Матвей и волшебные коньки

Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»




© Илья Евтропов, 2025

0+

Посвящаю моему любимому сыну Матвею.

Расти умным и смелым, заведи много друзей, всегда верь в свои мечты и стремись к ним.

Предисловие

Наблюдая за тем, как мой сын делает первые шаги на льду, падает, но упрямо поднимается снова, я думал о том, как важна поддержка в самом начале пути.

Эта сказка родилась из часов, проведённых на катке, из детского восторга, страхов и маленьких побед.

Я захотел написать историю, которая напомнит и детям, и взрослым: волшебство живёт не только в сказках, но и в наших сердцах — когда мы верим в себя и своих близких.

Надеюсь, история Матвея согреет и вас.

Далеко в Сибири, в маленьком городке, засыпанном снегом с ноября по апрель, жил мальчик по имени Матвей. Ему было шесть лет, и у него была очень сокровенная мечта.

Каждую субботу папа включал телевизор, и они вместе смотрели хоккей. Матвей забирался на диван с ногами, прижимался к отцу и не отрывал глаз от экрана. Игроки летели по льду — быстрые, ловкие, бесстрашные. Шайба мелькала так, что её почти не было видно. Трибуны ревели.

— Пап, — спросил однажды Матвей, — а это сложно? Так кататься?

— Поначалу — да, — ответил отец. — Но если очень захотеть…

Он не договорил, но Матвей понял.

С тех пор он начал замечать коньки повсюду. В витринах магазинов. На картинках в детских журналах. Во сне. Иногда, сидя у окна и глядя на заснеженный двор, он представлял, как выходит на лёд — и едет, едет, едет, обгоняя ветер.

Но коньков у него не было. А на городском катке другие мальчишки носились наперегонки, и Матвей стоял у бортика, засунув руки в карманы, и смотрел.

— Эй, чего стоишь? — крикнул ему как-то Димка, его друг. — Давай к нам!

— У меня коньков нет, — буркнул Матвей.

— А-а-а, — протянул Димка и покатился дальше.

Матвей шёл домой и думал: Ладно. Когда-нибудь. Обязательно когда-нибудь.



Однажды ранним зимним утром папа разбудил Матвея.

— Вставай. Нам нужно съездить в одно место.

— Куда? — Матвей потёр глаза. За окном ещё было темно.

— Увидишь.

Папа улыбнулся — странно, загадочно, как будто знал что-то очень важное.

Наскоро позавтракав, они оделись и вышли в морозное утро. Машина завелась не сразу — мотор ворчал, как сонный медведь. Но потом справился, и они тронулись.

Ехали долго. Город остался позади, потянулись заснеженные поля, тёмные ели вдоль дороги. Матвей сидел на заднем сиденье и смотрел в окно. Деревья мелькали, как кадры в старом кино.

Куда мы едем? — думал он. — Почему так рано?

Спрашивать не хотелось. В этом утре было что-то особенное — и Матвей боялся это спугнуть.



Через час — а может, два, Матвей потерял счёт времени — они свернули с главной дороги на узкую просёлочную. Деревья расступились, и впереди показалось здание.

Матвей прильнул к стеклу.

Это был магазин. Но какой странный! Старинный, деревянный, с резными ставнями. Над окнами горели фонари — хотя небо уже посветлело. Над дверью висела вывеска, но буквы на ней будто плыли, и Матвей никак не мог их прочитать.

— Это что за место? — прошептал он.

— Скоро узнаешь. — Папа заглушил мотор. — Идём скорее.

Они вышли из машины. Снег скрипел под ногами. От магазина веяло чем-то странным — не холодом, нет. Чем-то вроде ожидания. Как перед Новым годом, когда ёлка уже наряжена, но подарков под ней ещё нет.

Папа толкнул дверь. Над головой зазвенел колокольчик — но звук был необычный, будто кто-то тихонько рассмеялся.

