Мать

Мать

Часть первая

Женька был самым обычным, хоть и немного странным парнем. Так говорили все — и учителя, и соседи, и мать, когда обсуждала его с подругами на кухне. Обычный, но странный. Странный, но обычный.

В школе он учился старательно, будто боялся отстать от невидимого графика. Учителя его хвалили — редко, но искренне. По химии у него всегда была твёрдая пятёрка, и это было единственное, что выделяло его из серой массы одноклассников. Когда учительница Нина Петровна задавала сложный вопрос, Женька поднимал руку не сразу, а после паузы, словно преодолевая внутреннее сопротивление. Отвечал тихо, но верно. Иногда он чуть-чуть заикался на трудных словах — на «р» и на «с», — и тогда краснел и утыкался в парту.

— Молодец, Вахрушев, садись, — говорила Нина Петровна, и Женька садился, чувствуя на себе чужие взгляды.

Друзей у него не было. Это казалось странным, потому что он не был злым или противным. Просто он всегда держался немного в стороне: на переменах сидел за последней партой и читал что-то, принесённое из дома. Когда его звали играть в футбол, он отказывался — мяч летел не туда, ноги заплетались, а смех одноклассников был хуже двойки. Когда звали гулять — тоже отказывался, потому что надо было помогать матери или делать уроки. А может, просто боялся, что опять окажется лишним. После нескольких попыток его перестали звать.

Они жили с матерью в Центральном районе, на Бульваре Ленина, в старой трёхэтажке с облупившейся штукатуркой. Квартира была однокомнатная, с узким коридором и балконом, выходящим во двор, где вечно торчали качели без одной цепи и лавочки с бабками. Отец ушёл, когда Женьке было шесть лет. Мать тогда долго плакала, а потом перестала, и больше они об отце не говорили. Иногда Женька пытался вспомнить его лицо, но память выдавала только смутный силуэт в дверях и запах одеколона.

Бабушка умерла, когда Женька учился в восьмом классе. Последние месяцы она лежала в больнице, мать пропадала там сутками, а Женька оставался один и впервые в жизни почувствовал, как тихо бывает в пустой квартире. После похорон мать стала ходить в церковь. Сначала по праздникам, потом каждое воскресенье, а затем и в будни, когда находила на это силы. Она молилась дома перед маленькой иконкой, шептала что-то, и Женька привык к этому шёпоту, как привыкают к шуму дождя за окном.

В разговоры о религии она с ним не лезла. Ни разу не спросила: «Ты веришь?» или «Пойдём со мной». Просто проживала свою жизнь вместе с сыном в тесной однушке, ладила с соседками, получала скромную зарплату инженера и не лезла в долги. Им на двоих хватало. Иногда даже оставалось на новогодний подарок или на джинсы, которые Женька носил три года подряд.

После школы Женька поступил в колледж. Но не задалось с первого же месяца.

Может, специальность выбрал не ту, а может, рассчитывал, что в новом месте, среди новых людей, у него получится подружиться. Но и тут не вышло. Группа была шумная, ребята собирались компаниями, обсуждали сериалы и игры, звали друг друга в кафе. Женька сидел на задней парте и молчал. Когда кто-то обращался к нему, отвечал коротко и невпопад, и через месяц его перестали замечать.

Он стал прогуливать. Сначала пары, потом дни. Сидел в читальном зале городской библиотеки — там было тихо, пахло бумагой и клеем, никто не трогал. Листал подшивки «Науки и жизни», старые учебники по химии, которые никто не брал в руки годами. Делал выписки в тетрадь, чертил какие-то схемы.

Мать наконец догадалась. Однажды вечером она спросила:

— Женька, а ты документы из колледжа забрал? — голос у неё был спокойный, но Женька почему-то насупился и мотнул головой.

— Не забирал.

— А что думаешь делать дальше? — мать вздохнула и села на табуретку напротив него. — Горе ты моё. Завтра вместе сходим. И я как раз с дядей Петей разговаривала — помнишь, сосед с пятого этажа? Он тебя в бригаду грузчиков устроит. Временная работа, но деньги платят. Пойдёшь?

— Хорошо, — кивнул Женька.

Он всегда говорил «хорошо», когда не хотел спорить.

