутилась. — Но подробностей не знаю. И не интересовалась.

— А вот зря! — Каэрзикс начал загибать когтистые пальцы. — Значит, слушай. Каждый день этой недели имеет своё название. Понедельник — Встреча. Люди встречают Масленицу, ставят чучело, начинают печь блины. Причём первый блин отдавали нищим, за упокой усопших. Мрачновато? Немного. Но дальше веселее.

— Каэрзикс, мне не нужна лекция о…

— Вторник — Заигрыши! — демон и не думал останавливаться. Хвост его раскачивался в такт словам, как у довольного кота. — Люди катаются с горок, ходят друг к другу в гости, молодые ищут себе пару. Среда — Лакомка, тёща звала зятя на блины. В четверг — Разгул, самое веселье. Пятница — Тёщины вечёрки, тут уже зять звал тёщу. Суббота — Золовкины посиделки. А воскресенье…

— Каэрзикс.

— Прощёное воскресенье! — он ткнул ложкой в воздух. — Все просят друг у друга прощения. Жгут чучело зимы. И всё — зима кончилась. Весна пришла. Красота! Блестящая структура!

Илариэль смотрела на него. Демон Бездны, тёмная сущность, погубитель призывателей и возмутитель спокойствия целых княжеств, сидел перед ней в снегу и с горящими глазами рассказывал о тёщиных вечёрках.

— Ты глупый демон, — сказала она.

— Я увлечённый демон, — поправил Каэрзикс. — Это разные вещи. И вот что я понял: центр всего — блины. Без них ничего не работает. Блин — это же солнце. Круглый, золотой, горячий. Символ. Люди едят символ солнца, чтобы приблизить весну. Гениально! Мне бы и в голову не пришло!

— Потому что ты демон и думаешь категориями разрушения, а не…

— А не созидания, да, да. Но вот! — он обвёл рукой котёл и разложенные вокруг мешочки и глиняные горшки, которые Илариэль только сейчас заметила. — Я решил попробовать. Созидание. Творение. Конкретно — блинное творение.

Ангел медленно обвела взглядом его хозяйство. Холщовый мешочек с мукой, горшок с молоком, прикрытый тряпицей, берестяной туесок, пара яиц на расстеленном лоскуте. Плоская чугунная сковорода, прислонённая к котлу.

— Где ты всё это взял? — спросила она подозрительно.

— Есть добрые люди, — Каэрзикс отвёл глаза.

— Каэрзикс.

— Добрые! Клянусь! — он прижал ладонь к груди, потом, подумав, убрал. — Ну ладно, одна бабка на краю леса. Я пришёл, спросил вежливо. Она, конечно, сначала закричала. Потом перекрестилась. Потом замахнулась ухватом. Потом я объяснил, что мне нужна мука и молоко, и она… знаешь, она засмеялась. Сказала, что за сорок лет, что живёт одна, к ней никто не приходил. Даже соседи. А тут — целый черт рогатый, и за мукой. Дала всё сама. Даже яйца. Даже сковородку дала, сказала, что старая, всё равно новую хотела.

Илариэль молчала. Пыталась найти подвох. Демон, выпрашивающий муку у старухи в лесу. Это было настолько нелепо, что, вероятно, было правдой.

— И потом, — добавил Каэрзикс, — мы далеко от цивилизации. Посмотри вокруг. Заброшенная деревня, ни одной живой души на десять вёрст. Если что-то пойдёт не так, если тесто вдруг взорвётся или блины обретут разум и восстанут…

— Блины не обретут разум.

— Откуда ты знаешь? Ты когда-нибудь пекла блины?

— Нет!

— Вот и я нет! Поэтому мы оба не можем быть уверены!

Илариэль закрыла глаза. Досчитала до трёх. Для ангела небесного воинства это была немыслимая задержка для приведения мыслей в порялок.

— Хорошо, — сказала она ровным голосом. — Заканчивай свой… эксперимент. Потом отправляешься в Бездну.

— Отлично! — Каэрзикс хлопнул в ладоши. — Тогда сядь.

— Зачем мне садиться?

— Просто сядь. Сядь и посмотри. Контроль и наблюдение. Это же твоя работа — следить за мной, правильно? Вот и следи. Сидя.

— Я могу следить стоя.

— Можешь, — согласился демон. — Но помнишь снежного ангела?

Илариэль замолчала.

— Помнишь, как ты стояла с мечом и говорила, что не будешь валяться в снегу? А потом мы три часа рисовали отпечатки? И тебе понравилось?

