Мастер Алгоритмов. Книга 1

Мы выехали после обеда. Служебный самоход я брать не стал — слишком приметный с этими министерскими номерами. Вызвал такси. Приехал уставший, повидавший виды «Руссо-Балт» грязно-желтого цвета, который жалобно скрипел пластиком, даже просто зависая на месте.

Первая точка — проспект Императора Александра III.

Согласно акту выполненных работ, который я распечатал утром, три месяца назад здесь был проведен «капитальный ремонт дорожного полотна с полной заменой основания, подушки и укладкой двухслойного асфальтобетона общей толщиной двенадцать сантиметров». Сумма контракта — внушительная. Исполнитель — естественно, «Гранит-Строй».

Водитель вел самоход медленно, ругаясь сквозь зубы. Дорога шла волнами — и мы вместе с ней. Яма внизу — машина ухала вниз. Кочка — нас подбрасывало вверх. Компенсаторы не справлялись.

— Двенадцать сантиметров, говоришь? — пробормотал я, вцепившись в ручку над дверью, когда таксист в очередной раз «нырнул» в невидимую рытвину.

— Если они имели в виду глубину ям, то не соврали, — заметил Баюн с заднего сиденья. Его мотало из стороны в сторону, шерсть встала дыбом. — Дима, ты уверен, что нам обязательно нужно терпеть эту морскую болезнь? Можно было просто сфотографировать издалека.

— Нельзя. Нужна детализация. Остановите здесь, пожалуйста.

Я расплатился с радостным таксистом, который тут же увел свою тачанку прочь от этого проклятого места, и подошел к краю дороги.

Ветер гонял по проспекту поземку. Покрытие выглядело серым, уставшим и крошилось под ногами, как сухое печенье. А ведь прошло всего три месяца.

Я достал из кармана складную линейку и присел у края дорожного полотна, где «свежий» слой отвалился куском, обнажив старую, грязную основу.

— Смотри, Баюн. Видишь этот срез?

Я приложил линейку.

— Пять сантиметров, — констатировал я. — Пять. Вместо двенадцати. Они не меняли основание. Они даже старый слой не сняли. Просто налили сверху один слой дешевой смеси прямо поверх старых дыр и грязи.

Я сделал серию снимков. Линейка в яме. Срез асфальта, где четко видно, что под тонкой коркой нового лежит старый, потрескавшийся бетон.

— Это классика, — сказал я, убирая телефон. — В смете — выемка грунта, песок, щебень, два слоя асфальта. В реальности — просто «косметика» поверх гнили. Разница в стоимости работ и материалов — процентов шестьдесят. Миллионы рублей, которые растворились в воздухе.

— А дорога поплыла после первых же заморозков…

— А им того и надо. Быстрее крякнет — быстрее чинить надо будет. За новый прайс. Вот и получается, что делать хорошо им невыгодно.

— Зато у Зацепина, наверное, дача крепкая, — фыркнул кот.

— Железобетонная. Поехали дальше.

Я вызвал новую «карету».

Следующая остановка — Сад Имени Цесаревича Алексея.

В смете это звучало красиво и дорого: «Благоустройство территории, установка малых архитектурных форм, монтаж пятидесяти скамеек художественного чугунного литья модели "Империал"».

Чугун — это на века. Это вес, это статус. В империи такие вещи ценились.

Мы вошли в заснеженный, пустой сквер. Таксист остался ждать у ворот, благоразумно не глуша мотор.

— Считай, — скомандовал я.

Мы прошли по аллеям. Ветер свистел в голых ветвях лип.

— Двадцать шесть... Двадцать семь... Двадцать восемь.

Мы вернулись к центральной клумбе.

— Двадцать восемь, — повторил я, делая панорамное фото пустых аллей. — Где еще двадцать две? Испарились? Или их украли злые гномы?

Я подошел к одной из скамеек. Выглядела она издалека неплохо — черная, массивная, с витыми ножками и гербом на спинке. «Империал», как и заявлено.

