Матрица-Плоти:Призрак удовольствия

Первым пришло ощущение тяжести. Давящей, металлической. Не тупая боль живого тела, а сигналы перегрузки, тревожные маячки на периферии сенсорной сети. Я лежал в чем-то холодном и вязком.

Потом — звуки. Не фильтруемые ушами, а принимаемые напрямую аудио-рецепторами. Скребущие, визгливые. Голоса, грубые и жадные.

— ...давай, шевелись! Глазные сенсоры выковыривай, они дорогие!
— Держи крепче, щас кисть отломим... Тут сплав херовый, не пилится.

Мои сенсоры. Мою кисть.

Память ворвалась не потоком, а одним-единственным кадром, выжженным в самой основе моего «я». Белый мрамор родового особняка, узорчатый ковер, почерневший от крови. Не их крови. Моей. Моей семьи. И лица. Родные лица, искаженные не ненавистью, а холодным, расчетливым презрением. Последнее, что видел мой старый, биологический глаз: сияющую барокамеру, куда переносили мой мозг, пока моя плоть еще дергалась в агонии.

Они убили всех. Предали меня. Клан Орловых. Моя же кровь.

Я сбежал. Ценой всего, что было. Мое сознание, пойманное в последний миг, рванулось по оптоволоконным нервам к моему тайному эксперименту. К Синтетику. К этому телу.

Я открыл глаза. Вернее, активировал оптические сенсоры. Не было век, не было моргания. Просто мир возник передо мной — гиперреалистичный, пронизанный данными. Три фигуры. Оборванцы. Падальщики. Один с гидравлической монтировкой пытался вскрыть мою грудную пластину. Другой, с дешевым киберглазом, алчно светящимся красным, пилил мое запястье. Искры от его ржавой пилы падали в лужу, в которой я лежал. В лужу моей крови? Нет. Чужой. Старой. Анализ: тип O-I, штаммы гепатита-D, сибирской язвы.

Я не подумал. Тело среагировало само. Оно было создано для этого.

Моя кисть, которую только что пилили, развернулась на 180 градусов и сомкнулась на горле человека с пилой. Хруст. Не через слух, а через тактильный сенсор. Твердая органическая ткань поддалась. Я встал. Движение было идеально плавным, беззвучным. Лужа подо мной взволновалась.

Второй падальщик с монтировкой отшатнулся, его лицо — гримаса примитивного ужаса.
— Черт! Он живой! Он...

Я не дал ему договорить. Моя свободная рука — пальцы сжались, преобразуясь в короткие, бритвенно-острые клинки — пронзила его грудь. Ощущение сопротивления — хрупкий пластик, дешевые сплавы, затем мягкие, влажные органические ткани. Гидравлика его монтировки захрипела и замерла.

Третий, самый молодой, застыл. Я посмотрел на него. Всего лишь взгляд. Но в моей нечеловеческой статичности, в абсолютной, безэмоциональной готовности к уничтожению, было нечто, что сломало его. Он, захлебнувшись нечленораздельным звуком, побежал, его ступни шлепали по грязи, пока он не исчез в серой пелене.

Тишина. Только монотонный стук дождя о жесть. Я поднял руки перед сенсорами. Ту, что сломала шею, и ту, что была клинком. Сжал, разжал. Идеальное послушание. Ни дрожи. Ни усталости. Только тихий гул энергии и холодная, безличная мощь.

Человек ли я? — вопрос прозвучал не в голове, а в самом ядре моего процессора. Или это последняя галлюцинация умирающего мозга в банке с питательным раствором? Горячка синапсов?

Я поднес окровавленные пальцы к тому месту, где должно было быть лицо. Ни запаха. Ни отвращения. Только данные. Биомасса. Патогены. Я был чистым листом. В этой новой оболочке не осталось ничего от Глеба Орлова, который боялся грозы и любил запах старой библиотеки. Это тело было орудием. Совершенным. Неучтенным.

Я потянулся к мэйнфрейму. Не через порт, не через чип. Изнутри. Мой разум, как призрак, просочился через все фаерволы Имперской Сети. Я увидел его — бесконечный, сверкающий цифровой собор, где каждый байт был чьей-то подконтрольной жизнью. И я был невидимкой. Слепым пятном в всевидящем оке Большого Брата. Призрак в доспехах, которые никто не мог обнаружить.

