Маяк

МАЯК

Само слово «сиеста» подразумевает, по моему воображению, тень на веранде дома на берегу лазурного моря с вялым, сонным прибоем. Замершим от солнечного зноя портом неподалеку. И в этом порту всё, что должно быть в маленьких портах маленьких морских городков: шхуна у причала с потрепанным флагом какой-то уж очень экзотической и неизвестной страны на мачте, просоленные бочки из-под рыбы, стоящие пирамидами на пирсе, разнообразные холщовые тюки, обтянутые корабельной докерной сетью. Из старой парусины пара навесов на складе, под которым посапывают грузчики и видят в своих снах, как вечером, после получения ежедневной получки от толстого и вечно ворчащего хозяина припортового склада, они все поголовно окажутся в местном кабаке. А он находится тут же, прям за вот тем рыбацким баркасом, что пришвартовался еще в позапрошлый прилив и никак не уйдет на промысел, несмотря на самый сезон, потому что капитан «плотно сел на мель» именно в этом кабачке. И, очевидно, и сейчас там. Спит, уронив голову на барной стойке, прямо напротив протирающего мутные кружки из толстого стекла бармена.

И сквозь дрему сам я уже вижу, как тоже буду в этом маленьком, очень интернациональном кабаке сидеть за барной стойкой напротив видавшего виды капитана, делать ставки на дерущихся на кулачках грузчиков из-за местной красотки Томб, которая по совместительству и официантка, и танцовщица. И очень редко — певица. Но только для одного зрителя. Меня. Когда глубоко ночью в кабаке воцарится тишина, по углам будут валяться перепившиеся и побитые друг другом докеры, капитан опять уткнется носом в кружку и уснет, я подмигну бармену, он медленно протопает на своей деревянной ноге в угол таверны, зажжет мутный светильник над старым облупившимся пианино, и Томб, облокотившись на это пианино, тихо, в полголоса запоет:

— Он капитан, и родина его — Марсель…
Он обожает шум, скандал и драки…
Он курит трубку и пьет крепчайший эль,
И любит девушку из Нагасаки…

А я буду смотреть на Томб, пытаться найти в ней сходство с той самой девушкой из Нагасаки. И, как всегда, не найдя ни одного, поблагодарю ее за песню, махну рукой бармену и попрошу его похмелить завтра утром капитана за мой счет. Так как он именно из-за меня вот уже пятый день не может выйти в море, потому что заслушивается каждый вечер моими рассказами про путешествия на крайний север. Он так и не поверил мне, что бывает столько снега…

— Пока, ребята! Засиделся я что-то сегодня у вас. Спасибо, Томб! Ты сегодня была просто прекрасна. И в танце, да и в драке с грузчиками не подкачала. Я на тебя, между прочим, ставил. Ну а песня — так вообще… А мне пора, а то жена прибьёт на́хрен. Прямо из того кремниевого пистолета и прибьёт, что подарил мне предыдущий залётный капитан. Помнится, месяц уйти в свой далёкий Эквадор не мог. Правда, Томб? Долго он меня слушал. Все деньги у вас он тогда оставил.

Интересная у меня всё-таки работа. Никогда не думал, что на старости лет в баре работать буду. Так и кучу денег, однако, приносит сей промысел…

Бармен шепнул, что ему из пароходства старый сослуживец сказал про то, что через пару дней сюда зайдет большой трехмачтовый бриг… И шкипером на нём старый друг бармена! Бриг идет с очень важным и секретным заданием в Латинскую Америку, мимо мыса Горн! У капитана какой-то очень секретный пакет. И у них радист заболел тропической лихорадкой! Его сгрузят в местный военный госпиталь. Он в соседнем городе, тот побольше, и там есть и комендатура, и госпиталь. Радист на смену этому не успевает из адмиралтейства, он в пути и будет только дня через три.

Бармен, делая вид, что пытается прочитать мелкий шрифт на бутылке виски, как-то так невзначай спросил:

— Помнится, ты рассказывал, что первая военная специальность у тебя — «радиотелеграфист ВМФ»?
— Ну да, — говорю. — Там еще смешно получилось: в военном билете, в графе «основная гражданская специальность», написали «радиотелеграфист ВМФ». Так что я, с легкой руки военкомата, и гражданский, и военный связист.
— А, ну да, ну да… Видишь, какие совпадения иной раз в жизни бывают…

Он поставил бутылку на почетное место позади себя и, как-то глядя в сторону, продолжил:

— Тот радиопост, что без радиста остался, как раз таки БЧ-4 по военной маркировке. И у брига этого, гражданского, между прочим, заказ от министерства обороны. Из самого адмиралтейства пакет! И ждать сменного радиста он никак не может… Сразу же отходит и ложится на мыс Горн. А там никаких уже портов по пути…
— Не может он без радиста идти дальше, — говорю я, уже понимая ход мысли бармена. Вернее, даже не его, а сослуживца его — шкипера. Наверняка борт вчера по рации с базой связывался, с пароходством, на эту тему. Не зря они вчера с этим парнем из пароходства, наверно, час в подсобке очень громко шептались. Томб пришлось самой встать за стойку — посетителей много было. Теперь ходит надутая и с барменом не разговаривает.
— Да уж, тухлое дело.

Бармен вдруг достал из-под прилавка бутылку рома уж какой то очень сильной выдержки. Сам он утверждал, что выдержка столетняя, а бутылку эту он нашел в обломках пиратской шхуны где-то на Барбадосе. И доставал он эту бутылку на моей памяти только один раз, когда к нему буквально на полчаса спустился с проходящего мимо корабля старинный друг еще с морской школы (они в одном взводе там учились).

— Никак им без радиста… И если здесь они его за время стоянки не найдут… А стоят-то сколько?
— Как бы не понимая, о чём речь, спрашиваю я, глядя на рюмку, уже возникшую передо мной, и наливаемый в неё ром.
— Да в том-то и дело. — Вздохнув, сказал бармен. — Сутки всего. За это время даже до города и обратно промотнуться не успеют…
— Служба есть служба. Тяжело им. Всегда что-нибудь да случается. — Поддакиваю я, глядя на солнце сквозь мутноватый коричневый ром в рюмке.

Всегда слышал, что самый качественный и старый ром почему-то мутноватый. Может, и не врёт про столетнюю выдержку?

Я вдруг отчетливо вспомнил свой первый день, когда я появился в этом городе.
Тогда я не верил, что где-то сохранились островки нормальной, спокойной и тихой жизни. В буквальном смысле — островке…
Я убегал. Убегал от войны. Перед глазами крутилась какая-то адская карусель. И крутилась всё быстрей и быстрей. Еще недавно мы, не мигая, следили за новостями по телевизору и понимали, как неотвратимо, неизбежно к нам подбиралась война.

Еще месяц назад огневые контакты и артиллерийские дуэли были где-то. Где-то далеко и были предметом обсуждения по вечерам в местных тавернах. Служившие в армии гордо выпячивали грудь и, держа в руках кружки с пивом, рассказывали молодым пацанам в тельняшках не по размеру и сжимающих в руках отцовские голубые береты, как надо воевать. И уж совсем не так, как показывают по телевизору. А вот так вот надо и так. «Да если бы я со своими ребятами захватил хоть один танк! Да мы бы были уже на другой стороне пролива!» И показывали ошалевшим подросткам, как надо управляться с автоматом и душить противника поясным ремнем.

Потом пиво кончилось…
И хлеб в магазине кончился…
Потом плачущий голос сестры, звонящей из соседнего города, что магазины разрушены артиллерией и они с сыном и бабушкой сидят в подвале.
Потом пропала связь.

Разрушенное здание Ж/Д вокзала. Ночь. Запах гари. Из окна паровоза закопченный до черноты машинист кричит мне прямо в лицо:
— Могу взять только двоих! Тут и так место только для нас с кочегаром!
Кочегар что-то кричит на ухо машинисту, сильно размахивая руками и показывая туда, откуда только что вывалился этот объятый облаком пара паровоз. Там слышны разрывы.
— Всё! Мы уходим! Сзади нас рельсов нет. Решай!

Жена и сын уехали на этом паровозе. Мы даже не успели посмотреть в глаза друг другу. Он растворился в ночи сразу, через мгновение. Все ходовые огни погашены.

Потом всё как под наркозом — тентованный грузовик. Ополченцы. Старший смотрит на меня и говорит:
— До аэропорта ехать смысла нет. Его бомбят. Оттуда уже никто не улетит…

Билет на самолёт полетел в темноту…

Сутки, не вылезая из грузовика. Блокпост за блокпостом.
— Дальше чей блок? Наши?
— Да кто ж его знает. Флаг в темноте не видно вообще, чей…
— Чёрт! Разворачивай! Разворачивай!

Взрыв…

Утро. Поле. Лесопосадка. Сгоревший грузовик. Рядом сгоревший танк. Почему-то в голове фраза «Утро в сосновом бору».