Часть вторая

Работа грузчиком оказалась тяжёлой и бессмысленной. Таскали стройматериалы с утра до вечера. Бригада состояла из мужиков разного возраста, которые курили в подсобке, матерились через слово и травили байки про женщин и начальство. Женька молчал, делал своё дело, старался не отставать.

— Эй, малой, ты чего как неродной? — спросил его однажды бригадир дядя Петя. — Иди на перекур, отдохни.

— Я не курю, — ответил Женька.

— Не куришь? — удивился дядя Петя. — А чего так? Все курят, один ты как белая ворона. Давай, привыкай, жизнь такая.

Женька пожал плечами.

Через неделю мать застала его на балконе с сигаретой.

— Ты курить стал? — спросила она, и в голосе её было не столько осуждение, сколько усталость.

— В бригаде все курят, — ответил Женька, глядя в сторону. — Один я рядом стою, задыхаюсь. Лучше уж тоже закурить, чтобы не выделяться.

Мать покачала головой и ушла на кухню.

Он продержался на работе три месяца. Уволился сам — пришёл, написал заявление и ушёл, не дожидаясь расчёта. Дядя Петя потом звонил матери, говорил: «Павловна, чего пацан ломается? Пусть приходит, место держу». Но Женька наотрез отказался.

— Не хочу больше, — сказал он матери. — Там только руки портить и курить. Ничего полезного.

— Ну как знаешь, — вздохнула она. — Найдёшь другую.

Но с поисками новой работы Женька не спешил. На заработанные деньги он купил компьютер — подержанный системный блок и старый монитор, которые за полцены отдавал сосед снизу. Поставил на стол в углу, подключил провод, и с тех пор проводил за монитором целые дни.

Мать сначала тревожилась: игры, интернет — пропадёт парень. Но присмотрелась — нет, не бездельничает. В игры не играет, в соцсетях не сидит. Открывает какие-то сайты с формулами, читает, записывает в тетрадь. Иногда смотрит видео — лекции по органической химии, эксперименты, опыты.

— Ты чего это делаешь? — спросила она однажды, заглядывая через плечо.

— Изучаю, — ответил Женька. — Химия, мам. Это интересно.

— А зачем тебе?

— Ну… просто. Может, пригодится.

Мать не стала допытываться. Пусть, лишь бы делом занят.

Однажды он попросил:

— Мам, купи холодильник.

— Холодильник? — удивилась она. — Зачем? У нас же есть, хороший.

— Маленький холодильник. Для моих опытов. Чтобы реагенты хранить. А то в комнате тепло, портятся.

— Для каких опытов? — насторожилась мать.

— Для химических. Я тебе показывал.

Она вспомнила: да, показывал, говорил что-то про удобрения, про кристаллы. Тогда она не придала значения, а теперь подумала: может, и правда, лучше иметь отдельный холодильник, чтобы еда химией не пахла.

— Ладно, — сказала она. — Посмотрим.

Холодильник купили с рук. Женька сам забирал, сам тащил на этаж, сам поставил в углу своей половины. Мать видела, как он аккуратно расставляет на полках банки и бутылки с непонятными надписями, как перебирает какие-то пакеты.

— Ты там осторожнее, — сказала она.

— Я знаю, что делаю, — ответил сын.

Она поверила.

А потом он стал пропадать. Уходил утром, возвращался к вечеру. Мать спрашивала: где был? Отвечал: в лес ездил, за город.

— Зачем?

— Эксперименты проводил. Там людей нет. Некоторые вещества могут взорваться, если неправильно смешать.

— Взорваться? — у матери сердце ёкнуло. — А это не опасно?

— Нет, — улыбнулся он впервые за долгое время. — Я аккуратно.

Она вздохнула. Может, и правда аккуратно. Может, это его призвание — химия. Выучится, поступит в институт, станет учёным. Вон, Ломоносов тоже из простых был.

Она не спрашивала, что именно он делает в лесу. Не хотела мешать.

Часть третья

Тот день, 31 октября 2007 года, начался обычно. Утром по телевизору шли новости, говорили про погоду — обычная утренняя болтовня. Мать переключила канал и вдруг услышала голос диктора:

— В Тольятти, в автобусе маршрута № 2, следовавшем по Центральному району, произошёл взрыв. Восемь человек погибло на месте, ещё около пятидесяти ранены.