Я снял перчатку и постучал костяшками пальцев по массивной на вид ножке.

Дзынь.

Звук был тонкий, звонкий. Пустой.

— Слышишь? — спросил я кота. — Чугун так не поет. Чугун звучит глухо, тяжело. А это — консервная банка.

Я присел и провел пальцем по стыку «литья».

— Сварной шов, — констатировал я. — Грубый, не зачищенный, просто закрашенный толстым слоем эмали.

Я достал ключи и с силой царапнул «ножку» снизу, у самой земли. Под слоем черной краски блеснул яркий, серебристый металл.

— Сталь, — презрительно сказал я. — Дешевая профильная труба, пустотелая внутри. Нагнули на станке, сварили, прилепили китайские штампованные гербы и покрасили. Это муляж, Баюн. Через два года она проржавеет насквозь и развалится под весом бабушки.

Я сделал серию снимков: общий вид, крупно — убогий сварной шов вместо благородного литья, и царапину, предательски блестящую сталью.

— Разница в цене — раз в пять, не меньше, — подсчитал я. — Литой чугун стоит денег. Гнутая труба стоит копейки. А по документам здесь стоит «вечная классика».

— Знаешь, что самое смешное? — спросил я у кота, убирая телефон. — Они даже не старались. Они настолько уверены в своей безнаказанности, что не боятся даже простой арифметики. Любой, кто умеет считать до пятидесяти, мог бы их поймать на количестве. Любой, кто хоть раз стукнул по скамейке, понял бы, что это фальшивка. Но никто не проверял.

— Потому что проверял Зацепин, — ответил Баюн, запрыгивая на фальшивую скамейку. Она слегка завибрировала под его весом. — А у него, видимо, свои стандарты качества.

— Точно. Ну что, финальный аккорд?

Мы поехали на окраину, к Детскому спортивному центру «Уралец».

Здание было старым, эпохи раннего конструктивизма двадцатых годов. По крайней мере, так этот стиль назывался в моем мире. Монументальный бетонный куб, когда-то выглядевший футуристично, а теперь — безнадежно обшарпанный.

Согласно документам, «Гранит-Строй» в прошлом году провел здесь «капитальный ремонт кровли и комплексную гидрофобизацию фасада».

Мы с Баюном высадились из такси у ворот. Даже отсюда, с улицы, картина была удручающей. С парапета крыши свисали чудовищного вида сосульки. Но хуже всего выглядели стены. Бетон потемнел от влаги, покрылся сетью морозных трещин.

— Полюбуйся, Баюн, — процедил я, глуша мотор. — Наглядное пособие по термодинамике.

— Сосульки? — зевнул кот. — И что? Зима же.

— Зима. Но на нормально утепленной крыше снег лежит и не тает. А здесь крыша греет небо. Тепло из зала уходит наверх, топит снег, вода течет к краям и замерзает на карнизе. Это значит, что утеплителя там нет. Или он мокрый насквозь и не работает. Они просто греют улицу за бюджетный счет.

Мы вошли внутрь. Вахтерша, суровая женщина в вязаной кофте, преградила нам путь грудью, защищая вверенный объект.

— Куда?! С животными нельзя!

— Министерство Магических Ресурсов, — я сунул ей под нос удостоверение, не сбавляя шага. — Внеплановая проверка энергосетей. Где директор?

Магия красных корочек сработала безотказно. Через минуту мы уже были в кабинете директора.

Елена Сергеевна оказалась женщиной боевой, но уставшей. Она сидела за столом, заваленным бумагами, а в углу кабинета, ритмично капая, наполнялось водой подставленное эмалированное ведро.

— Министерство? — переспросила она, глядя на нас поверх очков. — И что вы хотите? Опять сказать, что у нас перерасход энергии? Так я это и без вас знаю. Крышу почините, тогда и расход упадет, а пока мне детей греть надо.