— Это было тактическое…

— Исследование, да, помню. Вот и тут. Тактическое исследование блиноведения. Просто сядь.

Ангел стояла ещё секунду. Потом, одним точным движением, вонзила священный меч в снег рядом с собой — он вошёл в мороженную землю под снегом и остался стоять, мерцая белым пламенем, как странный светильник — и села в сугроб напротив демона. Сложила крылья за спиной. Выпрямила спину.

— Я сижу, — сказала она тоном, не предполагающим радости. — Довольно?

— Вполне, — Каэрзикс кивнул и тут же потерял к ней интерес, снова склонившись над котлом.

Но через мгновение он замер. Поднял голову. Янтарные глаза сощурились, изучая что-то над головой Илариэль.

— Что? — она напряглась.

— Твой бублик, — сказал демон задумчиво.

— Мой что?

— Бублик. Вот эта штука, — он покрутил когтем в воздухе, обрисовывая круг. — Над головой.

Илариэль медленно подняла глаза, хотя видеть собственный нимб не могла — только чувствовать его ровное тепло.

— Это не бублик, — произнесла она с расстановкой. — Это нимб. Символ небесной благодати, знак принадлежности к воинству света, печать…

— Он горячий?

— Что?

— Горячий. Тёплый. Жаркий. Температура. Много ли градусов, — Каэрзикс поднялся и, не спрашивая разрешения, обошёл её кругом, разглядывая нимб со всех сторон. Хвост за его спиной выписывал заинтересованные петли. — Потому что на ярмарке я видел, как они жарят блины на чугунной сковороде на огне. А у меня огня нет. То есть, — он открыл рот, и между клыков мелькнуло тусклое пламя, — есть, но не того сорта. Адское пламя, сама понимаешь. Тесто не прожарит, а испепелит. Или проклянёт. Проклятые блины — это не то, к чему я стремлюсь.

Илариэль следила за ним настороженно, поворачивая голову.

— И?

— И я думал, что буду импровизировать. Но тут пришла ты. Со своим… бу… нимбом, — он быстро поправился. — А нимб — это благодатное пламя. Чистый свет. Ровный жар. Без проклятий, без скверны. Идеально.

До неё дошло.

— Нет.

— Я ещё ничего не спросил!

— Ты не будешь жарить блины на моём нимбе!

— А почему нет? — Каэрзикс присел перед ней на корточки, и его янтарные глаза оказались на уровне её лица. — Подумай логически. Нимб — это идеальный круг. Сковорода — это круг. Нимб даёт ровный жар. Сковороде нужен ровный жар. Совпадение? Не думаю.

— Это богохульство!

— Это кулинария! — парировал демон. — Разные вещи!

Он протянул руку — осторожно, кончиками когтей — и поднёс её к нимбу. Не коснулся, просто подержал рядом. Илариэль почувствовала, как её нимб чуть дрогнул, возмущённый близостью тёмной сущности, но не обжёг демона.

— Ага, — сказал Каэрзикс с видом исследователя, подтвердившего гипотезу. — Как я и думал. Ровное сухое тепло. Не слишком сильное, не слишком слабое. Если поставить сковороду сверху…

— Ты хочешь поставить сковороду мне на голову.

— Не на голову! На нимб! Нимб же парит над головой. Есть зазор. Сковорода ляжет на нимб, нимб будет греть, ты даже не почувствуешь веса…

— Я почувствую позор!

Каэрзикс сел напротив неё на снег, подобрав хвост.

— Послушай, — сказал он, и в его голосе вдруг проскользнуло что-то почти серьёзное. — Ты можешь прямо сейчас взять меч и отправить меня обратно. И всё. Но тогда ты никогда не узнаешь, каковы блины на вкус. Ни ты, ни я. Мы оба проведём следующее тысячелетие, гадая.

— Я не буду гадать. Мне совершенно не интересно.

— Тебе было совершенно не интересно валяться в снегу. Помнишь, чем кончилось?

Илариэль помнила. В этом и была проблема.

Она посмотрела на меч, торчащий из сугроба. Посмотрела на котёл с тестом. Посмотрела на демона, который сидел в снегу с чугунной сковородой наготове и выражением щенка на клыкастом лице.

— Если хоть одна живая душа узнает об этом… — начала она.

— Кто узнает? Мы в заброшенной деревне! Тут даже вороны не летают!

— Одна попытка, — Илариэль подняла палец. — Один блин. Потом ты отправляешься в Бездну.

— Идёт! — Каэрзикс вскочил так быстро, что снег взметнулся из-под копыт.