По телевизору показывали чёрные пакеты с телами на земле, носилки, плачущих людей.

Мать медленно подняла глаза на экран и опустилась на табурет.

Женьки не было. Компьютер выключен. Записки он не оставил.

Она позвонила на мобильный — недоступен. Позвонила дяде Пете — не видел. Соседям — никто не видел.

Утром пришли.

Мать открыла дверь и увидела на лестничной клетке людей в форме. За их спинами маячили соседи, выглядывали из своих дверей, перешёптывались.

— Надежда Павловна Вахрушева?

— Я.

Обыск в квартире длился несколько часов. Мать сидела на кухне, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и смотрела, как чужие люди перебирают вещи её сына. Вскрывали холодильник, вынимали банки, пакеты, блокноты. Фотографировали компьютер, снимали отпечатки пальцев.

— Что он делал? — спросил один из них, показывая на баллончики и колбы.

— Я не знаю, — сказала мать. — Говорил, опыты. Для себя.

— Для себя, — повторил тот и покачал головой.

Потом её допрашивали снова. Задавали вопросы: когда он ушёл, что говорил, с кем общался, какие сайты смотрел, не упоминал ли политику, религию, не говорил ли плохо о власти.

— Нет, — отвечала мать. — Он вообще не говорил о политике. Он говорил только о химии. Он был хороший мальчик.

Следователь вздохнул и закрыл папку.

— Мы сообщим, когда можно будет забрать тело.

— Тело? — переспросила мать.

Часть четвёртая

Дождь шёл с утра. Чёрный, обложной, какой бывает только в ноябре, когда небо нависает над головой мокрой ватой и кажется, что свет никогда не включится снова.

Гроб привезли из морга в ПАЗике с тонированными стёклами. Мать стояла у подъезда, прижимая руки к груди. Вокруг толпились старушки-соседки — те, кто ещё мог ходить, кто не боялся дождя и людского осуждения.

Машина остановилась. Люди в чёрных повязках вышли, молча посмотрели на неё.

— Дождь, — сказала мать тихо. — Не вынимайте.

Соседки зашептались. Они уже знали про обыск, про то, что нашли в Женькином холодильнике. Знали, что говорят по телевизору. Знали, в чём обвиняют её мальчика.

— Я и представить себе не могу, какого сейчас матери, — вздохнула одна.

— Да непонятно ещё ничего, — ответила вторая. — Может, ошибка.

— Какая ошибка? Вон, целый автобус людей.

Мать не слышала их. Она смотрела на гроб и думала о том, что вчера достала его детскую фотографию — первый класс, форма, огромные цветы в руках. И не могла соединить того улыбающегося мальчишку с этим чёрным ящиком и с теми словами, которые говорили по телевизору.

На кладбище было мокро и пусто. Могила уже ждала — вырытая вчера, сегодня наполовину заполненная водой. Мать стояла у края и не плакала. Слёзы смешивались с дождём и стекали по щекам, их никто не видел.

Могильщики опустили гроб, засыпали землю, установили деревянный крест.

Мать посмотрела на крест, потом на табличку в руках могильщика.

— Не надо, — сказала она вдруг тихо, но твёрдо. — Не ставьте.

— Как же без имени? — удивился рабочий.

— Не надо, — повторила она и отвернулась.

Табличку убрали. Крест стоял одинокий, без имени, и только единственный скромный венок желтел на мокрой земле. На его чёрной ленте было выведено белыми буквами: «От мамы».

Люди сели в автобус. Мать вошла последней, остановилась у двери, оглянулась.

Автобус тронулся. На выезде с кладбища они встретили несколько грузовиков с гробами, автобусы с людьми, машины с венками. Хоронили погибших в автобусе № 2. Люди вышли и понесли гробы. Процессия медленно двинулась мимо одинокого креста

Мать

Часть первая

Женька был самым обычным, хоть и немного странным парнем. Так говорили все — и учителя, и соседи, и мать, когда обсуждала его с подругами на кухне. Обычный, но странный. Странный, но обычный.