— Мы не ругать пришли, Елена Сергеевна, — мягко сказал я. — Мы как раз по поводу крыши. Того самого ремонта, что был в прошлом году.

При упоминании ремонта ее лицо пошло красными пятнами гнева.

— Ремонта?! — она вскочила со стула. — Это вы называете ремонтом?! Да чтоб у них руки отсохли, у иродов этих!

Она схватила меня за рукав и потащила в коридор.

— Идемте! Я вам покажу их «работу»!

Мы поднялись на последний этаж. В спортивном зале было холодно и сыро, пахло затхлостью. На паркете стояла целая батарея ведер и тазов. С потолка, несмотря на мороз снаружи, бодро капало — тепло здания топило снег прямо на перекрытии, а вода дырочку всегда найдет.

— Вот! — она ткнула пальцем в потолок. — Они пришли в октябре. Ободрали старый пирог. Сказали — будут делать «инверсионную кровлю», по новым технологиям. Постелили какую-то черную пленку, как для парников, присыпали сверху щебенкой и уехали! Сказали — «технологический перерыв для усадки»! А потом я узнаю, что акт подписан! «Работы выполнены в полном объеме»!

Я подошел к стене. Обои отклеились, штукатурка вздулась от постоянной влажности. А в углу черным пятном цвела плесень.

— Елена Сергеевна, — я указал на пятно. — А это что? Вызывали СЭС?

— Вызывала! — она всплеснула руками. — Они взяли пробу, сказали — аспергилл. Черная плесень! Сказали, опасная, споры в легкие попадают.

Я резко оживился.

— Ах, опасная плесень, говорите? Токсичная?

Директриса посмотрела на меня с недоумением и обидой.

— Молодой человек, я не вижу в этом повода для радости. У меня дети дышат этой гадостью! СЭС грозится закрыть центр, если не устраним. А как я устраню, если крыша течет?!

— О нет, Елена Сергеевна, плесень — это ужасно, — быстро сказал я, меняя тон на серьезный. — Детей, к сожалению, ждет внеплановый перерыв в тренировках. Центр придется закрыть немедленно.

Она побледнела.

— Но...

— Но оживился я потому, что от этого виновные уже точно не отвертятся, — жестко закончил я. — Одно дело — украсть деньги на ремонтных работах. Это экономика. А токсичная плесень в детском учреждении из-за халатности — это статья двести тридцать восемь. Оказание услуг, не отвечающих требованиям безопасности жизни и здоровья. Это тюрьма, Елена Сергеевна. Гарантированная. А вам, как пострадавшей стороне, город будет обязан устроить экстренный аварийный ремонт. Качественный, в этот раз. За счет виновного.

Я достал телефон и начал снимать. Ведра, мокрые стены, ледяные разводы на потолке, крупным планом — черное пятно плесени.

— Елена Сергеевна, — сказал я, закончив съемку. — Вы готовы написать заявление? О том, что ремонт не был выполнен, а акт подписан фиктивно. О плесени. О заключении СЭС.

— На ваше имя? — спросила она неуверенно. — Вы же из Ресурсного... Разве это ваша забота?

— Нет, не на мое, — я покачал головой. — Мое ведомство тут, формально, ни при чем, хотя за перерасход энергии мы тоже спросим. Пишите на имя Губернского прокурора. Шапку я вам продиктую.

Она замялась.

— А толку? Я писала в Управу... Зацепин все равно все замнет. Это же его фирма, все знают. Мне прямо сказали: будешь жаловаться наверх — вообще без бюджета останешься. Заявки просто теряются.

— Эта не потеряется, — твердо сказал я. — Я лично отвезу его в губернию. У меня есть канал, по которому документы доходят прямо на стол, минуя местные мусорные корзины.

— Вы... Вы сможете?

— Я обещаю. Времена меняются, Елена Сергеевна. Пишите. Подробно. С датами, фамилиями. И обязательно укажите, как вас заставляли подписывать акт.