Три дня по звёздам ночью в примерном направлении моря. И вот в следующую ночь — долгожданные огни ночного портового города. Хорошо, что около сгоревшего танка подобрал бинокль. Погода солнечная, всё видно хорошо. Порт гудит. Пароходы и шхуны отходят один за другим. Наверно, эвакуация. Откуда-то справа с конца города медленно поднимается воздушный шар. Самоубийцы…

Уже утром я был на борту парохода «Удача». Штатный кочегар третьей категории. Как хорошо, что кочегары этого парохода разбежались прямо в порту, когда на их глазах при выходе из порта торпедой подбили транспорт с металлопрокатом. Под воду ушел камнем.

Моя смена — ночью. Можно смотреть, как от парохода удаляется берег. Он горит. В городе бой. Перед уходом бросаю взгляд на море. На поверхности, промоченной тряпкой, плавает полусгоревшая оболочка воздушного шара…

Второй заместитель губернатора острова поигрывает шариковой ручкой и смотрит в окно на море. Молчит. Потом опять берет мои бумаги. Опять делает вид, что читает.

— Но ведь вы никогда не работали смотрителем маяка?
— Да.
— Это очень ответственное дело.
— Я понимаю.
— Я должен быть уверен, что вы сможете методично, скрупулёзно выполнять изнуряющие повседневные обязанности.
— У меня есть опыт боевых дежурств. В армии. Полтора года бессменно и без выходных.
— Если бы не такая острая нехватка квалифицированных кадров… — Он покрутил еще раз мое заявление в руках и подписал. Опять отвернулся к окну. — Разрешите идти?
— Идите.

Куда б вы делись… На острове всего сто двадцать человек населения. Все остальные — так или иначе — транзит. Последний смотритель сбежал с рыбаками на дикие банки как раз три дня назад. И этот же заместитель губернатора сам крутил колесико арретира три ночи подряд на маяке… Не подхожу? Хорошо, поищу работу в порту… Ах, нет? Что, с высшим образованием только пять человек на острове? И это включая губернатора? Ну да, тяжеловато вам в три смены-то будет. А как же госслужба? И ручка опять-таки… И пустой стол без единой бумажки…

Через пару месяцев население города стало 123 человека. Красавец пассажирский теплоход, белый, чистый и весь сияющий под флагом нейтральной страны, встал в нашем порту. Я его увидел первым. С башни маяка. Он привез мою семью…

— И после прохода мыса Горн любой, понимаешь, любой! Может носить серьгу в ухе и плевать на палубу!!!

Бармен что-то долго и настойчиво, оказывается, рассказывал мне всё это время, пока у меня прокручивался диафильм недавних событий.

— Усиленное питание! Тропический рацион витаминов! И самое главное! В свободное от вахты время разрешен алкоголь!!! Его специально еще на Мадейре загрузили!!!
— Алкоголь? — Я взял в руки пустую рюмку.
— Да! Да! Бесплатный алкоголь на всё время контракта! — Бармен поспешно налил мне следующую рюмку своего редкостного рома.
— Неплохие, однако, условия на гражданском-то корабле. Даже по военному фрахту…
— Ну так и дело-то, видно, серьезное! Пакет, понимаешь. Распечатать только в открытом море.
— По своему опыту знаю: если питание усиленное — значит всё, туши свет. Хрен кто выживет.
— Да что ты! — Бармен замахал руками. — Судно-то гражданское!
— Ага, а маркировка рабочих постов — флотская…
— Ну, наверно, ввиду особой важности…

Бармен начал искать мой взгляд, переминаясь с ноги на деревяшку, не понимая моей реакции и пытаясь понять, понял ли я, зачем он всё это время мне всё это рассказывал.

Хотелось поиграть с ним еще. Сделав вид, что с интересом прослушал его историю про таинственный корабль, допить бесценный ром и, вразвалочку, пойти к выходу, что-нибудь бросив небрежно на пороге, не оборачиваясь, типа: «Удачи там твоим морским корешам, трудно им придется, но верю, что справятся…»

И я уже медленно развернулся на барном стуле…

Передо мной стояла Томб.

Она смотрела на меня в упор. Тем немигающим взглядом, который у нее появляется каждый раз, когда кто-то из залетных пытается схватить ее за локоть, когда она проходит мимо столика. В половине случаев после такого взгляда клиент резко трезвел и уходил из бара. В другой половине случаев из-за стойки выходил бармен с внушительного вида сковородкой…

— Ты никуда не пойдешь на этом корабле.

Ох уж эта Томб…

Томб, маленькая Томб. Когда в баре мало посетителей и она подсаживается ко мне за стойку, то иногда люди думают, что я пришел в бар с дочкой.

Она появилась не сразу. То есть она жила на этом острове давно. Но когда сюда приехал я, то ее не было. И бармен даже словом про нее не обмолвился… Хотя, наверно, он самый близкий ей человек. Он подобрал ее в открытом море, когда был в составе аварийной партии, осматривавшей обломки затонувшего пассажирского парохода где-то у берегов Чили. Не только в моей стране идет война.

Он уже тогда был на деревяшке, и на флоте остался только потому, что когда-то спас жизнь адмиралу во время боя. Тогда же ему ногу и оторвало. Адмирал, пока был в сознании, отцепил какой-то несуразной важности орден от своего кителя и прицепил ему на грудь. Адмирал выжил. Бармен (тогда боцман) был переведен на более тихое место на какие-то коробки обеспечения и вскоре списался на берег. Не по нутру ему там пришлось. Он никогда не рассказывал про семью. Но я знаю, что на берегу у него был сын. Учился, естественно, в морской школе. Когда сын закончил обучение, то бармен одел свою застиранную морскую форму, с единственным орденом на груди, и поехал в столицу. К адмиралу. Адмирал, когда узнал, кто у него в приемной, отменил все совещания и сам вышел к нему. Всё адмиралтейство, выпучив глаза, смотрело на низкорослого, очень коренастого, лысоватого моряка в возрасте, с серьгой в ухе (а как же — мыс Горн!) и на деревянной ноге. Разве что без попугая на плече. Никто не знал, кто это. Адмирал был очень немногословен, нелюдим, холост, несмотря на солидный возраст, и прослыл очень жестким командиром. Проще говоря, его боялись все. Даже бармен. Адмирала не было на службе три дня. А когда он вновь вернулся в адмиралтейство, то первый подписанный им документ был о назначении сына бармена младшим офицером на самый современный и большой корабль того времени на флоте — дредноут. Их всего три тогда было.

Томб он познакомил с сыном еще когда тот в морской школе учился. Она жила в его доме. А когда боцман списался на берег, то на все сбережения купил на очень маленьком острове в океане таверну, а Томб там стала работать официанткой. И смыслом ее жизни тогда было ожидание на побывку сына боцмана. Ну, теперь уже — бармена. Первая и единственная любовь. Он даже умудрялся как-то звонить ей из походов прямо в таверну бармена. Видимо, был на хорошем счету у командования, раз мог пользоваться спецсвязью.

Все три дредноута погибли в один день.

Это была самая великая в истории человечества морская битва. В штабе флота противника, имея самые свежие разведданные, установили маршрут похода эскадры. А воздушная разведка установила точные координаты. Бой шел три дня. Вся эскадра противника горела, но расстановка сил была без вариантов.

День гибели всего цвета флота стал черным днем в календаре не только государства, но и бармена с Томб.

В этот день бармен одевает форму с единственным орденом. И рано утром поднимает флаг флота, в котором он когда-то служил, а затем служил и его сын. Долго стоит перед флагом по стойке смирно, отдав честь, и, не мигая, смотрит на него.

Томб уходит. Куда-то по берегу. Никто не знает куда. Сидит целый день на берегу и смотрит на море.

Бар в этот день закрыт.

Я оказался на острове как раз в один из таких дней. Бар закрыт. Флаг ВМС безвольно висел на флагштоке около бара. Тоскливо. На следующий день, после визита в канцелярию губернатора, уже осматривая маяк, я вдруг с верхней площадки увидел, что флага нет. И даже флагшток убран. Странно, подумал я. Но! Бар был открыт! И в нём, как ни в чём не бывало, за барной стойкой стоит бармен и протирает толстенные стеклянные кружки. Заступал я на дежурство только на следующий день, в ночь. А бар был единственным местом, где я мог провести время и снять комнату.

Я зашел в бар. Посетителей еще нет. Тихо. В углу стоит пианино, но видно, что на нём почти никогда не играют. Я подошел к барной стойке с заготовленной дружелюбной улыбкой, с целью расположить к себе хозяина и, как следствие, возможно, получить скидку на проживание. Реакция хозяина была, мягко говоря, неожиданной. Он смотрел на меня как на привидение. Наверно, подумал я, слухи тут разлетаются быстро, и он уже знает, откуда я, и таких людей никогда не видел. (Знал бы я тогда, что видел в своей жизни этот бармен.) Это уже потом он рассказывал о боевых походах, о драках с пиратами в Карибском море, о путешествии с колониальным корпусом по Амазонке и еще черти о чём… Много в жизни он всякого пережил, но… сейчас он был бледен…

— Здравствуйте!

В ответ молчание и непонимающий, обескураженный взгляд. Рука, протирающая столешницу, замерла и начала сжимать тряпку.