В школе он учился старательно, будто боялся отстать от невидимого графика. Учителя его хвалили — редко, но искренне. По химии у него всегда была твёрдая пятёрка, и это было единственное, что выделяло его из серой массы одноклассников. Когда учительница Нина Петровна задавала сложный вопрос, Женька поднимал руку не сразу, а после паузы, словно преодолевая внутреннее сопротивление. Отвечал тихо, но верно. Иногда он чуть-чуть заикался на трудных словах — на «р» и на «с», — и тогда краснел и утыкался в парту.

— Молодец, Вахрушев, садись, — говорила Нина Петровна, и Женька садился, чувствуя на себе чужие взгляды.

Друзей у него не было. Это казалось странным, потому что он не был злым или противным. Просто он всегда держался немного в стороне: на переменах сидел за последней партой и читал что-то, принесённое из дома. Когда его звали играть в футбол, он отказывался — мяч летел не туда, ноги заплетались, а смех одноклассников был хуже двойки. Когда звали гулять — тоже отказывался, потому что надо было помогать матери или делать уроки. А может, просто боялся, что опять окажется лишним. После нескольких попыток его перестали звать.

Они жили с матерью в Центральном районе, на Бульваре Ленина, в старой трёхэтажке с облупившейся штукатуркой. Квартира была однокомнатная, с узким коридором и балконом, выходящим во двор, где вечно торчали качели без одной цепи и лавочки с бабками. Отец ушёл, когда Женьке было шесть лет. Мать тогда долго плакала, а потом перестала, и больше они об отце не говорили. Иногда Женька пытался вспомнить его лицо, но память выдавала только смутный силуэт в дверях и запах одеколона.

Бабушка умерла, когда Женька учился в восьмом классе. Последние месяцы она лежала в больнице, мать пропадала там сутками, а Женька оставался один и впервые в жизни почувствовал, как тихо бывает в пустой квартире. После похорон мать стала ходить в церковь. Сначала по праздникам, потом каждое воскресенье, а затем и в будни, когда находила на это силы. Она молилась дома перед маленькой иконкой, шептала что-то, и Женька привык к этому шёпоту, как привыкают к шуму дождя за окном.

В разговоры о религии она с ним не лезла. Ни разу не спросила: «Ты веришь?» или «Пойдём со мной». Просто проживала свою жизнь вместе с сыном в тесной однушке, ладила с соседками, получала скромную зарплату инженера и не лезла в долги. Им на двоих хватало. Иногда даже оставалось на новогодний подарок или на джинсы, которые Женька носил три года подряд.

После школы Женька поступил в колледж. Но не задалось с первого же месяца.

Может, специальность выбрал не ту, а может, рассчитывал, что в новом месте, среди новых людей, у него получится подружиться. Но и тут не вышло. Группа была шумная, ребята собирались компаниями, обсуждали сериалы и игры, звали друг друга в кафе. Женька сидел на задней парте и молчал. Когда кто-то обращался к нему, отвечал коротко и невпопад, и через месяц его перестали замечать.

Он стал прогуливать. Сначала пары, потом дни. Сидел в читальном зале городской библиотеки — там было тихо, пахло бумагой и клеем, никто не трогал. Листал подшивки «Науки и жизни», старые учебники по химии, которые никто не брал в руки годами. Делал выписки в тетрадь, чертил какие-то схемы.

Мать наконец догадалась. Однажды вечером она спросила:

— Женька, а ты документы из колледжа забрал? — голос у неё был спокойный, но Женька почему-то насупился и мотнул головой.

— Не забирал.

— А что думаешь делать дальше? — мать вздохнула и села на табуретку напротив него. — Горе ты моё. Завтра вместе сходим. И я как раз с дядей Петей разговаривала — помнишь, сосед с пятого этажа? Он тебя в бригаду грузчиков устроит. Временная работа, но деньги платят. Пойдёшь?

— Хорошо, — кивнул Женька.

Он всегда говорил «хорошо», когда не хотел спорить.

Часть вторая

Работа грузчиком оказалась тяжёлой и бессмысленной. Таскали стройматериалы с утра до вечера. Бригада состояла из мужиков разного возраста, которые курили в подсобке, матерились через слово и травили байки про женщин и начальство. Женька молчал, делал своё дело, старался не отставать.