— Заставляли, — тихо подтвердила она, сжимая кулаки. — Сказали: не подпишешь — финансирование на зиму перекроем. Заморозим детей. «Пусть лучше капает, чем батареи лопнут».

Вот твари. Шантажировать замерзающими детьми — это было дно. Ниже падать некуда.

— Пишите, — сказал я. — Прямо сейчас. Я подожду.

Через полчаса я выходил из спортцентра, прижимая к груди папку с заявлением, копией заключения СЭС и перепиской с Управой. Это была не просто улика. Это был приговор.

Я сел в машину и бросил папку на заднее сиденье.

— Ну что? — спросил Баюн.

— Все, — выдохнул я. — Пазл сложился. Хищение, мошенничество, сговор, угрозы, халатность, угроза жизни детей. У меня есть все. Документы, фото, свидетели.

Я открыл дверь такси, пропуская Баюна вперед. Затем сел сам.

— Теперь можно обратно в Министерство.

Начало положено. Даже за несколько часов папка с компроматом на Зацепина и его прихлебателей распухла, как на дрожжах. И это был не последний мой выезд — объектов они отработали мно-о-ого.

Но пока — лаборатория ждала.

Прошло несколько дней. Сычев гонял клиентов Зацепина, я собирал доказательства их халтуры, изучал магию, тренировался…

И работа в лаборатории принесла свои плоды. Прототип был готов. Симпатичнее не стал, но кому какое дело до вида? Был бы результат. К нашему старому, угловатому корпусу Илья прикрутил массивный, гудящий блок от подавителя. От него к моей доске тянулись тонкие, радужно переливающиеся световоды, передававшие команды «прошивки» и возвращающие показатели с прибора.

Мы собрались в центре лаборатории. Все были напряжены. Это был первый запуск полной интегрированной системы.

— Так, команда, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Первый интеграционный тест. Василиса, твой аналитический блок готов передавать данные?

Она кивнула, сверяясь с показаниями своих приборов.

— Поток данных стабилен. Я подаю на него эмуляцию фона «типа-гамма». Это сложная, многослойная помеха, похожая на ту, что была в том подвале.

— Илья, твой демпфер в пассивном режиме, готов принять команду?

Илья нервно улыбнулся.

— Готов. Ждет, как невеста у алтаря.

— Хорошо, — я усмехнулся. — Запускаю основной алгоритм. Сейчас он должен считать данные Василисы, опознать «тип-гамма» и отправить на блок Ильи команду на запуск двадцать второго протокола.

Я положил ладонь на свою доску. Блок-схема на ней вспыхнула ярким, голубым светом. Потоки энергии побежали по линиям, как кровь по венам. Энергия дошла до аналитического блока Василисы, прошла по световодам к моей доске, для обработки…

И в этот момент все рухнуло.

Свечение на доске, дойдя до центрального кристалла-обработчика, начало судорожно моргать, как припадочное. Раздался резкий неприятный высокий писк. На доске, в блоке «СРАВНЕНИЕ», вспыхнула и запульсировала уродливая красная руна ошибки.

Световоды, идущие к прототипу, погасли. Мощное гудение прибора Ильи оборвалось, сменившись тихим, жалобным шипением.

— Сигнала нет! Команда не прошла! — Илья бросился к прототипу, проверяя соединения.

— Проблема не на моей стороне, — Василиса смотрела на свои приборы. — Мой блок отправил абсолютно чистую и корректную информацию. Смотрю журнал передачи, сигнал ушел.

Я подошел к своей доске, вглядываясь в пульсирующую руну ошибки. Запустил простейшее диагностическое заклинание. Картина стала ясна.

— Понятно. Опять та же самая ошибка, — я фыркнул. Неприятно, но со злости толку нет. — Он неверно считывает данные от аналитического блока Василисы. Он видит пакет данных, но не может его корректно обработать. Для него это просто нечитаемый «шум».

