Мастерская Дракона

Мастерская всегда была для Павла местом, где хаос обретал форму. Здесь,среди верстаков и штабелей досок, мир подчинялся логике чертежа и волокна.Но в последнее время в это пространство — пахнущее смолой, льняной олифой и старой стружкой — вплелся новый, чужеродный запах. Он не был древесным.Это был запах перегретого пластика и статического электричества от старого телевизора «Горизонт», который Виктор, напарник Павла, притащил из дома и водрузил на кронштейн в углу под самым потолком.

Телевизор работал постоянно. Его дребезжащий звук перекрывал даже визг циркулярной пилы, просачиваясь сквозь защитные наушники, как мелкая,всепроникающая пыль.

Павел стоял у своего верстака, работая над филенчатой дверью из ясеня.Ясень — дерево капризное, светлое, с резким, почти графичным рисунком. Он требовал чистоты. Павел аккуратно вел стамеской, снимая фаску, но его внимание то и дело соскальзывало к экрану, где мелькали кадры оперативной съемки: выбитые двери, разбросанные по полу книги, люди в камуфляже,прижимающие к стене немолодого человека в поношенном пиджаке.

— ...в ходе масштабных антикультовых рейдов пресечена деятельность очередной ячейки, — вещал диктор поставленным, лишенным сомнений голосом. — Эксперты предупреждают: под маской благочестия скрывается угроза нашей духовной безопасности. Технологии промывки мозгов,используемые этими деструктивными организациями, направлены на разрушение основ государства и семьи...

Павел почувствовал, как стамеска чуть вильнула, оставив на светлом дереве едва заметный задир. Он остановился, тяжело дыша.

— Слышь, Паш, — Виктор выключил шлифмашинку и кивнул на экран. Его лицо, всегда красное от натуги и дешевого табака, сейчас выражало азартное любопытство. — Правильно их прижимают. Давно пора. Ишь, расплодились, как короеды в гнилом срубе. Молитвы свои шепчут, а сами, небось, на заграницу работают. Ты как думаешь?

Павел не поднял головы. Он взял притир и начал методично зашлифовывать испорченное место. Его молчание было привычным, но сегодня оно ощущалось иначе — как плотина, которая вот-вот даст течь.

— Я работаю, Вить, — сказал он. — Дверь надо сдать к пятнице.

— Да брось ты свою дверь! — Виктор подошел ближе, вытирая руки замасленной ветошью. — Ты посмотри, что говорят. «Духовная безопасность».Это ж серьезно. У меня у соседа племянник в такую контору залез, теперь мать родную не узнает, квартиру переписать хотел. Промыли мозги-то, а? Ты вот скажи, ты ж у нас человек начитанный, тихий... Неужто тебе не боязно, что такие вот рядом ходят? Молчат, улыбаются, а в голове — вирус?

В разговор вступил Степаныч, старый краснодеревщик, сидевший в другом конце цеха. Он редко участвовал в спорах, предпочитая мудрость старых инструментов и крепкого чая.

— Витя, ты бы потише, — Степаныч поправил очки на кончике носа. —Вирус не в голове, вирус в воздухе. Ты посмотри, как пыль летит. Вентиляцию опять не чистили. Дышать же нечем.

Степаныч посмотрел на Павла. В его взгляде не было осуждения, только усталая, все понимающая осторожность. Он знал, что Павел «из этих». Но сейчас

9

Степаныч видел то, чего не замечал Виктор: Павел не просто молчал, он прятался.

— Да ладно тебе, Степаныч! — отмахнулся Виктор. — Ты вечно всё к вентиляции сводишь. А тут — эксперты! Гляди, профессор какой-то выступает.Весь в регалиях. Говорит, это как раковая опухоль. Если вовремя не вырезать —всему организму хана.

На экране действительно появился человек с бородкой и цепким взглядом— тот самый профессор Дворкин, чьи формулировки Павел уже выучил наизусть. Дворкин говорил о «ментальной гигиене» и о том, что «молчание адептов — это форма агрессивного сокрытия истины».

Павел чувствовал, как едкая пыль забивает ему легкие. Ему хотелось включить фуговальный станок, чтобы его рев заглушил этот вкрадчивый голос.Ему хотелось уйти в работу, раствориться в волокнах ясеня, стать частью этой древесины, которая не знает ни политики, ни страха. Но станок не спасал.

Слова вокруг него становились все гуще. Они липли к одежде, они скрипели на зубах. Виктор, подогреваемый телевизионным пафосом, продолжал:

— Вот ты, Паша, всегда молчишь. Слово из тебя клещами не вытянешь. А Дворкин этот говорит: «Кто не с нами, тот скрывает». Ты вот всё по правилам делаешь, не пьешь, не куришь, честный такой... А может, это тоже — маскировка?Может, ты тоже втихаря за «безопасность» нашу переживаешь по-своему?

Его молчание, которое всегда было для него формой скромности, вдруг стало тяжелым, как мокрый дубовый брус. Он понимал: каждое мгновение, пока он не поддакивает Виктору, пока не кивает в такт словам диктора, он совершает преступление. «Грех молчания».

— Вить, отстань от человека, — снова подал голос Степаныч, но в его тоне уже не было прежней уверенности. Он тоже чувствовал, как меняется плотность воздуха в мастерской. — Видишь, не идет работа у него. Пыль сегодня особенно едкая...