— Уютное местечко! — продолжил я. — Мне сказали, что у вас можно снять комнату. Хотелось бы пожить у вас…
— Пожить? — Взгляд бармена стал каким-то испытывающим и подозрительным.
— Да. И хотел бы снять комнату на длительный срок. Я человек очень спокойный, практически не пью, хотя вот сейчас бы не отказался от стаканчика чего-нибудь покрепче. А то, знаете ли, никак не могу отойти от перехода через океан. Непривычно как-то морем.
— Вы никогда не ходили?

Бармен как-то собрался. Убрал тряпку с барной стойки. И уже в упор смотрел на меня. Мне показалось, что он даже как-то пристально меня разглядывает, чересчур.

— Нет. В первый раз. Я, знаете ли, издалека…
— Сколько вам лет? — вдруг перебил он.
— 43… А у вас ограничения по возрасту для проживания? Или по продаже алкоголя? — попытался как-то вяло пошутить я.
— Нет. Ограничений нет.

Бармен вышел из-за стойки. Подошел вплотную. Я рефлекторно прижал руки к груди. Мне показалось, что в его поведении есть агрессия. Почему-то этот жест его вообще обескуражил. Он вдруг резко отпрянул назад и начал что-то бормотать, глядя то на меня, то на руки…

— Я, наверно, пойду, — сказал я. — Может, как-нибудь попозже…
— Нет, нет, нет. — Бармен как-то засуетился, схватил стул, придвинул ко мне. — 43… не может… — И опять уставился на меня. — 43… не может быть… Вы давно в городе?
— Третий день.
— Три дня назад… — Он на секунду задумался. — Это был пароход из Стамбула, да?
— Да.
— Стамбул… — Бармен уже смотрел в стол и тер себе лоб, будто пытаясь либо что-то вспомнить, либо что-то понять, но было видно, что у него никак не получается ни то, ни другое.
— Пожалуй, я всё-таки пойду.

Мне уже совсем не хотелось оставаться в этом заведении, причем один на один с таким странным типом. Причем на деревянной ноге. Я тихонько приподнялся со стула.

А вдруг он еще и с ума сошел на старости-то лет? Или там что у барменов бывает? Белая горячка. Вот! Нет, определенно надо уходить. Вот тебе и поселился подешевле. Наверно, хорошо, что вообще цел остался. Не надо мне никаких постоялых дворов. Отличный старый диванчик на маяке в подсобке. И чего это я вдруг вздумал, что в каком-то припортовом кабаке будут условия лучше, чем в моём таком классном и уютном маяке! Да и вообще, (продолжал убеждать себя я, тихонько пятясь к двери, пока бармен, обхватив голову руками, сидел на стуле посреди таверны) как может сравниться тихий и спокойный маяк, где тишину нарушает только едва слышный сквозь иллюминаторы шум моря да жужжание сервоприводов прожектора, с жизнью в кабаке! Как мне вообще в голову пришла такая мысль!

Это я уже почти в полный голос сказал на улице, двигаясь прочь от таверны в сторону маяка.

Я уже прошел с пару десятков метров, когда сзади послышался крик:

— Стойте! Пожалуйста, подождите!

Это был, естественно, бармен. Я обернулся. Бармен бежал, если так можно сказать, неказисто закидывая как-то в сторону деревянный протез, и махал изо всех сил размотанной банданой. Он, оказывается, был почти лыс. Только редкие жиденькие светлые волосы вокруг макушки сейчас растрепались и торчали во все стороны.

В первое мгновение, когда я услышал крик, я даже плюнул в сердцах, когда понял, что меня зовет именно он. Я-то думал, что моё с ним знакомство закончилось, и продолжать беседу не имел никакого желания. Но когда я нехотя повернулся… Ко мне изо всех сил бежал очень несчастный, встревоженный пожилой человек. К тому же бежать у него получалось совсем неловко и тяжело. И по всему его виду было понятно, что бежит он не просто так, не с целью праздно поболтать с незнакомцем. По нему было видно, что он ни за что на свете не хочет, чтоб я ушел. Чтоб пропал из его жизни. Было видно, что он очень боится не встретить меня вновь. Мгновение помедлив, я пошел быстрым шагом ему навстречу. Было очень неприятно осознавать, что так переживать и мучиться при каждом шаге заставляю его именно я.

— Простите меня, сэр, ради бога, простите. Только не уходите.
— Да тут я, тут. — Я уже поравнялся со стариком и ухватил его за локоть, поддерживая. — Что случилось? Я что-то забыл в баре?
— Нет. Никак нет, сэр. Просто не могли бы вы принять моё приглашение и пройти со мной обратно. Сегодня для первого посетителя у меня скидка на виски. — Он вдруг как-то слегка заискивающе или с маленькой искоркой надежды заглянул мне в глаза. — К тому же, каждая вторая рюмка — за счет заведения!
— Ну, знаете ли… против такого предложения не устоит ни один клиент.

Мы уже шли обратно, он не мог никак отдышаться.

За барной стойкой хозяин заведения преобразился. Он вытянулся чуть ли не по стойке «смирно», отточенным движением налил мне рюмку и жестом пригласил присесть. Не успел я выпить, как передо мной уже стояла вторая, и бармен держал бутылку в руке наготове. «Жизнь-то налаживается», — подумал я, допивая вторую. Не желая выпить всё содержимое бутылки за три минуты, я поставил пустую рюмку на стол и стал с деланным интересом разглядывать пожелтевшие фотографии на стене за спиной бармена. Экзотические побережья, парусники, внутреннее убранство какой-то каюты. Несколько групповых фото людей в морской форме на фоне пальм. Дредноут…

— Знаете, сэр, — бармен, не дожидаясь, когда я выпью третью рюмку, достал еще одну, налил и пододвинул ко мне поближе, — я намерен сделать сегодняшнее предложение для первого посетителя постоянным.
— Вот как? Какой-то особенный день сегодня?
— Да. Это предложение будет действовать для Вас лично.

Я разглядывал старика. В голове уже потеплело, и настроение пошло на умиротворенный и ироничный лад.

— Надеюсь, мне ничего не нужно будет подписывать кровью?
— Что?.. Нет… Ну что вы. — Он не сразу понял. — Нет, конечно.
Он слегка улыбнулся, но тут же опять принял серьезный вид.
— Просто не откажите мне в одной услуге.

Блин. Что-то подписывать всё-таки придется.

— Вас не затруднит ответить всего на три вопроса?
— Только если они не перечислены в меморандуме о неразглашении при эксплуатации маяка…
— Нет, сэр. Маяка эти вопросы не касаются. Они касаются только вас и меня.

Ишь ты, как всё быстро получается, подумал я, допивая очередную рюмку. Уже общие вопросы есть, а ведь еще и полбутылки не вышло.

— Валяйте.

Бармен перегнулся через стойку и уже смотрел на меня в упор. Я понял, что ему будет важен не столько ответ на его вопрос, сколько моя реакция.

— Ты был в Йоханнесбурге?

Ух ты, уже на «ты».

— Никак нет. — Ответил я, чеканя каждое слово и не шевельнув ни одним мускулом на лице. Надо держать маску, тем более я действительно никогда не был в Йоханнесбурге.

— Ты встречал когда-нибудь Филиппа Морра?

Это, наверно, шоу «Вас снимают скрытой камерой». Сейчас скажу «нет», и из-за шторки, закрывающей подсобку, выскочит телеведущая с кучей какого-то народу, и все они в один голос заорут: «Ну и дурак ты тогда!»

— Нет. Никогда не был знаком с человеком с таким именем.

Ответы, видимо, бармена совсем не удовлетворили. Он даже замешкался немного. Наверно, думал, что хоть один вопрос, но попадет в цель.

— Третий вопрос. — Он придвинулся еще ближе, и я даже вдруг заметил, что у него есть несколько шрамов на лице, хотя раньше на расстоянии они казались морщинами. — Алекс, это ты?

Аааа… Так вот с кем меня спутали… Алекс…

— Признаться, на этот вопрос у меня не настолько однозначный ответ. Да, Алекс — это я. Но, уверяю вас, я точно не тот Алекс, за которого вы меня приняли.

Бармен смотрел на меня не отрываясь.

Я встал со стула и протянул руку.

— Давайте знакомиться. Я Александр. В моей стране обычно прибавляют к имени еще и отчество, которое с возрастом становится первым именем. Ну вот такие традиции, да. Викторович меня всё чаще стали называть на родине. Но в других странах меня зовут Алекс.

Бармен слегка помедлил, посмотрел на мою руку, еще немного подумал, посмотрел в глаза, как будто с остатками какой-то надежды, потом протер свою руку барной салфеткой и пожал руку мне.

— Буч. — Коротко сказал он. — Пибоди Буч.

Отличный солнечный день. Дневная смена. Техническая. На маяке, по большому счету, делать нечего — работает только система радионаведения. Она не обслуживаемая. Даже не пищит. Стоят себе две коробочки в подсобке на первом этаже, и единственное, что указывает на то, что она работает, — это ярко-красная лампочка. Регламент предписывает в случае, когда лампочка погаснет… Заменить лампочку! И поразительно — это всегда помогает. Да и был такой случай один только раз. Я даже разволновался. Начал искать резервное питание, хоть какой-то тумблер… Потом успокоился и достал из сейфа блокнот регламента на нештатные ситуации. Инструкция предписывает знать ее наизусть. Но 96 страниц… Я, помнится, пролистал бегло при поступлении на службу, да и забросил обратно в сейф. К пистолету.