Василиса подошла к моей доске. Она долго смотрела на мою сложнейшую, многоуровневую блок-схему, потом перевела взгляд на тусклый кристалл-обработчик в ее центре.

— Мои аналитические заклинания дают точный результат, — ее голос был холодным, но без злорадства, просто констатация. — Проблема не в них. Проблема на твоей стороне, Волконский. Эта магия слишком сложна для нашего кустарнго оборудования.

Она презрительно стукнула ногтем по кристаллу.

— Этот кристалл — как простые счеты. Он может сложить два и два. А ты пытаешься заставить его вычислить интеграл в реальном времени. Тебе нужны мощности посолиднее.

Илья, убедившись, что его часть системы не сгорела, вытер руки ветошью и подошел к нам.

— Она права, Дим Сергеич. Чтобы обрабатывать такой сложный поток данных, без потерь и округления, нам нужен чистый, фокусирующий кристалл. С идеальной кристаллической решеткой. Как у военных. С почти нулевым внутренним шумом. Но такие… — он почесал нос, задумавшись. — В общем, их легально не достать. Все на строгом учете.

Я молчал. Это был тупик. Технический, аппаратный тупик, который не обойти ни гениальностью Василисы, ни золотыми руками Ильи. Я смотрел на свою погасшую, сбоящую блок-схему. На эту уродливую красную руну ошибки и прекрасно понимал, что решение есть.

Военный кристалл, говоришь. Легально не достать, говоришь.

Значит, будем нелегально.

Не массово, разумеется. Строить технологию массового применения на редком военном компоненте — идиотизм. Но мне и не надо было. Если конечный прибор был как дрель, то есть инструмент, который нужен будет в каждом доме, то штука, которую мы тут разрабатывали… Это скорее завод по производству дрелей. Хреновая аналогия, но уж какая есть.

Эта хреновина была не серийным продуктом. Это был станок, который будет делать продукты. Наша установка исследования и разработки, как суперкомпьютер. Ее задача — не чистить километры проводов по всему городу. Ее задача — проанализировать любой, даже самый экзотический тип магической грязи, и создать для него простой, тупой «рецепт» очистки, и добавить его в прошивку массовых приборчиков. А для этого, для исследований и разработок, ей был нужен самый лучший «процессор». Один. Всего один.

А уже потом Илья наклепает сотни дешевых, «полевых» приборов. Исполнителей. Которые будут просто загружать нужную прошивку с кристалла-флешки и выполнять ее. Им военные кристаллы не понадобятся. Это будет дешево и масштабируемо. Но чтобы запустить всю эту индустрию, нам был нужен этот первый, идеальный кристалл. Сердце этой нашей центральной машины.

И у меня были мысли, где их взять. Как там Милорадович говорил, щит и кинжал? «Кинжал» должен был добыть компонент для «Щита». Идеально. Две линии сюжета только что сошлись в одной-единственной точке. В этом маленьком, редком кристалле. Не хотелось, конечно, пачкать руки, но приходилось все равно, как часть работы под прикрытием. Так можно и двойную пользу извлечь.

Я спокойно смахнул с доски руну ошибки.

— Вы правы, — сказал я, поворачиваясь к команде. — Нам нужен этот кристалл. Илья, составь точную спецификацию. Модель, класс чистоты, требуемая пропускная способность. Все до мелочей.

Илья удивленно моргнул.

— Но где мы его возьмем, Дмитрий Сергеевич? Это же невозможно.

Я посмотрел на него с легкой усмешкой.

— Это уже моя головная боль. Я ж чиновник, административный ресурс имею, понимать надо. Ваша работа — подготовить все, чтобы, когда я его принесу, мы смогли установить его за час.

Я повернулся и пошел к выходу из лаборатории, оставляя за спиной озадаченную, но полную новой, непонятной надежды команду. Я шел в свой кабинет. Нужно было связаться с князем. Пора было начинать новый, куда более опасный этап нашей двойной игры.