Он схватил сковороду — старую, тяжёлую, видавшую виды — и с невероятной осторожностью, на которую, казалось бы, не способны когтистые пальцы, водрузил её на нимб Илариэль.

Ангел ощутила незнакомую тяжесть — не физическую, нимб легко держал чугун, но какую-то метафизическую неправильность ситуации. Небесное пламя благодати, горевшее над её головой с момента сотворения, теперь нагревало плоский кусок чёрного металла.

— Изумительно, — прошептал Каэрзикс, глядя, как сковорода начала теплеть. — Ровный жар. Ни одна печь в мире не даст такого жара. Твой нимб — это чудо кулинарной мысли.

— Я тебя ненавижу, — сообщила Илариэль.

— Нет, не ненавидишь, вам нельзя. Так, теперь — масло.

Он капнул масла на сковороду из маленького глиняного горшочка. Масло зашипело, и в морозном воздухе поплыл тёплый, совершенно обыденный, совершенно человеческий запах.

— Теперь главное, — демон зачерпнул тесто ложкой. — Наливать надо тонко и быстро вращать сковороду, чтобы тесто растеклось ровным кругом. Я видел, как это делала одна женщина на ярмарке. Выглядело просто.

— Не двигай мне сковороду на голове!

— Я не двигаю тебе, я двигаю сковороду на нимбе! Разница!

Каэрзикс наклонил ложку, и тесто потекло на раскалённый чугун. Зашипело, запузырилось. Демон попытался вращать сковороду и чуть не сдвинул нимб набок.

— Осторожнее!

— Сижу смирно, сижу!

Тесто растеклось неровно. С одного края блин вышел толстым, с другого — тонким до прозрачности. Один когтистый палец случайно проткнул середину, оставив дырку.

Каэрзикс наклонился, изучая результат.

— Хм, — сказал он.

— Это не блин, — заявила Илариэль, скосив глаза вверх, хотя видеть не могла. — Это катастрофа. Я чувствую, как оно горит.

— Не горит! Румянится! Это разные… ладно, немного горит.

Он подцепил блин когтями — осторожно, самыми кончиками — и перевернул. Вторая сторона зашипела. Каэрзикс вытащил готовый блин и положил его на расстеленный лоскут ткани.

Они оба посмотрели на результат.

Блин был кривой, подгоревший с одного края, бледный с другого, с дыркой посередине и отпечатками когтей по краям. Он больше напоминал карту неизведанного континента, чем солнце.

— Первый блин комом, — сказал Каэрзикс, и в его голосе прозвучало искреннее удовлетворение.

— Это даже не ком. Это… я даже не знаю, что это.

— Нет, нет, ты не понимаешь, — демон поднял палец. — Это поговорка. Первый блин комом. Так и должно быть. Люди верят, что первый блин всегда выходит неудачно, потому что сковорода ещё не прогрелась, руки не привыкли. Это нормально. Это часть ритуала. Даже, можно сказать, обязательное условие. Если первый блин вышел идеальным — значит, что-то пошло не так.

Илариэль посмотрела на него.

— То есть ты утверждаешь, что неудача — это успех?

— В данном конкретном случае — да! — Каэрзикс сиял. — Второй будет лучше. Можно?

Она должна была сказать нет. Она сказала:

— Быстро.

Второй блин вышел лучше. Всё ещё кривоватый, всё ещё с отпечатком когтя на краю, но уже ровнее, золотистее, без дырок. Каэрзикс приноровился наливать тесто одним движением, а переворачивать — подцепляя край костяным кончиком хвоста, что оказалось точнее, чем пальцами.

Третий блин был почти круглым.

Четвёртый — действительно круглым.

— Видишь? — демон поднял его на ладони, и тонкий золотистый круг просвечивал в сумерках. — Солнце. Маленькое, мучное, но солнце.

К седьмому блину Каэрзикс вошёл в ритм. Он наливал тесто, ждал, пока края подсохнут и начнут пузыриться, подцеплял блин хвостом, переворачивал одним щелчком и через полминуты снимал на растущую стопку. Красные узоры на его коже пульсировали в такт движениям, и он тихонько мурлыкал что-то себе под нос — не заклинание, а просто мелодию, подхваченную то ли на ярмарке, то ли у той бабки на краю леса.

Илариэль сидела неподвижно — спина прямая, крылья сложены, сковорода на нимбе — и следила за его руками. За тем, как когтистые пальцы, способные вспороть сталь, осторожно держат ложку. За тем, как хвост, обычно хлещущий воздух в раздражении, нежно подцепляет край блина. За сосредоточенным лицом демона, который впервые на её памяти не разрушал, а создавал.