— Эй, малой, ты чего как неродной? — спросил его однажды бригадир дядя Петя. — Иди на перекур, отдохни.

— Я не курю, — ответил Женька.

— Не куришь? — удивился дядя Петя. — А чего так? Все курят, один ты как белая ворона. Давай, привыкай, жизнь такая.

Женька пожал плечами.

Через неделю мать застала его на балконе с сигаретой.

— Ты курить стал? — спросила она, и в голосе её было не столько осуждение, сколько усталость.

— В бригаде все курят, — ответил Женька, глядя в сторону. — Один я рядом стою, задыхаюсь. Лучше уж тоже закурить, чтобы не выделяться.

Мать покачала головой и ушла на кухню.

Он продержался на работе три месяца. Уволился сам — пришёл, написал заявление и ушёл, не дожидаясь расчёта. Дядя Петя потом звонил матери, говорил: «Павловна, чего пацан ломается? Пусть приходит, место держу». Но Женька наотрез отказался.

— Не хочу больше, — сказал он матери. — Там только руки портить и курить. Ничего полезного.

— Ну как знаешь, — вздохнула она. — Найдёшь другую.

Но с поисками новой работы Женька не спешил. На заработанные деньги он купил компьютер — подержанный системный блок и старый монитор, которые за полцены отдавал сосед снизу. Поставил на стол в углу, подключил провод, и с тех пор проводил за монитором целые дни.

Мать сначала тревожилась: игры, интернет — пропадёт парень. Но присмотрелась — нет, не бездельничает. В игры не играет, в соцсетях не сидит. Открывает какие-то сайты с формулами, читает, записывает в тетрадь. Иногда смотрит видео — лекции по органической химии, эксперименты, опыты.

— Ты чего это делаешь? — спросила она однажды, заглядывая через плечо.

— Изучаю, — ответил Женька. — Химия, мам. Это интересно.

— А зачем тебе?

— Ну… просто. Может, пригодится.

Мать не стала допытываться. Пусть, лишь бы делом занят.

Однажды он попросил:

— Мам, купи холодильник.

— Холодильник? — удивилась она. — Зачем? У нас же есть, хороший.

— Маленький холодильник. Для моих опытов. Чтобы реагенты хранить. А то в комнате тепло, портятся.

— Для каких опытов? — насторожилась мать.

— Для химических. Я тебе показывал.

Она вспомнила: да, показывал, говорил что-то про удобрения, про кристаллы. Тогда она не придала значения, а теперь подумала: может, и правда, лучше иметь отдельный холодильник, чтобы еда химией не пахла.

— Ладно, — сказала она. — Посмотрим.

Холодильник купили с рук. Женька сам забирал, сам тащил на этаж, сам поставил в углу своей половины. Мать видела, как он аккуратно расставляет на полках банки и бутылки с непонятными надписями, как перебирает какие-то пакеты.

— Ты там осторожнее, — сказала она.

— Я знаю, что делаю, — ответил сын.

Она поверила.

А потом он стал пропадать. Уходил утром, возвращался к вечеру. Мать спрашивала: где был? Отвечал: в лес ездил, за город.

— Зачем?

— Эксперименты проводил. Там людей нет. Некоторые вещества могут взорваться, если неправильно смешать.

— Взорваться? — у матери сердце ёкнуло. — А это не опасно?

— Нет, — улыбнулся он впервые за долгое время. — Я аккуратно.

Она вздохнула. Может, и правда аккуратно. Может, это его призвание — химия. Выучится, поступит в институт, станет учёным. Вон, Ломоносов тоже из простых был.

Она не спрашивала, что именно он делает в лесу. Не хотела мешать.

Часть третья

Тот день, 31 октября 2007 года, начался обычно. Утром по телевизору шли новости, говорили про погоду — обычная утренняя болтовня. Мать переключила канал и вдруг услышала голос диктора:

— В Тольятти, в автобусе маршрута № 2, следовавшем по Центральному району, произошёл взрыв. Восемь человек погибло на месте, ещё около пятидесяти ранены.

По телевизору показывали чёрные пакеты с телами на земле, носилки, плачущих людей.