Внутри пахло деревом и чем-то ещё — свежим, холодным, как утренний лёд. Свет падал из высоких окон, но казалось, что он идёт не снаружи, а откуда-то изнутри самих вещей.

Матвей огляделся. Прилавки, полки, стеллажи — всё было уставлено спортивным снаряжением. Но каким! Клюшки переливались всеми цветами радуги. Шлемы поблёскивали, будто только что отполированные. Перчатки лежали парами, как спящие зверьки.

— Подожди здесь, — сказал папа негромко. — Мне нужно поговорить с владельцем.

— А где он? — Матвей закрутил головой.

Папа кивнул куда-то в глубину магазина, где между стеллажами мерцал тёплый свет, будто там горел камин.

— Ты его не увидишь. Он… не со всеми разговаривает. — Папа помолчал. — Осмотрись пока.

Он подмигнул сыну и ушёл. Шаги затихли странно быстро — будто папа не уходил по коридору, а просто растворился в воздухе.

Матвей остался один.

Он медленно двинулся вдоль прилавков. На первом лежали клюшки — разноцветные, яркие. Красные, синие, чёрные с золотыми полосами. Одна — ярко-оранжевая — вдруг шевельнулась.

Матвей замер.

— О-о-о, — протянула клюшка низким, хвастливым голосом. — Гляди-ка, кто к нам пожаловал. Ты хоть знаешь, кто я такая?

Матвей открыл рот, но не смог выдавить ни слова.

— Я — та самая клюшка, которой забили победный гол на чемпионате! — продолжала оранжевая клюшка. — Ну ладно, не я забила, а мой хозяин, но это почти одно и то же!

— Не слушай её, — буркнула чёрная клюшка рядом. — Она всем это рассказывает. Даже швабре в подсобке.

— Швабра была очень впечатлена!

— Швабра не умеет разговаривать.

— Откуда ты знаешь? Ты с ней разговаривала?

— Я не разговариваю со швабрами.

— Вот поэтому ты ничего о них и не знаешь!

Матвей почувствовал, что губы сами растягиваются в улыбку. Страх отступил. Он перешёл к следующему прилавку, где лежали шлемы.

Один из них — массивный, вратарский, с поцарапанной решёткой — будто посмотрел на него. Глаз у шлема не было, но Матвей каким-то образом понял: шлем оценивает. Изучает.

— Хм, — произнёс шлем низким, скрипучим голосом, как у старого тренера. — Худоват. Стойка неуверенная. Плечи опущены.

— Я… просто смотрю, — сказал Матвей.

— Все «просто смотрят». А потом выходят на лёд и получают шайбой в лоб. — Шлем качнулся. — Впрочем, для этого я и существую. Защита — дело серьёзное. Запомни: голова у тебя одна. Береги её.

Рядом с ним лежал шлем поменьше, детский, ярко-красный с белыми полосками.

— Не пугай мальчика! — пискнул он весело. — Примерь меня, примерь! Я красивый!

Матвей осторожно взял красный шлем и надел. Тот сел точно по размеру — будто был сделан специально для него.

— Идеально! — восхитился шлем. — Я так и знал! У меня чутьё на хорошие головы!

Старый вратарский шлем хмыкнул, но промолчал.

И тут Матвей услышал звук. Тихий, частый, нетерпеливый писк. Он доносился из деревянного ящика в углу.

Подойдя ближе, он откинул крышку. Внутри лежали шайбы — чёрные, круглые, одинаковые на первый взгляд. Но одна из них буквально подпрыгивала на месте.

— Наконец-то! — затараторила она. — Думал, ты никогда сюда не дойдёшь! Ты так медленно ходишь! Давай играть! Прямо сейчас! Ну давай-давай-давай!

— Мне нечем, — растерялся Матвей. — У меня нет клюшки.

— Уже есть, — раздался голос сзади.

Он обернулся. Оранжевая клюшка каким-то образом оказалась прямо у его ног.