— Хватит, — сказала она, когда тесто в котле подошло к концу. — Достаточно.

— Согласен, — Каэрзикс снял сковороду с нимба и поставил на снег. — Достаточно.

Нимб, освобождённый от чугуна, вспыхнул чуть ярче, словно с облегчением. Илариэль повела плечами.

Перед ними на лоскуте лежала стопка блинов. Штук пятнадцать. Первые три — корявые и подгорелые — внизу. Верхние — ровные, золотистые, с кружевными краями.

Каэрзикс сел напротив, скрестив ноги. Между ними — стопка блинов. Над ними — гаснущее небо. Вокруг — пустые дома, глубокий снег и тишина.

Демон взял верхний блин, свернул его треугольником и откусил. Закрыл глаза.

— Попробуй, — сказал он.

— Нам не нужна еда, — ответила Илариэль. — Ни мне, ни тебе. Мы не смертные.

— Мы в материальном мире, — Каэрзикс открыл один глаз. — В материальном мире можно есть. Мы можем ощущать вкус, тепло, текстуру. Всё, что можем, — почему не пользоваться? Тем более, — он откусил ещё, — это действительно вкусно. По секретному рецепту.

— Секретному? Ты сам сказал — мука, молоко, яйца, соль и масло.

— И щепотка сахара! Щепотка сахара — это и есть секрет. Она так сказала. Бабка. Все кладут, сколько не жалко, а надо — щепотку. Чтобы сладость не забивала вкус, а только намекала. Мудрая женщина. Я предлагал ей вечную молодость в обмен на рецепт, она сказала, что в её возрасте вечная молодость — это наказание, а не дар. И треснула меня ухватом по рогам. Я её уважаю.

Илариэль смотрела на стопку блинов. На тонкий пар, поднимающийся от них в холодный воздух. На золотистые края, чуть потемневшие, как и положено.

Она взяла блин. Верхний, самый ровный. Свернула его аккуратно — вчетверо, ровными складками, в отличие от небрежного треугольника демона. Поднесла к губам.

Откусила.

Тесто было тёплым, мягким и чуть хрустящим по краям. Сладость действительно не забивала — только намекала, как тень улыбки. Молоко, мука, яйцо — простые вещи, но вместе они складывались во что-то большее, чем сумма частей.

— Ну? — Каэрзикс подался вперёд. Хвост замер.

— Приемлемо, — сказала Илариэль.

— Приемлемо! — демон всплеснул руками. — Она говорит «приемлемо»! Ты только что откусила второй раз, не дожевав первый! Это не «приемлемо»! Это «восхитительно, Каэрзикс, ты кулинарный гений»!

— Я не буду этого говорить.

— Но ты так думаешь.

— Я думаю, что ты наглый демон, который жарил блины на моём нимбе.

Она откусила снова.

Каэрзикс усмехнулся и потянулся за следующим блином. Некоторое время они ели молча. Демон — откусывая большими кусками и облизывая когти. Ангел — отламывая ровные кусочки и жуя неспешно, словно анализируя каждый.

Тишина была странной. Не напряжённой, как обычно бывало между ними, а чем-то вроде… перемирия. Мягкой, как этот последний зимний вечер.

— Ты знаешь, — сказал Каэрзикс, глядя на небо, — почему они жгут чучело в конце недели?

— Зиму провожают. Это очевидно.

— Очевидно, да. Но не совсем. Они не просто провожают зиму. Они сжигают всё плохое, что было. Все обиды, все ссоры. Сжигают и начинают заново. Потому и прощения просят. Прощёное воскресенье.

Илариэль перестала жевать.

— К чему ты это говоришь?

— Просто так, — демон пожал плечами. Красные узоры на его коже пульсировали тише, чем обычно. Почти спокойно. — Интересный обычай. У нас в Бездне ничего подобного нет. Там никто ничего не прощает. Никогда.

— У нас в Небесном воинстве тоже не принято… — Илариэль осеклась. Посмотрела на блин в своих руках. — Хотя, пожалуй, стоило бы.

Каэрзикс посмотрел на неё. Она не встретила его взгляд.

Они продолжили есть.

Небо над заброшенной деревней потемнело окончательно. Последние отблески заката цеплялись за кромку леса, окрашивая снег в глубокий синий. Нимб Илариэль и тусклое свечение узоров Каэрзикса были единственным светом — мягким, неровным, почти уютным.