Мать медленно подняла глаза на экран и опустилась на табурет.

Женьки не было. Компьютер выключен. Записки он не оставил.

Она позвонила на мобильный — недоступен. Позвонила дяде Пете — не видел. Соседям — никто не видел.

Утром пришли.

Мать открыла дверь и увидела на лестничной клетке людей в форме. За их спинами маячили соседи, выглядывали из своих дверей, перешёптывались.

— Надежда Павловна Вахрушева?

— Я.

Обыск в квартире длился несколько часов. Мать сидела на кухне, сжимая в руках кружку с остывшим чаем, и смотрела, как чужие люди перебирают вещи её сына. Вскрывали холодильник, вынимали банки, пакеты, блокноты. Фотографировали компьютер, снимали отпечатки пальцев.

— Что он делал? — спросил один из них, показывая на баллончики и колбы.

— Я не знаю, — сказала мать. — Говорил, опыты. Для себя.

— Для себя, — повторил тот и покачал головой.

Потом её допрашивали снова. Задавали вопросы: когда он ушёл, что говорил, с кем общался, какие сайты смотрел, не упоминал ли политику, религию, не говорил ли плохо о власти.

— Нет, — отвечала мать. — Он вообще не говорил о политике. Он говорил только о химии. Он был хороший мальчик.

Следователь вздохнул и закрыл папку.

— Мы сообщим, когда можно будет забрать тело.

— Тело? — переспросила мать.

Часть четвёртая

Дождь шёл с утра. Чёрный, обложной, какой бывает только в ноябре, когда небо нависает над головой мокрой ватой и кажется, что свет никогда не включится снова.

Гроб привезли из морга в ПАЗике с тонированными стёклами. Мать стояла у подъезда, прижимая руки к груди. Вокруг толпились старушки-соседки — те, кто ещё мог ходить, кто не боялся дождя и людского осуждения.

Машина остановилась. Люди в чёрных повязках вышли, молча посмотрели на неё.

— Дождь, — сказала мать тихо. — Не вынимайте.

Соседки зашептались. Они уже знали про обыск, про то, что нашли в Женькином холодильнике. Знали, что говорят по телевизору. Знали, в чём обвиняют её мальчика.

— Я и представить себе не могу, какого сейчас матери, — вздохнула одна.

— Да непонятно ещё ничего, — ответила вторая. — Может, ошибка.

— Какая ошибка? Вон, целый автобус людей.

Мать не слышала их. Она смотрела на гроб и думала о том, что вчера достала его детскую фотографию — первый класс, форма, огромные цветы в руках. И не могла соединить того улыбающегося мальчишку с этим чёрным ящиком и с теми словами, которые говорили по телевизору.

На кладбище было мокро и пусто. Могила уже ждала — вырытая вчера, сегодня наполовину заполненная водой. Мать стояла у края и не плакала. Слёзы смешивались с дождём и стекали по щекам, их никто не видел.

Могильщики опустили гроб, засыпали землю, установили деревянный крест.

Мать посмотрела на крест, потом на табличку в руках могильщика.

— Не надо, — сказала она вдруг тихо, но твёрдо. — Не ставьте.

— Как же без имени? — удивился рабочий.

— Не надо, — повторила она и отвернулась.

Табличку убрали. Крест стоял одинокий, без имени, и только единственный скромный венок желтел на мокрой земле. На его чёрной ленте было выведено белыми буквами: «От мамы».

Люди сели в автобус. Мать вошла последней, остановилась у двери, оглянулась.

Автобус тронулся. На выезде с кладбища они встретили несколько грузовиков с гробами, автобусы с людьми, машины с венками. Хоронили погибших в автобусе № 2. Люди вышли и понесли гробы. Процессия медленно двинулась мимо одинокого креста. Кто-то из прохожих остановился на мгновение, посмотрел на безымянный холмик, перекрестился и пошёл дальше.

Никто не знал, кто там лежит.

Никто не прочитал надпись на единственном венке.

. Кто-то из прохожих остановился на мгновение, посмотрел на безымянный холмик, перекрестился и пошёл дальше.

Никто не знал, кто там лежит.

Никто не прочитал надпись на единственном венке.