Мать

Бабуля стояла у сырного киоска на новом Одинцовском рынке.

Соорудили этот рынок быстро. Металлические некрашеные «домики»-киоски с окошечками поставили плотно друг к другу прямо на голую землю пустыря. Получился торговый городок с незаасфальтированными «улицами». Поздняя дождливая осень превратила землю в липкую грязь, люди кидали доски и картонки и толпились у окошек. Товар продавался штучно, без нарезки, взвешивания и оберток, потому быстро и, главное, дешево. Баснословно дешево. Ни в каком магазине так дешево не купишь. Но сыра надо было брать целую головку. Жирный, сытный, он пользовался популярностью. Брали напополам с друзьями. А еще делили дома на части и замораживали впрок. Время тяжелое. Девяносто второй год.

Люди устало толпились у киоска, хмурились, подходила их очередь, получали в руки покрытый красным воском шарик голландского в шуршащем целлофане или две доли дырчатого золотого эмменталя в пластике и замечали бабушку с протянутой рукой. При ее виде мрачные лица разглаживались. Ей охотно жертвовали сдачу.

Опрятная скорбная старушечка в беленьком платочке и поношенных, но чистеньких ботиночках чем-то напоминала церковную свечечку. Еще не огарочек, но почти. Может, сходство со свечкой в подсвечнике добавляло то, что под ноги она всегда стелила круглую картонку из-под сырной упаковки.

Уж лучше подать вот такой смиренной бабушке, чем невнятным личностям, побирающимся по электричкам.

— Если копеечки остались, помогите, — бормотала она еле слышно, опустив глаза в землю.

Люди того времени ожидали подвоха от жизни, заранее отвечали агрессией на любой вопрос, любой разговор, не от злобы, а чтобы защитить себя, на всякий случай. Но тут моментально таяли перед беззащитной старостью. Как не помочь старому одинокому человеку.

А потом я встретила ее в подъезде, оказывается, она жила в том же доме, где мы снимали квартиру.

Прописаны были с мужем и ребенком в общежитии на другом конце Подмосковья, а работали в Москве. Добираться из общежития на работу занимало два с половиной - три часа, снять недалеко от работы в Москве — неподъемные деньги, а вот в Одинцово удалось найти жилье. Квартиру нам сдала женщина, у которой сына посадили, она решила пока переехать к дочке и подзаработать. Съем этот съедал львиную долю от двух зарплат, зато, если подгадать электричку, дорога отнимала всего полтора часа. Пешком или автобусом до станции, электричкой до платформы «Рабочий Поселок», там сына в детский сад и одним или двумя автобусами до нашего научного центра. Работу свою мы любили.

Я поздоровалась, старушечка тем же вечером постучала в двери.

— Деточка, если у тебя шампунька на дне осталась, ты бутылочку не выбрасывай, мне отдай. Я водички налью и волосики помою, мне хватит, — попросила она с порога. — И обмылочки не выбрасывай, я домылю.

Ну конечно же я отдала ей свой начатый шампунь. Мы сами жили впроголодь, но на следующий день я купила ей бутылку нового шампуня и мыло. А потом еще раз.

Старушечка зачастила к нам по вечерам. «Я только посидеть». Муж, открывая ей дверь, звал меня с улыбкой: «Вон, твоя бабуля греться пришла». Она пристраивалась тихонечко в уголке на кухне, потупив подслеповатые глазки. Так тихо, что я даже забывала, что она здесь. От нее не было ни пользы ни вреда. Кроме иногда «шампуньки» и мыла она ничего больше не просила, но от тарелки супа или котлеты не отказывалась. О себе не рассказывала, только раз, услышав колокольный звон — окна у нас выходили на Гребневскую церковь — поделилась, что неверующая, но ходит туда обедать и брать продукты. Приход, оказывается, организовал помощь неимущим. Одинокая безобидная старая женщина. Мне казалось, что если она ни о чем не рассказывает, ничем не гордится, ни на что не жалуется, то из ее жизни ушел смысл, она просто доживает, перебиваясь с хлеба на воду, благодаря добрым людям. Ну точно свечечка, вернее, огарочек. И из жалости я подкладывала ей вторую котлету.

Вдруг, уже весной перед самой Пасхой, поднимаюсь по лестнице и вижу, что дверь в ее квартиру распахнута. Оттуда пятится задом мужчина в дорогой черной кожанке.

— Ну давай, мать, что там у тебя еще, и я поехал!

В одной руке он держал толстенную пачку денег, в другую старушка совала ему две мои нераспечатанные бутылки с шампунем.

Он их неловко подхватывает. Я застываю от неожиданности. Он оборачивается, окатывает меня недовольным подозрительным взглядом, но даже не здоровается. Молчу от изумления и я.

— Когда же ты в следующий раз приедешь, Павлик? — цепляется за него старушка.

— Занят я, мать, стройку начал.

— Так я тебе еще денежек накоплю, мне много не надо, пенсию, слава богу, приносят. Хорошая пенсия.

— Ну соберешь — звони, только по пустякам не беспокой. Бывай, мать.

Он бегом спустился вниз, раздался звук отъезжающей машины.

— Сынок приезжал, Павлуша, — объяснила мне совершенно счастливая старушечка. Глаза у нее лучились радостью. И не в пример обычному она стала разговорчивой: — Я ему позвонила, навести, говорю, гостинчик приготовила. Мне много не надо. А он теперь строиться будет, — в голосе зазвучала гордость. — Только он просто так не приедет, занят очень. И жена ему не разрешает. Она такая важная вся из себя.

— Где он живет? — растерянно спросила я.

— Да тут неподалеку, — она назвала какой-то ближайший подмосковный город. И жалобно добавила: — Это жена его не пускает.

На Пасху я увидела, что старушка поднимается к нам зачем-то с сухой вербной веточкой. Вот откуда у нее вербочка? Она же на богослужения не ходит. Мне стало как-то досадно на неуместный ее жест, и я переждала, пока старушка не вернется к себе.

Мы вскоре перебрались в другую квартиру. Вернулся досрочно освободившийся сын нашей хозяйки. И мы нашли жилье даже удобнее — прямо возле станции. Старушечку я регулярно видела у сырного киоска. Все такая же «свечечка», только уже не на картонке, лето подсушило землю.

Однажды ее там не оказалось. И в следующий мой поход на рынок. И еще в один. Я уже заволновалась, не случилось ли чего. Но вышла с рынка через другие ворота и увидела знакомую фигурку с протянутой рукой у пивного киоска. Она не сразу меня узнала. Я напомнила, что раньше жила в ее доме, она закивала.

— Павлик давно приезжал? — спросила я.

— Давно. Но он приедет. Его жена не пускает, сильно важная. Я гостинчик соберу, и он приедет. Вот тут больше подают, я соберу, и он приедет.

И так тихо она это проговорила, неуверенно, безо всякой надежды, таким ровным бесцветным голосом, что я не выдержала, открыла кошелек и высыпала ей на ладонь всю свою мелочь.