— Я решила, что ты достоин. Бери. Не благодари.

Матвей поднял её. Клюшка легла в руки идеально — будто всегда там была.

Он положил шайбу на пол и осторожно ударил. Шайба скользнула вперёд — легко, послушно.

— Ещё! Ещё! — запищала она. — Хочу крутиться!

Он ударил снова, сильнее. Шайба завертелась, как маленькая юла, и счастливо взвизгнула.

— Неплохо, — признал старый шлем из-за спины. — Неплохо для начала.

— А я тебе говорила! — объявила оранжевая клюшка. — У меня чутьё на талантливых!

— Это моя фраза, — возмутился красный шлем.

— Была твоя. Теперь моя. Я её улучшила.

И тут — все вещи разом замолчали.

Матвей оглянулся.

В дальнем конце зала появился папа. Но не один. Рядом с ним стояла высокая фигура в длинном свитере — таком длинном, что полы почти касались пола. Лица Матвей не видел: свет падал со спины, и человек казался просто силуэтом. Только глаза блеснули на миг — как лезвия коньков.

Папа что-то тихо сказал. Фигура кивнула и отступила обратно в тень, растворившись между стеллажами.

А потом папа повернулся к Матвею.

В руках он держал коньки.

Матвей забыл обо всём — о клюшке в руках, о шлеме на голове, о стрекочущей шайбе. Он видел только их.

Белые. С серебряными лезвиями. Они не светились, не искрились — но казалось, что весь остальной свет в магазине чуть потускнел рядом с ними.

— Это… — начал Матвей, но голос не слушался.

— Тебе, — сказал папа. — Ты ведь о них мечтал.

Тишина. Вещи молчали. Даже нетерпеливые шайбы замерли в своём ящике.

А потом коньки — едва слышно, почти неразличимо — прошептали:

— Здравствуй, Матвей. Мы тебя ждали.



Они ехали обратно другой дорогой. Матвей прижимал коньки к груди и боялся выпустить. Лезвия холодили руки, но это был приятный холод — как первый снег в ноябре.

— Пап, — спросил он, — а мы домой?

— Нет. — Папа смотрел на дорогу. — Сначала нужно проверить твои волшебные коньки, правда?

— Но я… — Матвей запнулся. — Я ведь не умею кататься.

Папа улыбнулся, но ничего не сказал.

Через полчаса они подъехали к катку. Большой, открытый, почти пустой — только несколько человек скользили по льду в дальнем конце.

Папа помог Матвею надеть коньки. Затянул шнурки — туго, надёжно. Потом они вместе подошли к бортику.

— Готов? — спросил папа.

Матвей кивнул. Сердце колотилось.

Он ступил на лёд.

Нога поехала в сторону. Матвей взмахнул руками, попытался удержаться — и рухнул. Колено ударилось о твёрдую поверхность. Ладони обожгло холодом.

— Ничего, — сказал папа, протягивая руку. — Давай ещё разок.

Матвей встал. Попробовал снова — и снова упал. Больнее, чем в первый раз.

Мимо проехала девочка. Маленькая, младше него, в розовой шапке с помпоном. Она скользила легко и уверенно, будто родилась на коньках. Даже не посмотрела в его сторону.

Матвей почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы.

— Пап, — прошептал он, — может, поедем домой? Я не умею. Коньки… они, наверное, не такие уж и волшебные.

Он посмотрел вниз. Коньки молчали. Никакого шёпота, никакого сияния. Просто коньки. Холодные. Равнодушные.

Папа не стал поднимать его. Вместо этого он присел на корточки рядом — так, чтобы их глаза оказались на одном уровне.

— Знаешь, — сказал он тихо, — я тебе кое-чего не рассказывал. Когда мне было столько же, сколько тебе, дедушка привёл меня на этот самый каток. Я упал семнадцать раз. Считал. На восемнадцатый хотел снять коньки и уйти.