На первой странице большими буквами и было описано, как поменять лампочку. А потом еще комиксом из пяти рисунков пошагово прорисовывался сам процесс.

Как все режимные объекты, маяк не имел внешнего питания. И кабеля от прожектора и радиостанции уходили тут же сквозь пол в подсобке, через пятиметровое бетонное перекрытие. К реактору. Вот про обслуживание реактора ничего ни в каких инструкциях не писалось. На свинцовом люке красовалась огромная оловянная печать с гербом островного государства — два дельфина, выпрыгнув из воды, поддерживают, улыбаясь, ластами огромный кокос. Естественно, на фоне восходящего солнца и в обрамлении пальмовых листьев, сплетенных причудливым образом, как сплетают их только здесь на праздники. Никто не знал и даже не пытался узнать, что такое реактор. Их на острове всего два: на маяке и в госпитале при Морском штабе с пажеским корпусом. Всё остальное нехитрое хозяйство островного государства питалось от маленькой геотермальной станции в горах. Там еще профилакторий для военных. Почему-то после дальних походов на север они все здесь проходят курс реабилитации. Лечат кости. Мне, как госслужащему при режимном объекте, тоже положено четыре раза в году посещать этот курорт, состоящий из маленьких бунгало в горах, расположенных кольцом вокруг источника. К каждому бунгало идет водопровод с горячей, газированной и пахнущей слегка серой водой. Прямо в бассейн. Посещать профилакторий в период реабилитации позволялось с семьей.

С семьей… Я записал на следующее посещение за собой 15-й домик. Именно там, у бассейна, росла пальма. В принципе, пальмы там везде росли, но только на этой висел огромный, один единственный кокос. И, до моего приезда, этот домик не будет занят. Бармен договорился с главным кастеляном. Когда я рассказал Бучу про то, что самая главная мечта у нас с женой до войны была в том, чтобы нам всем вместе оказаться на острове с пальмами, и я лично для нее полезу на дерево за кокосом, он сразу сказал, что договорится с кем угодно, но этот кокос будет мой! При условии, что ему будет позволено посмотреть, как я это сделаю.

Он сказал, что моя жена, видимо, знает толк в зрелищах, если заказала себе такую мечту.

Да, по деревьям я лазать не умел. Тем более по пальмам. Тем более кокосовым. На местных праздниках это первое развлечение — подвыпившее мужское население лезет за стилизованным лифчиком какой-нибудь местной красавицы, выбранной богиней моря. Богине переживать не надо. Лифчик бутафорский и, по сценарию праздника, она постоянно в местной ярко-оранжевой накидке. Но по легенде, в случае если молодой пылкий островитянин достанет ей лифчик, она должна будет только с ним купаться голой в море при свете луны. Легенда явно пошла со времен прибытия сюда «цивилизованных» белых людей, которые блестящими побрякушками и модными купальниками свели с ума местное население. Даже богиня вышла из моря и увлекла за собой счастливого матроса купаться за то, что он презентовал ей лифчик. Ну и бусы, наверно, как водится. Так вот, достать сей артефакт удавалось далеко не многим, да и то это были упорные мужья «богинь». Говорят, как-то на очередной праздник богиней была выбрана жена местного электрика. Она была очень худенькой и весьма привлекательной. Полный антипод своему мужу. Электрик весил гораздо больше ста килограмм. Шутки шутками, но подвыпившие друзья электрика, да и не только друзья, начали уж как-то очень настойчиво пытаться добраться до вершины пальмы. Электрик насторожился, когда незнакомый мужчина в очках и набедренной повязке, видимо турист, после двух падений с середины пальмы, перемотанный бинтами, громко заявил, что достанет заветный артефакт любой ценой! Муж богини плюнул и куда-то ушел. Пока богиня обескураженно перешептывалась с подругами, а заезжий любитель местного фольклора успел опять шлепнуться с пальмы, ревнивый электрик пригнал из муниципального гаража монтажную вышку! Подъехав к пальме, вышел из кабины, помог встать с песка туристу, похлопал его по плечу, залез в люльку и, поднявшись на подъёмнике, снял лифчик с пальмы. Невозмутимо спустился вниз. Вручил жене лифчик и увез её домой на этой же машине. Наверно, тогда родилась новая праздничная традиция на острове.

На удивление, местное население осталось живым после оцивилизовывания. И приумножилось за счет поголовно остающихся тут моряков. И разрослось. И стало островным государством. Гражданство получали только те, кто имел ценз оседлости более 10 лет и поступившие на государственную службу. Меня это абсолютно устраивало.

Сегодня тот день, про который я мечтал очень давно и о котором я думал всё последнее время. В воскресенье, в полдень, в порт нашего острова заходит пассажирский пароход. Он шёл через океаны очень долго и не из Стамбула, как мой парусник когда-то. И простоит тут не долго. И спустятся на берег всего два пассажира. Но эти пассажиры дороже мне всего на свете. Это моя жена и маленький сын. За время, пока мы не виделись, он, наверно, уже очень вырос…

Буч еще вчера повесил вывеску, что бар на спецобслуживании. Я всю неделю наводил порядок в домике у моря, который купил месяц назад, специально к приезду жены. На это ушли все сбережения, но деньги на этом острове практически не нужны. Тем более что жил я и столовался в таверне. Томб пыталась было как-то помочь мне с подготовкой к приезду: погладить шторки, например, на огромные окна, выходящие прямо на море. Я специально потратил три дня и полностью перебрал сборный фасад, увеличив окна до позволительного технологией максимума. Дома тут приобретаются в супермаркете с доставкой на место. Единственно, что нужно, — это зарегистрировать это место в муниципалитете. Место я выбрал, естественно, недалеко от таверны. Но если жена увидит поглаженные шторы, она сразу поймет, что в доме была женщина. Томб понимала, что мне еще как-то нужно будет объяснять тот факт, что в таверне я числюсь чуть ли не её мужем. Так спокойней, когда среди посетителей много чужих и постоянно пялящихся на неё моряков, туристов, да и просто проезжих торговцев или искателей приключений. Муж Томб, зять бармена и госслужащий при этом — надёжное пугало для любого. И только местные, которые не часто заходили в бар (практически в каждой семье здесь свой самогонный аппарат и гонят они великолепный самогон из бананов), знали, что вот тот худой, очень загорелый, седой мужчина в джинсовых шортах и в майке с надписью «ДНР», каждый вечер сидящий за барной стойкой и рассказывающий что-то туристам, совсем не муж Томб. И не зять бармену, а лучший друг. Дружбой с барменом в этом городе мало кто мог похвастаться, что тоже служило гарантом неприкосновенности Томб, на этот раз от местных. И другом этот вообще-то недавно приехавший сюда иностранец стал у бармена не на пустом месте, а, как оказалось, был этот мужчина до невозможности похож на его сына, который погиб во время великой битвы на море. И сын этот когда-то был женихом Томб. А она была моложе его лет так чуть ли не на пятнадцать. Совсем ребенок, влюбилась, как никогда не влюбляются уже взрослые и знающие себе цену девушки. И как к её приезду из очередной миссии «Врачей планеты» бармен не знал, как он будет объяснять ей, что вот этот вот Алекс — совсем не тот, который наш. Но он всё равно наш, потому что он даже говорит и думает как Алекс. А то, что он улыбается как Алекс, Томб увидела сама, как только вошла в таверну. Буч встретил её в порту и всю дорогу рассказывал ей про нашу встречу, про попытки найти хоть какое-то объяснение такому, даже не столько внешнему сходству, сколько сходству характеров.

— Да он даже из конструктора MECCANO, который был в комнате Алекса, без чертежей собрал именно ту машину, которую Алекс собирал в детстве!

Тогда Томб только вернулась из очередной командировки в очередную дыру, где нужны были врачи-волонтеры. Буч встретил её в порту и как мог вкратце рассказал, кто живёт у него в таверне.

Томб ускорила шаг и уже практически бежала к таверне.

— Томб! Девочка моя, ну подожди ты! — кричал Буч, ковыляя за ней. — Нет, мы не хотим тебя разыграть. Но я сам не мог поверить, что это не он. Это другой человек! Но очень хороший! Томб, ты же знаешь, я бы сразу тебе сказал, если бы это было не так. Я не способен на такие злые шутки.

Томб влетела в таверну. Я стоял за барной стойкой, пытаясь принять непринужденную позу, и, как потом оказалось, подпёр голову рукой именно так, как это делал Алекс. Её Алекс.