— Ты сделала из меня повара, — сказал вдруг Каэрзикс. — Я — демон Бездны, ужас призывателей, гроза смертных — стоял тут и жарил блины на ангельском нимбе. Если кто-нибудь из моих узнает…

— А ты сделал из меня сковородку, — ответила Илариэль. — Мы квиты.

— Печку. Сковородку я принёс от бабки.

Ангел тихо фыркнула. Это был не совсем смех. Но и не совсем его отсутствие.

— Ты сделал из меня падшую, — сказала она, доедая четвёртый блин. — Ангел небесного воинства, страж границ миров, сидит в заброшенной деревне и ест блины с демоном. Если это не падение, то что?

Каэрзикс перестал жевать. Посмотрел на неё — внимательно, без обычной насмешки.

— Ничего подобного, — сказал он. — Ты прекрасно выполняешь свою работу.

— Мою работу?

— Ты нашла меня. Выследила. Убедилась, что я не угрожаю смертным. Контролируешь ситуацию. Не спускаешь с меня глаз. То, что при этом ты ешь блин, — он указал на неё огрызком своего, — не делает тебя хуже стражем. Наоборот. Ты изучаешь обычаи смертных, которых защищаешь. Это… как ты говоришь?

— Тактическое исследование, — сказала Илариэль.

— Вот. Именно.

Они переглянулись. И оба одновременно отвели глаза.

Блины заканчивались. Первые три — корявые, подгорелые — так и остались лежать нетронутыми внизу стопки. Каэрзикс взял один, повертел в когтях.

— Первый блин комом, — повторил он. — Мне нравится эта идея. Что неудача — это не конец. Что дальше будет лучше. Что надо просто продолжать.

Он откусил от подгорелого блина и скривился.

— Но на вкус первый блин — всё-таки дрянь.

Илариэль почувствовала, как что-то поднимается в её груди. Опять. Тот же звук, что и на заснеженном хребте. Она попыталась его подавить. Не получилось. Смех вышел тихий, но все-таки вышел.

Каэрзикс смотрел на неё с совершенно непристойным удовольствием.

— Второй раз, — сказал он. — Я заставил тебя смеяться второй раз за тысячелетие. Это рекорд.

— Заканчивай, — Илариэль поднялась, стряхивая крошки с золотой брони. — Пора.

Демон вздохнул. Поднялся. Потянулся, расправив крылья — перепончатые, тёмные, такие непохожие на её белоснежные перья.

— Пора так пора, — он посмотрел на пустую стопку, на тёмный котёл, на разложенное вокруг нехитрое хозяйство. — Знаешь, было неплохо.

Илариэль вытащила меч из сугроба. Белое пламя вспыхнуло, выхватив из темноты их фигуры — светлую и тёмную, стоящие друг напротив друга в заброшенной деревне, где снег уже начинал подтаивать, потому что зима уходила.

— Было неплохо, — повторила она.

Печать изгнания начала формироваться. Белые руны поползли по снегу, окружая демона светящимся кольцом.

— В следующий раз точно твоя очередь, — сказал Каэрзикс, и его фигура уже начала терять плотность, — почему я опять выдумываю?

— Не будет никакого следующего раза.

— Будет, — он улыбнулся. Без клыкастой ухмылки, без демонической насмешки. Просто улыбнулся. — Всегда будет.

— Исчезни уже, — сказала Илариэль.

— Ложку верни бабке! — крикнул он уже почти из ниоткуда. — И сковородку! Сковородку верни!

— Каэрзикс!

Красная вспышка, вихрь тьмы — и он исчез.

Илариэль стояла одна в тёмной деревне. Меч догорал в руке ровным пламенем. Нимб над головой всё ещё хранил тепло — и лёгкий, едва уловимый запах блинов.

Она посмотрела на сковороду, оставшуюся на снегу. На пустой котёл. На мешочек из-под муки.

Вздохнула.

Собрала всё аккуратно. Сковороду, горшки, туесок. Сложила в котёл. Бабке на краю леса — значит бабке на краю леса. Ангел небесного воинства, страж границ миров, разносчица посуды.

Она расправила крылья и поднялась в ночное небо, прижимая к себе котёл с нехитрым скарбом.

Зима внизу догорала. Снег уже не был таким белым — потемнел, осел, готовясь уступить место весне. Где-то далеко, на краю леса, в маленькой избе горело окошко.

Илариэль повернула к нему.

А где-то в Бездне, на черном пике посреди бесконечного хаоса, демон по имени Каэрзикс лежал на спине, закинув руку за голову, смотрел в никуда и облизывал с когтей последние крошки.

И думал о следующей встрече.