— И что? — спросил Матвей.

— Не снял. Упал девятнадцатый раз. И двадцатый. А на двадцать первый — поехал.

Папа поднялся и отступил на шаг.

— Я буду рядом. Но ехать тебе придётся самому.

Матвей остался один. Колено ныло. Руки замёрзли. Девочка в розовой шапке проехала снова — теперь задом наперёд, легко, будто смеясь над ним.

Он посмотрел на коньки. Просто коньки.

А если папа ошибся? — подумал Матвей. — Если волшебство — это всё враньё? Сказки для маленьких?

Но потом он вспомнил магазин. Хвастливую оранжевую клюшку. Ворчливый старый шлем. Нетерпеливую шайбу. И тихий шёпот: «Мы тебя ждали».

Может, — подумал Матвей, — волшебство не в том, что коньки едут сами. Может, оно в том, что я должен им поверить.

Он глубоко вдохнул. Упёрся руками в лёд. Встал.

Ноги дрожали. Колено болело. В голове билась мысль: сейчас снова упаду.

И тут — едва заметно, на самой грани слышимости — коньки прошептали:

— Давай.

Одно слово. Больше ничего.

Матвей оттолкнулся.

Покачнулся. Взмахнул руками. Чуть не упал — но устоял. Сделал шаг, другой. Ноги слушались. Лёд больше не казался страшным.

Он поехал.

Сначала медленно, неуверенно, с дрожью в ногах. Потом чуть быстрее. Ещё быстрее. Ветер ударил в лицо, и Матвей вдруг рассмеялся — громко, на весь каток.

Он сделал круг. Потом ещё один. На третьем почти упал, но удержался. На четвёртом уже не боялся.

Подкатился к папе — раскрасневшийся, запыхавшийся, с мокрыми от снега коленями, но сияющий от счастья:

— Пап! У меня получилось! Ты видел? У меня получилось!

— Видел. — Папа улыбнулся. — С двадцать первой попытки. Как и у меня когда-то.

Матвей шагнул к папе и вдруг уткнулся ему в куртку, крепко обхватив руками.

— Спасибо, пап, — тихо сказал он.

Папа ничего не ответил. Только обнял его в ответ — крепко, по-настоящему.

— Ещё? — спросил папа.

Матвей посмотрел вниз. Коньки молчали. Но ему показалось, что лезвия блестят чуть ярче, чем раньше.

— Ещё!

Ветер подул в лицо Матвею — не колючий, а мягкий, словно подталкивая и зовя его за собой.

— Беги, сынок, — тихо сказал папа. — Я верю в тебя.

И Матвей оттолкнулся снова — туда, где лёд сверкал под зимним солнцем, где ждали новые падения и новые победы.



Эпилог

Вечером, уже дома, Матвей поставил коньки у кровати. Хотел, чтобы они были первым, что он увидит утром.

Засыпая, он думал о волшебном магазине. О загадочном владельце, которого так и не разглядел. О папе, который когда-то тоже был мальчишкой и тоже падал на этом самом катке.

И о коньках. О своих коньках.

Уже проваливаясь в сон, он услышал — или ему показалось, что услышал — тихий шёпот:

— Спи, Матвей. Завтра у нас много дел.

Он улыбнулся и уснул.

А коньки стояли у кровати, и лезвия их чуть поблёскивали в лунном свете — как два серебряных крыла, готовых нести его навстречу мечте.



Конец.



Особая благодарность — моей маме за её безграничную любовь и поддержку на моём пути.

Выражаю сердечную благодарность Рассказовой Н. И., чья искренность вдохновила меня на публикацию этой сказки.

Выражаю благодарность моей жене Евтроповой О. В. за поддержку и понимание, а также за внимательную редакторскую работу и бережное отношение к этой истории.

И самые главные слова — моим детям, Алисе и Матвею. Всё моё вдохновение приходит от вас. Вы самые классные дети на свете!