Готовился я к встрече долго. Буч предупредил, что будет нелегко. Томб очень эмоциональна и слишком сильно любила его сына. Он показывал её фотографии. Она была приклеена на стене за барной стойкой рядом с фотографией Алекса. Помнится, я зашел за барную стойку, когда Буч попросил подойти поближе, чтоб он смог показать её фотографию. На фото была молодая девушка лет двадцати пяти. Чёрные длинные волосы. Слегка выдающиеся скулы. Рост ниже среднего. Чёрные глаза. Отчасти метиска, отчасти что-то индейское. Симпатичная, хоть черты лица и не тонкие. А вот фотография рядом заставила остолбенеть уже меня, как когда-то остолбенел Буч. На стене висела МОЯ фотография. Из МОЕГО альбома, который я получил на выпуске из морской школы. Погоны мичмана, да я был командиром взвода, значок отличника учебы и третий разряд классности. На шевроне — эмблема связи. Я пригляделся внимательней. Почти вплотную. Да, действительно, вокруг левого глаза слегка легкое потемнение, которое потом замазывали корректором. Я сам замазывал. Это был синяк. Я получил его незадолго до выпуска, и мне пришлось серьезно попотеть над фотографией, чтоб как-то скрыть его. Я даже помню, как я делал вот именно этот мазок корректором…

— Буч, у Алекса был тогда синяк под глазом?
— Как? Откуда ты знаешь? Ах да… — Буч уже привык к потрясающим и иной раз фантастическим совпадениям нашей жизни. Я как-то даже узнал, что он ходил к местным шаманам. Узнавал там что-то про реинкарнацию. — Был. На балу в честь окончания морского училища он с кем-то там повздорил из-за очереди на танцы с какой-то девушкой. В общем, как предписывает устав, на следующий день была дуэль. Алекс нанес поражающий укол рапирой практически на первой секунде. И когда снял защитную маску, тот, второй, вдруг полез с кулаками. Их растащили, конечно, но вот синяк остался, а через два дня выпуск, парад, фотографирование и всё такое… А ты как получил свой?

Мне почему-то не захотелось рассказывать…

Круизный лайнер был просто великолепен. Я никогда в жизни не видел таких огромных и красивых кораблей. Кажется, таких в мире всего два. Ослепительно белый, вытянутый, как в прыжке, огромный гигант встал на рейде ровно по полудню. Тонированные зеркально окна всех надстроек этого пятисотметрового плавучего города переливались на солнце, как жемчуг. «Atlantic Queen 3» не мог зайти в порт острова. Слишком большой. Да и не останавливался он тут никогда. Но сегодня здесь должны сойти на берег два пассажира. Это я наконец-то дождался жену и сына. Три месяца назад я после долгого перерыва наконец-то услышал голос жены по телефону. Много времени ушло на то, чтобы познакомиться хоть с кем-то из филиала адмиралтейства и найти выход на офицера связи. Но должность смотрителя маяка подразумевала контакты с адмиралтейством, и я наконец-то, после третьего планового посещения канцелярии, узнал, что офицер связи тут один. И тоже не местный. И тоже с континента. И я, оказывается, с ним встречался в ФМС, когда оформлял документы на проживание на острове. И выпивали мы как-то вместе. И родной язык у нас был один. Собственно, на острове на нём теперь уже говорило всего три человека: я, он и Томб. Записаться на прием не составило труда, и когда он увидел меня входящим в кабинет, то расплылся в улыбке и сказал адъютанту, что его сегодня больше не будет.

— Дружище!

Он вышел из-за огромного дубового стола и размашистым офицерским шагом направился ко мне, распахнув объятья.

— Что привело к нам столь большую персону, как смотритель маяка?! (В шутке была явная военно-морская подначка, сухопутных крыс на флоте не любили, а после того, как я как-то в баре сказал, что я вообще самый непотопляемый среди адмиралтейства моряк, потому что мой корабль уж точно никогда не утонет, в отличие от их, если их наконец-то вытолкнут из кабинетов на реальную морскую службу, то половина штаба перестали со мной здороваться.)
— Пути господни неисповедимы…
— Точно! И все ведут в кабачок!

Помнится, общий язык мы нашли как раз в кабачке. После того, как отстояли огромную очередь в ФМС, отбиваясь от разного калибра иноземцев, среди которых легко угадывались и пираты из разных концов света, и ребята с явно военным прошлым, видимо наёмники, и просто вечные пилигримы, которые устали уже куда-то плыть и захотели навсегда остаться на этом острове.

— Про кабачок — это ты точно подметил. Давненько мы не сидели вот так вот просто, без ваших этих погон и эполетов, за простым, деревянным столиком.

Я не знал, с какого конца начать разговор про его непосредственную работу и вообще про спецсвязь. Штука-то серьезная, и, естественно, с бухты-барахты просьбу «позвонить домой» из филиала адмиралтейства, да еще из секретного отдела, не вываливают. Но тут, вроде, начал прорисовываться план подхода к этому вопросу… Подполковник пригласил за стол и сам уселся не в своё кресло, а на стул для переговоров напротив.

— Как дела на маяке? Плавучесть положительная? Кингстоны надежно задраены?
— Надёжней не придумаешь. Я вообще бы предложил всему флоту перейти на тип кораблей вроде моего. Представляешь — подводные лодки противника рыскают по всему океану, а нас нет! Мы на маяках по всему миру сидим себе, свесив ноги со смотровой площадки, и ловим рыбу!
— Есть доля правды в твоём предложении. Еще недавно в штабе рассматривали возможность укрепления позиций с моря именно за счет береговых единиц… Да, впрочем, ну их, этих военных! (До появления на острове он был обычным хитрым коммерсантом. На острове продвижение по госслужбе очень быстрое.) Слушай, я много наслышан про обычаи в местном порту и про какой-то уж очень замечательный кабачок в нём. Это ведь рядом с маяком, да?

Вот оно… Вот тот пролом в стене, куда ринется вся моя атакующая гвардия…

— Конечно. Это прямо под маяком. Я там частенько бываю.
— Всё понимаешь, пытаюсь туда как-нибудь попасть… Далековато это от нас. За выходные не управиться. Да и по службе маяк в моё кураторство не входит, а из радиопередающих устройств у тебя только радиомаяк…
— Ну, радиомаяки тоже ломаются… Например, лампочка перегореть может.
— Так ведь и чинить-то не надо… Просто поменять… — Он как-то с надеждой посмотрел на меня.
— Правильно. Не надо, но вот если поступит официальный запрос от смотрителя, что у него уже четвёртая лампочка за месяц перегорает, так ведь и проверить надо, правда?
— И что выявит проверка? — С еще большей надеждой посмотрел он на меня.
— Что смотритель маяка полный обалдуй и умудряется колоть орехи прям на столешнице, где стоит блок спецаппаратуры. Вот лампочка и стряхивается.
— Гениально… Командировка на три дня… предписание писать не надо. Просто отметка в реестре, что проверка проведена, и всё.

Подполковник закатил глаза.

— Наконец-то… отдохну на свежем морском воздухе. А то всё совещания да совещания. Без выходных, понимаешь?! Есть где переночевать?
— Ну, конечно. Там же, в таверне, и снимешь комнату. А отдыхать надо, ой как надо, офицерам-то при такой должности…
— Опять подначиваешь? — Подполковник улыбнулся. — Ну вот теперь, дружище, самый главный вопрос: поговаривают, что у тамошнего хозяина есть что попробовать, но настоящие разливные сокровища он показывает, и уж тем более наливает, далеко не всем…
— Не всем. Очень далеко не всем. Я бы даже сказал, что вообще никому не наливает.
— Но ведь есть же такие счастливчики, которые об этом откуда-то узнали? Значит, пробовали!
— Есть. — Сказал я, как бы теряя интерес к разговору, и нарочито зевнул.

Подполковник вдруг прищурил взгляд, и от этого его лицо стало похоже на очень хитрого кота. Только в морской форме и с усами, как у мафиози. Кстати, идеально уложенные волосы, заглаженные бриолином, только подчеркивали его сходство с гангстером. И как это я раньше не обращал на это внимания? Ах да. Он всегда был в фуражке. А усики и фуражка дают совсем не мафиозный эффект, а этакий штабной ловелас…

— Алекс! Держу пари, что ты один из этих немногих счастливчиков! И я еще очень даже догадываюсь почему! Любимая дочь хозяина вроде как от тебя без ума. Так что ты ему, наверно, скоро будешь зятем?
— Ну, я бы так не сказал. Да и совсем не «без ума». Скажем, она меня любит как брата…
— Ну, я теперь точно понял, что у вас там очень тёплая компания родственников! Молодец! Дружбой с хозяином этой таверны может похвастаться от силы два-три человека на всём острове. А вниманием его дочери…
— Да, да. Спасибо. Польщён. Только вот тут вопрос один…
— Какой!?

Подполковник весь насторожился. И занервничал, видимо, опасаясь, что только что достигнутые договорённости могут по каким-то причинам сорваться.

— Да я, собственно, чего пришёл-то. Просьба есть у меня очень маленькая, но очень специфическая… и я бы даже сказал — не совсем законная.
— Говори… — Подполковник придвинулся поближе вместе со стулом и очень внимательно и пристально на меня посмотрел.

Я понял, что мы договоримся. На меня смотрел прожжённый чикагский мафиози.

Удивлению жены не было границ. Конечно, любой будет шокирован звонком в два часа ночи, с жуткой задержкой передачи голоса секунд пять из-за огромного расстояния. Ведь я находился на другом полушарии. К тому же в секретной комнате ЗАС, откуда я звонил, автоматически работал шифровальный блок на любой сеанс связи, что тоже времени к обмену данными не добавляло. Офицер связи лично сидел за пультом, выгнав предварительно дежурных аж на верхние этажи, мотивируя режимом «особой секретности переговоров». Но времени было в обрез. Он многозначительно нарисовал красным маркером линию на циферблате настенных часов, после пересечения которой канал мог быть засечен противником.