И в моей нечеловеческой груди, где тихо гудел энергетический реактор, вспыхнул не огонь, а холодная, алгоритмическая цель. Не ярость. Не гнев. Логический вывод.

Месть.

Это был не выбор. Это был единственный оставшийся путь.

Я сделал шаг, оставляя кровавые отпечатки на камне. Дождь омывал меня, стекая с полимерной кожи, не оставляя следов. Я был тенью.

Из-за угла, у входа в полуразрушенную конуру из гофрированного металла, разворачивалась мерзкая сцена. Крупный мужик в засаленной куртке старого военного образца, от которого несло дешевым самогоном и потом, прижимал к стене девушку. Ее фигура была гибридом утилитарного кибернетического каркаса и жалких попыток придать ему подобие женственности — кривой хромированный корсет, силикон на плече порван, обнажая пучки проводов.

— Лежи, железяка треклятая! Все равно платить не буду, — его сиплый голос был полон грубого желания и презрения к тому, что он делал.

Она не сопротивлялась физически. Ее конечности висели безвольно, словно отключенные. Но ее лицо... Это была маска, под которой бушевала буря. Глаза, широко распахнутые, метались, в них читался леденящий ужас, стыд, просьба о пощаде и — да, отчетливое, почти надежное желание прекратить все. Свести счеты. Ее взгляд был криком из-за толстого стекла.

И тут из темноты, с хриплым, яростным воплем, на мужчину бросилось нечто небольшое и угловатое. Мальчик. Его тело было чудовищным калекством — конечности неестественной длины, суставы вздуты, а кожа напоминала дешевый липкий винил. Он впился в ногу савраса, пытаясь укусить.

— Отстань от нее!

Тот, не глядя, с силой швырнул его от себя. Мальчик грохнулся о металлическую стену и затих, издавая прерывистое, хриплое посвистывание.

— Щенок убогий! В щепки тебя! — заревел детина, поднимая для удара тяжелый ботинок.

Я не размышлял. Мое тело было создано для эффективного насилия.

Я оказался около него в одно мгновение. Моя рука обхватила его голову. Не для удушения. Для быстрого уничтожения. Резкий поворот. Хруст позвонков прозвучал, как ломаемая сухая ветка. Его тело обмякло и рухнуло, лицо застыло в маске внезапного недоумения.

Тишина, нарушаемая лишь шелестом дождя и хриплым дыханием мальчика.

Я наклонился к трупу. Методично, без эмоций, стал стаскивать с него куртку и штаны из грубого брезента. Пока я одевался, я ощущал на себе их взгляды и впервые по-настоящему их разглядел.

Девушка-киборг смотрела на меня с ошеломленным, почти мистическим ужасом. Ее взгляд скользил по моим конечностям, по бесшовной матовой поверхности, скрывавшейся под одеждой, по безупречной геометрии движений. В ее глазах читался немой вопрос, смешанный с подобострастием: она видела нечто высшее, образец, недостижимый для таких, как она.

Мальчик, придя в себя, смотрел на меня, прижимаясь к стене. В его искривленном лице смешались животный страх и некое болезненное восхищение силой, которую он только что видел.

И девочка. Она стояла чуть поодаль, завернутая в обрывок брезента. Лет семи. Ее внешность была тревожно-идеальной: кожа без единой поры, волосы, лежащие безупречными прядями, большие, светлые глаза, в которых не было ни капли детской наивности, лишь глубокая, всепонимающая меланхолия. Она смотрела на меня так, будто видела не форму, а суть — цифрового призрака в украденной плоти.

Одевшись в грубую, пропахшую потом и кровью одежду, я почувствовал первую ступень камуфляжа. Я был готов уйти.

Но девушка нарушила тишину, ее синтезированный голос дрожал:
— Спасибо. Мы... мы только принесли паек. Настоящей еды. Пожалуйста... разделите с нами. В знак благодарности.

Я посмотрел на эту троицу — испуганную механическую куклу, калеку-мальчика и загадочную девочку. Мне не нужна была их пища. Но что-то удерживало. Любопытство? Жажда хоть какого-то, даже такого, контакта с тем, что когда-то называлось жизнью?

Я молча кивнул.