— Маша, я в порядке. Местонахождение… Помнишь, я тебе часто рассказывал про моего любимого и самого уважаемого мной мореплавателя?

Секунды льются очень медленно, прямо как силиконовые. Время на понимание вопроса, плюс осмысление, реакция, плюс пять секунд задержки… Подполковник нервно стучит пальцем по циферблату.

— Да, конечно. Говори.

Жена тренированная. Четкая отсечка конца фразы. Чтоб было понятно, что теперь на приёме.

— Второе путешествие. Кругосветка. Инцидент с продовольствием. Вынужденная высадка на берег. От этого места на юго-запад дистанция, составляющая сумму из моего любимого числа и номера дома, где ты родилась. Расстояние в морских милях. Порт третьей категории, в него трансатлантические суда не заходят. Но проходят мимо, и для VIP-ов могут сделать остановку. Сходите там. Через неделю заведи карточку и номер продиктуешь тому, кто позвонит тебе в это же время ровно через неделю. Диктуешь номер и кладешь трубку. Придет перевод ровно на сумму билета тебе и малому от ближайшего к вам порта до точки назначения. Отправитель — Серджио Маркони. Как поняла?
— Всё поняла. Ясно.
— Пока. Я вас очень люблю. До встречи.

Три миллиметра до красной линии на циферблате. Подполковник, выпучив глаза и глядя на меня, уже стирает её специальной спиртовой салфеткой.

— Ты что, совсем умом тронулся?!

Он перешел на наш родной язык. Видимо, собираясь использовать всё его красноречие, равного которому нет в мире.

— Серёга, успокойся, я всё продумал, сейчас объясню…
— Что ты мне объяснишь?! Саня, ты хоть понимаешь, о чём говоришь? Я — кадровый военный. Банк, в который зарплата падает, — военный на всю голову. Каждый перевод отслеживается! Что я, твою мать, скажу особистам, если они вдруг засунут нос?
— Ну, во-первых, вероятность засовывания их носа крайне мала. Во-вторых, ты тоже с континента, только из другой, не такой бесноватой страны. В-третьих, я отослать не могу. Перевод от моего имени точно засекут, а так как я и родом, и по проживанию из самого центра сопротивления, плюс отсутствую сейчас в стране и вообще не понятно где, то я — явный ополченец. Ну, либо координатор из-за рубежа. Может, даже финансирую поставки гуманитарной помощи повстанцам. Или оружия, или еще черт знает чего, что только противнику может в голову прийти. Да и этнически я, между прочим, не из моей страны, а из твоей! И вот я не хочу, чтобы какое-то мурло вдруг начало сопоставлять эти факты и тем самым чтобы моя семья оказалась под угрозой. Не забывай, они на территории противника.
— Да всё понятно. Я ничего по этому поводу и не говорю…

Страна, из которой был Сергей Иванович Макаров (так звали до попадания на остров знойного тропического подполковника, офицера связи и большого любителя выпивки — Серджио Маркони), в данный момент симпатизировала именно моим друзьям — повстанцам. И помогала чем могла, и эта помощь была действительно искренняя. И Сергей был верным сыном своей страны и полностью разделял наши взгляды. На чём, собственно, мы и сошлись тогда в кабаке.

— Но я… Я как объясню? Какого хрена я направляю деньги в страну, которая чуть ли не воюет с моей родиной?
— Не забывай — родина у нас одна. Она просто сейчас испытывает некоторые временные трудности с воссоединением. И ты до войны триста раз был у нас в стране.
— Ну, тогда-то она еще и страной-то не была. Это потом ваши оппоненты придумали себе что-то… — Улыбнулся Серёга.
— Вот! Скажи, Серёга, и сколько ты уже по времени у нас не был? Лет 5, 7?

Мы уже выходили из маленькой тёмной комнатушки спецсвязи с тусклым розовым дежурным освещением от единственной лампочки на потолке, обрамленной в защитную металлическую решетку.

— Кажется, 7…
Он возился со сложным комплектом ключей, придерживая коленом массивную дверь.
— А Наташке когда последний раз алименты слал?

Связка ключей упала на пол.

— Откуда знаешь?
— Понимаешь, Серджио… Вы в адмиралтействе, когда понапиваетесь, становитесь по болтливости хуже, чем курсы кройки и шитья. На флот вас всех надо. На флот. Чтоб некогда и негде было сплетни собирать. Ну, или каждого на отдельный маяк в разных точках мира.

Серджио медленно поднял ключи. Не глядя на меня, прикрыл успевшую уже сама открыться дверь.

— Вот говорили мне, что ты особист… Вся эта песня с телефонным звонком жене — подстава, да? Зачем ты так? Что я тебе сделал? Нас на острове всего двое оттуда, и ты вот так вот…
— Серёга. Именно потому, что мы оба оттуда, я к тебе и обратился. Не к кому больше. Звонок настоящий. Жена действительно моя. Но послать деньги я прошу тебя. Если особисты насядут, скажешь, что подруге послал, чтоб твоей передала. Ты с ней ведь принципиально не общаешься. Прошу. Как земляка. Как морского товарища, в конце концов!
— Морской нашёлся… — процедил сквозь зубы Серёга, справившись наконец с дверью. Он жестом позвал дежурного, который околачивался неподалеку, делая вид, что не имеет никакого отношения к комнате ЗАС. Вручил ему ключи. И уже твёрдым, командным голосом, обращаясь как бы в пространстве между мной и дежурным, чётко и громко произнёс:
— И еще раз напоминаю! Коллега первой категории, штатный смотритель маяка №47! Вы подписали меморандум о неразглашении данных о переговорах по каналу спецсвязи о внеплановой калибровке радиомаяков на северном направлении коалиционного флота и наземных сооружений! Вы поняли меня?
— Так точно, сэр!

И когда напуганный таким официозом дежурный трясущимися руками быстренько открыл дверь и еще быстрее захлопнул её за собой, Серёга вдруг, продолжая смотреть прямо перед собой, очень тихо, но внятно произнёс:

— Столетний ром.

Я продолжал стоять по стойке смирно, пожирая глазами старшего по званию и делая вид, что ничего ровным счётом не слышу.

Пауза затянулась…

— Блин, ну я хоть рюмку этой штуки попробую?
— ...
— А хоть увижу?
— Так точно, сэр!

Ничто не сравнится со встречей после долгой разлуки. Когда маленький, такой же ослепительно белый катер, как и весь круизный корабль, поравнялся с пирсом, я уже на нём стоял минут десять. И еще издалека увидел и жену, и сына, стоящих на маленькой палубе. Несмотря на облако брызг вокруг кораблика, они увидели меня тоже, и жена пригнулась к малому и рукой показывала на берег в моём направлении, что-то говоря ему на ухо. Он увидел меня и вдруг начал махать руками и подпрыгивать. Маленький морячок… Мы давно, еще до войны, хотели как-то его нарядить в бескозырку и морскую формочку. Не получилось… Но вот сейчас жена решила, видимо, использовать такой удачный момент, как переход через два океана, и сделать для малыша увлекательное приключение. Чтоб он почувствовал себя настоящим моряком на большом корабле. Вот радости-то, наверно, было… Такое событие. И остров. Ничего, что обитаемый, зато с настоящими пальмами и даже пиратами (Буч ждал в таверне, нарядился в пирата, хотя ему, собственно, и маскироваться сильно не надо. Томб тоже одела бриджи, опоясалась ремнями с короткими саблями, надела повязку на глаз, треуголку и заткнула за пояс кремниевый пистолет. Для всех, кроме нас, бар был закрыт на спецобслуживание).

Катер причалил, и пока матрос-рулевой переносил на берег вещи, малой уже перепрыгнул через поручни на берег и бежал ко мне. Он всегда так бежал мне навстречу, когда я возвращался из командировок. Широко раскинув ручки и крича: «Папка!» Бескозырка слетела от набегающего потока воздуха, мальчик так бежал, что я начал опасаться, как бы он не зацепился за что-нибудь на пирсе и не упал. Наконец мы поравнялись, и он запрыгнул на меня, обхватив и ногами, и руками.

— Привет, моя обезьянка!
— Привет, пап!

Малой запыхался и не мог быстро говорить, хотя видно было, что чувства просто не могли найти себе места и рвались наружу.

— Пап! А там море и корабль! Мы на нём приплыли!
— Я знаю, мой дорогой. Я вас сразу увидел. Смотрю — корабль большой и красивый. Ну, думаю, точно на нём вы приплыли! Ты себя хорошо вёл на корабле? Матросов и капитана не обижал?
— Не обижал, но с ума сводил. — Это подошла жена. Она держала в руках бескозырку. — Как увидит его команда, так сразу врассыпную по палубе: «Полундра! Спасайся кто может! Саша на палубе!»

Она вытерла слезы, и мы обнялись.

— Ну, сам понимаешь, это матросы шутили, играли с ним так. Но степень напряжения в момент появления Сашки на палубе ты понял. А капитан так вообще проводил нас лично до катера и сказал, что уж теперь-то он за корабль спокоен. Если Саша сошёл на берег, то с кораблем точно ничего не случится!
— Мой мальчик. Узнаю.

Матрос закончил переносить наши вещи, отдал честь и запрыгнул на катер. Сашка быстренько слез с меня, встал по стойке смирно и отдал честь матросу на катере. Матрос напустил на себя повышенную серьезность, дал гудок и отчалил.

— Ну, мои дорогие, с приездом… Вот тут я и живу.

Я подозвал вечно сонных докеров (как раз была сиеста) и заплатил им по местной монетке, чтобы они отнесли наши вещи в мой дом. Монетки этого острова имели небольшую ценность в денежном выражении. На острове ходила разная валюта. Но именно этих монеток когда-то было выпущено очень мало. Поэтому местными они ценились особенно высоко. И не за банковский курс, а за редкость. Ими никогда не рассчитывались с иноземцами, чтоб не уходили с острова. Расчёт такими монетками происходил только по большим местным праздникам и только среди местного населения. Этакий маленький секретный ритуал, обозначающий принадлежность к маленькой, очень закрытой группе. Грузчики очень бодро похватали баулы и чемоданы, один докер, которому не досталось поклажи, хотел даже взять на руки Саньку, но я поблагодарил и сказал, что мы идём не домой. Домой пойдём позже.

— А куда мы идём, пап?
— Угу, Сонюшка, пока вас не было, я познакомился с местными пиратами! У них есть сокровища и много-много вкусных конфет!
— Ты связался с местными пиратами? — Жена наигранно удивлённо и как бы на полном серьёзе поддержала мой сценарий нашей встречи.
— Да. Это очень суровые пираты. Дядя Буч и тётя Томб. Они охотятся только за конфетами и сокровищами. Ну, там, фантики, машинки на радиоуправлении, вертолёты и кораблики.
— Вертолёты?! — Глаза Саньки округлились. — А много у них вертолётов?
— Не знаю. Но один точно есть. Они говорили, что тебе подарят, если будешь хорошо себя вести.

Этот вертолёт я собирал месяца три. Томб каждый день ходила на почту по своим волонтёрским делам, и когда приходила очередная запчасть для сборки игрушечного радиоуправляемого вертолёта, она приносила эту заветную коробочку с множеством печатей и разноцветных штемпелей почтовых отделений разных стран и заставляла танцевать меня джигу.

В трезвом виде джигу я танцевал не очень. Но вот когда засиживался допоздна с кем-нибудь из залётных путешественников, то джигу начинала танцевать Томб. И вслед за ней пускались в пляс все. И всем казалось, что лучше всех эту джигу танцует именно он и все просто обязаны ему хлопать и впоследствии восхвалять великолепную технику этого танца именно в его исполнении. Собственно, таким же был и я. Но потом, на утро, мне всегда бывало нестерпимо стыдно. Тем более что другие танцоры к этому моменту были уже далеко в море, на своих кораблях, преимущественно в трюмах с бочками рома, а я вот он, тут. Но Томб всегда говорила, что я был лучше всех. Просто затмевал своим талантом звёздное небо над островом. И, хитро улыбаясь, просила повторить вот именно тот пируэт и па, которые я выделывал на барной стойке. Я, естественно, говорил, что сегодня не в форме, и что у меня по утрам (особенно по утрам) нет вдохновения, и вообще у меня всё болит. Томб не настаивала, но когда на почту приходила моя посылка… Буч, глядя на это, как-то сказал, что закроет к чертям бар и будет продавать билеты на мои выступления. Так, типа, больше заработает.

Так вот, этот самый вертолёт после пары рискованных запусков Томб у меня отобрала и сказала, что вручит его только моему сыну по приезду. Иначе я разобью все окна в баре и в порту, да и маяк пострадать может…

Сашка ошалел от приёма, который ему устроили Буч и Томб. Он действительно подумал, что они пираты. И вообще-то, это где-то было недалеко от истины. В случае с Бучем — уж точно. Посреди таверны стоял стол. На нём был торт в виде трёхмачтового брига... Под потолком — огромный китайский фонарь в виде разноцветного воздушного шара, раскрашенного дольками во все цвета радуги.

Томб быстро взяла в оборот сына. Она как-то сразу располагала к себе людей. Недаром — почётный волонтёр «Врачей планеты». Уже через несколько минут Сашка с визгом бегал от неё вокруг стола, а она, насупив брови и приняв очень угрожающий вид, призывала его к честной битве один на один на надувных мечах. Потом уже она бегала от него по всему бару и пряталась под столы.

А мы с Бучем, тем временем, усевшись за барную стойку, наперебой рассказывали моей жене о сложных перипетиях судьбы и о фантастических совпадениях, которые иной раз случаются в жизни людей. Буч достал запылённый фотоальбом, и мы вместе смотрели на МОИ фотографии в альбоме совершенно чужого человека. И если я и Буч, да и, наверно, уже и Томб поверили во всю эту сверхъестественную историю, то Маше это пока удавалось с трудом.

Ближе к вечеру Томб незаметно подошла ко мне и на ухо прошептала:

— Я хочу сделать твоему малышу сюрприз. Ты позволишь?
— Томб, какие вопросы? Почему ты спрашиваешь? Что за таинственность?
— Ну, тогда смотри!

Всё это время мы находились в баре. За плотно закрытыми дверьми. Чтобы нас никто не отвлекал. И вот сейчас Томб с хитрым выражением лица подозвала Саньку к дверям таверны.

— Саша, а ты знаешь, что сегодня самый-самый большой и главный пиратский праздник?

Санька отрицательно помотал головой.

— Ну, тогда смотри!

Томб распахнула двери таверны…

На пляже, прилегающем к входу в таверну, за всё время, пока мы были внутри, служащие порта незаметно возвели большой шатёр. Вокруг шатра стояли в несколько рядов горящие факелы. Над шатром, в ночном уже небе, реяли воздушные змеи в виде драконов с подсветкой из маленьких спиртовых ламп.

Несколько мгновений тишины… И со всех сторон, со всего пляжа, на этот освещённый пятачок песка перед таверной ринулись дети, просто орды детей, как будто стояли в темноте и ждали сигнала. Все в пиратских костюмчиках. Кто с саблями, кто с пистолетами… С визгом и улюлюканьем они бежали к таинственному, наглухо запахнутому шатру. И как только они достигли границ ограждения шатра, он распахнулся и из него выбежали несколько десятков аниматоров в костюмах пиратов и моряков и, кажется, ещё пара Нептунов и морских драконов. За аниматорами вышли сирены, толкая впереди себя торговые развалы на огромных, непропорциональных, ажурных, тонких колёсах. Там было всё, ради чего пираты скитаются по морям: сладкая вата, шоколадные корабли всех мастей, леденцы в виде скелетов и, конечно, шоколадные дублоны в золочёной фольге. Аниматоры громогласно пели: «Йо-хо-хо и бутылка рома!!!» Нептуны извергали электрические разряды из своих трезубцев, а русалки сладкими голосами заманивали наивных пиратов отпробовать заморские сладости.

И тут бабахнул салют…

Всё небо осветилось тысячами вспышек, каждая из которых превращалась в огненный разноцветный дождь, а на её месте уже гремела другая вспышка. И еще, и еще…

— Сегодня ежегодный праздник «Врачей планеты». — Томб появилась незаметно, сзади, пока мы с женой, обнявшись, заворожённо смотрели на фейерверк. — Мы готовились целый год. Это благотворительный костюмированный карнавал. Все эти дети — дети сотрудников организации и волонтёров. Аниматоры тоже не профессионалы. Наши. Мы долго думали над тематикой карнавала для детей. И ты подсказал идею. — Томб незаметно, чтоб не видела жена, коснулась моего плеча. — Я рассказала в штабе организации про тебя. Твою историю и как ты ждёшь семью. Они единогласно решили устроить карнавал именно в день приезда твоей семьи и именно в этом месте. Чтобы праздники совместились в один большой.
— Спасибо, Томб…

Позже. Уже ночью. Когда всё утихло и потухли факела. Когда детей разобрали родители и мы пришли домой. Когда уснул Сашка. Лёжа в постели и глядя в распахнутое окно на ночное море, жена как бы невзначай, не поворачивая головы, вдруг спросила:

— И давно ты всё это придумал?
— Что?
— Ну, всю эту ахинею с реинкарнацией и совпадениями. Когда познакомился с Томб или только к нашему приезду?
— Вряд ли бы я до «такого» додумался.
— Я тебя слишком хорошо знаю. Ты умеешь придумывать другую реальность. И даже заражаешь этим людей так, что они сами начинают верить, что придуманная тобой реальность и есть настоящая.
— Нет, Маш… Эту реальность придумал кто-то другой…

— Ты никуда не пойдешь на этом корабле.