Она повела меня внутрь. Их жилище было скворечником, сколоченным из обломков и ржавых листов. Воздух был густым от запаха перегретого металла, озона и плавящегося пластика. В углу шипел и потрескивал кустарный энергоблок, собранный из некондиционных деталей; по его корпусу бегали синие искры, а в воздухе стоял едкий запах, предвещавший скорый взрыв. Картина абсолютной, беспросветной нужды.

Я стоял посреди этого ада, в своем новом, нечеловеческом теле, и смотрел на них. Три сломанные судьбы на фоне рушащегося мира. Они были частью системы, которую я возненавидел. И в тот миг я понял, что моя месть — не только для себя. Она для всех, кого эта Империя перемолола в пыль.

Указав на табуретку, девушка засуетилась, выкладывая вещи из пакета на стол. Она даже не посмотрела в сторону мальчишки, который хромая и хрипя побрёл в дальний угол маленького зала. И мне казалось, что это не потому, что она его недолюбливает. Скорее всего это не в первой, когда с ним обращаются как с ненужным хламом.

Я сел за стол, и повернувшись к парнишке спросил.

- Я так понимаю ты не зарегистрирован в реестре?

На это усмехнулась девушка.

- Откуда у нас деньги на регистрацию. Думаю, вы и сами понимаете, что государству проще не замечать таких как мы. Нет человека, нет проблемы.

Человека... Слишком громкие слова для вечно разрастающихся трущоб.

- Куда интереснее что в таком месте делаете вы? – тихий голос девочки звучал однотонно, словно она не хотела спрашивать, но её очень попросили.

- Ева! – воскликнула девушка.

- Спрашивать такое, у того, кто одним движением ломает шею, опрометчиво. – с прерывистым, глючным смехом сказал мальчик.

Я посмотрел на выложенные слегка ржавые банки консервов скорее пригодных для собак не лучших пород, чем для человека. Нет, я не хочу отбирать у них эти крохи. Да и какое дело мне до этой семьи.

- Знаете, я лучше пойду. О теле не беспокойтесь. Я приберусь. – с этими словами я встал и пошел к выходу.

- А как же?! – попыталась меня остановить девушка.

- Я благодарен за гостеприимство. Я это запомню.

Выйдя из дыры, которая создаёт лишь иллюзию безопасности, я взял тело и скинул его в груду хлама подальше от дома этой семьи.

Воздух на «улице» был густым бульоном из испарений кислотного дождя, смога и вони сгоревшей пластмассы. Неон, кроваво-красный и ядовито-синий, отражался в лужах, в которых плавали неопознанные биологические отходы. Я шел, и грубая ткань брезентовых штанов натирала о полимерную кожу, издавая едва слышный скрип. Это тело не уставало. Мускулы, пусть и искусственные, не горели. Только ровный, едва уловимый гул термояда в грудной клетке, как у спящего зверя.

Я вышел из лабиринта ржавых конур на относительно просторную улицу, вернее, в широкий проспект, заваленный обломками и усеянный кострами, вокруг которых копошились тени. Это был Пояс Разлома. Самый большой район трущоб Империи, кишащий муравейник, где заканчивалась власть Большого Брата и начинался дикий, жестокий закон силы и информации.

Память, чужая и моя, всплывала обрывками. Смесь воспоминаний Глеба Орлова и холодных данных, которые я сейчас считывал с окружающего пространства. И среди этого шума мой процессор выхватил знакомый силуэт. Вывеска, почти нечитаемая от ржавчины, скрипела на ветру: «Забвение».

Бар «Забвение». Логово отбросов, контрабандистов и информаторов. Место, куда мой старший брат, Артем, иногда заглядывал «пошукать дичи», как он это называл. Он любил тут бывать, прикидываясь своим же охранником, пил дешевый виски и слушал байки. Он рассказывал мне, пацану, с восторгом и брезгливостью: «Тут, брат, один тип сидит, по кличке Паук. Знает всё. Даже то, о чем Империя молчит. Наш клан им частенько пользуется».

Паук. Единственное имя, которое я выудил из пепла прошлого.

Я толкнул дверь. Она с протестом отъехала в сторону, пропустив меня в ад.

Воздух ударил в обонятельные сенсоры — коктейль из пота, дешевого спирта, озона от перегруженных имплантов и сладковатого дыма наркотической курительной смеси. Музыка, какой-то агрессивный индастриал, билась в стены, но не могла заглушить гул голосов. Бар был полон. Киборги-оборванцы, наемники с нелицензированным оружием, проститутки с дешевым хромом — все тонуло в полумраке, который разрывали лишь голографические рекламные проекторы над стойкой.

Я прошел к бару, чувствуя на себе десятки взглядов. Моя походка, слишком идеальная, слишком бесшумная, выдавала меня. Я был волком в овечьей шкуре, причем шкура эта смердела и была в дырах.

Бармен, массивный тип с гидравлическими усилителями на руках и одним киберглазом, смерил меня взглядом.
— Не знаю тебя, железяка. Новенький? У нас тут за напитки платят. Кредитами, а не пафосными взглядами.

Игнорируя его, я облокотился о стойку. Поверхность была липкой.
— Мне нужен Паук.

В музыке будто кто-то выдернул штекер. На секунду. Потом она снова заиграла, но несколько пар глаз у стойки и в углах пристально уставились на меня. Двое крупных ребят в одинаковых кожаных плащах, явно охранники заведения, неспеша направились ко мне.

— У нас тут нет пауков, только тараканы, — бармен усмехнулся, протирая бокал тряпкой, от которой мой анализатор определил следы мочи и машинного масла. — Советую пройтись, пока цел.

Охранники встали по бокам. Один положил мне на плечо руку с видимым силовым модулем.
— Ты глухой, дружок? Шеф сказал — пройдись. Не заставляй нас подключать аргументы.

Я повернул голову, мой оптический сенсор сфокусировался на его лице. Он был тупым, агрессивным, с дешевым нейро-интерфейсом на виске.
— Руку убери, — мой голос был ровным, без единой эмоции. Металлическим скрежетом из-под земли.

— А ты строптивый! — он сжал пальцы, пытаясь вдавить мне плечо в сустав.

Мое тело среагировало само. Быстрее, чем он успел моргнуть. Моя рука — все еще в человеческой перчатке — схватила его запястье. Не для того, чтобы оторвать. Я просто сжал. Хруст костей и раздавливаемого кибернетического усилителя прозвучал, как хруст грецкого ореха. Он не закричал, только издал короткий, недоуменный выдох, и его лицо побелело.

Второй охранник рванулся ко мне, пытаясь достать импульсную дубинку. Я не стал его убивать. Это было бы неэффективно и привлекло бы лишнее внимание. Я просто шагнул навстречу и нанес ему тычок пальцами в солнечное сплетение. Не смертельный удар, но рассчитанный на короткое замыкание его диафрагмального кибер-импланта. Он сложился пополам, закашлявшись искрами и слюной.

Весь бой занял три секунды. Тишина в баре стала оглушительной. Я повернулся к бармену, который застыл с бокалом в руке, его киберглаз бешено вращался, пытаясь просканировать меня.

— Паук, — повторил я. Без угрозы. Просто как констатацию факта. — Скажи ему, что пришел Глеб. Глеб Орлов.

Произнести это имя было странно. Оно было чужим. Иконкой из удаленного файла. Но эффект был мгновенным. Бармен побледнел по-настояшему, отдернув руку, как от огня.

— Орлов? Но... вас всех... — он замолчал, поняв, что говорит лишнее. — Ладно. Жди.

Он скрылся в задней комнате. Я стоял, глядя в спину второму охраннику, который, давясь, пытался отползти. Пафос момента был густым, как смог за стенами.

Пара проституток оценивающе смотрели на меня, уже совсем другим взглядом. Они явно сканировали не только мою платёжеспособность, но и что я могу сделать своим идеальным телом, кроме как крушить всё на лево и на право. В этот момент в мой разум прокралась мысль. У Глеба, то есть меня, никогда не было сексуального опыта. Какого это, слиться во едино с другим живым существом. Даст ли это ощущения закрытой бреши пустоты. Или всё это сказки для сопливых юнцов, чтобы забить голову ненужными картинками.

Бросив взгляд на одну из падших девок, которая явно намекала на то, чтобы я увидел не только её откровенно большое декольте, я взял чью-то рюмку с виски, и выпил. Внутренний дисплей выдал мне лишь информацию о том, что я употребил. На вопрос, хочу ли я чувствовать горечь и жжение, я мысленно ответил, - Да.