Томб смотрела прямо в глаза. Не мигая. Твёрдо. Она, оказывается, всё это время стояла у меня за спиной. Не нравилось мне, когда она так смотрит. Не часто такое происходит. Первый раз я испытал тяжесть этого взгляда, когда встретил её в баре. Она влетела, распахнув двери, а я, делая непринуждённый вид, открыто улыбался и ждал, что она сейчас бросится мне на шею, убеждённая в том, что я Алекс. Её Алекс. Однако всё пошло совсем не так. Толкнув меня на стул и поставив на него ногу в армейском ботинке так, чтоб я не мог встать, Томб начала чётко и металлическим голосом гвоздить меня вопросами, которые меня просто обескуражили: город рождения, когда последний раз был в Никарагуа, сколько лет работаю в Интерполе, где и когда был завербован. Я пытался как-то вообще разрядить ситуацию, глупо улыбался и что-то пошутить, но под её натиском ни шутить, ни улыбаться не получалось. Вокруг нас бегал, стуча деревяшкой по полу, Буч и пытался как-то успокоить её, но она, видимо, была в состоянии самовзвода, накрутив его себе ещё по дороге в бар. В конце концов я понял, что выкручиваться бесполезно, и просто перестал реагировать на происходящее вокруг. Перестал улыбаться и смотрел прямо перед собой. Через какое-то время это подействовало. Томб выдохлась. «Молодая ещё», — подумал я. Допрос — дело системное, длительное и изнурительное. А ты выпалила весь запал на старте. Так тебя надолго не хватит. Значит, плотно с Интерполом не общалась. А так, напугал кто-то когда-то, вот и боится всего.

Потом выяснилось, что Томб, как все наивные дети, полагала, что их организация действительно полностью волонтёрская, на добровольных, так сказать, началах, на свой страх и риск едет в горячие точки и спасает людей. Святая простота… Вот на таких-то и ездят… Откровение ей пришло как раз в Никарагуа. На фоне боевых действий, в самом пекле, на линии огня, в группе деревень началась эпидемия. Вот там-то она вдруг и обратила внимание, что часть волонтёров, помимо выполнения своей святой обязанности, ещё и работала корректировщиками огня у одной из сторон конфликта. А по прилёту на базу им всем ещё пришлось много и долго писать «отчёты», в которых необходимо было точно описать характер ведения боевых действий, количество комбатантов как с одной стороны, так и с другой, и на контурной карте показать расположение блокпостов. Пункта в отчёте, учитывающего количество погибших и пострадавших гражданских лиц, не было…

Томб взбесилась до предела. Говорят, съездила какому-то генералу в морду… Оторвала погон… И вот обаятельные и улыбчивые сотрудники Интерпола потом спокойно и аргументированно рассказали ей, что такое «волонтёрские организации» типа её «Врачей планеты».

Как и все идеалисты, Томб никогда не задумывалась, на чьи деньги организуются все эти выезды по всему миру… Не насторожило её и то, что все транспортные самолёты, на которых они летали, — ВВС. А суммы на оборудование и медикаменты? А молниеносное оформление документов… «Вы думаете, на членские взносы?» — улыбаясь, спрашивали её особисты.

Все в её группе давно работали на разведку и Интерпол. Одна она, как почётный посол мира одной маленькой деревни в Африке, которая каким-то невероятным образом считалась независимым государством, еще не была завербована какой-нибудь службой. Боялись в лоб подходить.

Методика вкрадчивая — приходит такой наивный волонтёр-новичок с возвышенными идеями, убеждениями и идеалами. Весь просто рвётся спасти мир и человечество. «Молодец!» — говорят. «Вот на таких и держится человечество! Благодаря таким, как ты, мы еще остаёмся людьми и не превратились в зверей! Вот тебе бронежилет…»

После второго, максимум третьего вылета взор меняется. У брюнетов появляются седые волосинки, и у всех, независимо от цвета волос и кожи, появляется один вопрос: «Почему?» Почему такое допускают развитые страны мира и куча международных организаций? И самое главное — почему все возможные организации и разведки мира контролируют эти процессы и не вмешиваются на ранней стадии? Зачем тогда все эти «Врачи планеты»? Зачем прилетают волонтёры, когда спасать по большому счёту уже некого? И как выяснилось, прилетают-то не совсем спасать! Первая задача — сбор разведданных!

И вкрадчивые люди очень просто объясняют: «А вот вы, такие целеустремлённые и правильные, для этого и существуете». И вы уже потом спасаете кого можно и помогаете нам локализовать конфликт путём банального сбора разведданных и передачи военным. А уже они разберутся. А до этого — извините… Слишком много разных интересов разных государств уже сошлось в этой конкретной точке планеты. Нельзя сразу вот так вот взять и пресечь действия именно вот этих боевиков. А вдруг они правы? А вдруг это народно-освободительные силы и борются с многолетним угнетением вот того ма-а-аленького народа вот этим огро-о-омным государством? И разводят перед собой руки, как рыбаки, показывая, какое большое государство хочет слопать маленький, но гордый народ. Все волонтёры, с которыми проводятся такие беседы, рано или поздно соглашаются и с доводами улыбчивых людей в штатском, подписывают что-то и становятся официальными разведчиками, сами не знают какой стороны и с какой целью, но под очень благовидным предлогом и с красными крестами на синих комбинезонах парамедиков.

Все. Но не Томб. Томб свято верила, что войны начинаются не сами по себе. Не может гора в одной стране поссориться с горой в другой. Конфликты начинают люди. Она видела, как быстро гасятся конфликты между деревнями с разным вероисповеданием в той же Африке. Быстро и эффективно. Советом старейшин. Никто из здравомыслящих людей не хочет доводить конфликт до боевых действий. Горячие головы молодёжи, жаждущей драки, гасят холодным душем свои же пожилые авторитеты. Они знают, чем это может закончиться. Они проходили. И вот только когда появляются «международные организации» с очень благовидными целями, вот тогда почему-то начинается война. И начинают её вот эти вот «улыбчивые в штатском». А потом доходит до того, что без бравых откормленных международных сил никак не обойтись. И понеслась…

На этот раз Томб никому не оторвала погоны. Чётко и внятно сказала, что у «Врачей» есть устав организации, и она, как руководитель аж нескольких групп и к тому же посол мира, будет действовать только в рамках устава. А все ваши улыбчивые пусть катятся к черту. И если еще хоть одного корректировщика увидит у себя в группе, то получите развёрнутый доклад в Лигу Наций об использовании гуманитарных миссий в военных целях. Всё!

Тогда более бывалые «Врачи» покачали головами и посоветовали Томб теперь быть на стороже. Может, до откровенных выпадов и не дойдёт (слишком заметная фигура), но вот не мытьём, так катаньем будут пробовать. Скорей всего, через родных и близких. «Нет у меня ни родных, ни близких!» — кричала Томб. «Один близкий — неродной отец! Так он сам кого хочешь попробует! Только суньтесь к нему в бар! Сразу узнаете, что такое „абордаж по-мадагаскарски“!»

— «Ну, если нет родных», — продолжили «бывалые», — то ЭТИ могут и найти…

И тут из ниоткуда возвращается АЛЕКС! Реакцию Томб легко было предугадать…

Как и положено женщинам, вспышка гнева и энергии быстро посадила заряд нервов, и теперь хрупкая нервная система женщины пошла в защиту — она заревела. Убрала ногу со стула, закрыла руками лицо и заревела, сильно дрожа, стоя посреди бара. Буч обнял её и что-то зашептал на ухо. Я встал со стула. Подошел к барной стойке. Взял сигарету. Закурил. Буч уже подвёл Томб и быстренько забежал за стойку. Достал какой-то местный самогон. Кокосовый. Ходили слухи, что лучше этого самогона успокоительного в мире нет. Налил Томб, мне и, немного подумав, себе.

Я начал рассказывать свою историю. Томб слушала. Сначала не поворачиваясь, глядя в столешницу, потом вытерла слёзы. Потом глянула исподлобья на меня, пододвинула поближе барный стул и уже слушала не отрываясь и глядя только на меня.

К концу дня мы сильно успокоились благодаря кокосовому лекарству и подружились. Она, конечно, долго ещё разглядывала меня украдкой со всех сторон, но потом привыкла. И так я начал со временем превращаться из «Алекса из-за моря» в её Алекса.

Вот и сейчас я вдруг подумал, что лучше мне помолчать и подождать, когда у Томб кончится запал. Но не тут-то было…

— Ты думаешь, я дурочка, да? Ты всегда держал меня за глупенькую! Я что, по-твоему, совсем ребенок? Думаешь, не понимаю, почему на судне, да еще по военному фрахту — алкоголь? На Мадеру заходили? Так ты сказал, Буч?

Буч тихонько, «по-крабьи», пятился в сторону подсобки, но вопрос догнал его почти у самой занавески.

— Кажется, да… — промямлил он и юркнул за занавеску в темноту подсобки.
— Красное вино, да? — Томб уже кричала ему вслед. — Думаете, я не понимаю? Алекс! Ты же прекрасно всё понял! На борту радиация! Буч! Что везёт это судно?! Отвечай!

Из подсобки послышалось какое-то бубнение, потом глухой стук чего-то глиняного, упавшего на деревянный пол, а потом шуршание бумаги — и всё стихло.

— Томб, послушай, я действительно первый раз слышу про это судно. Ну хочешь, поклянусь! Я понятия не имею, куда оно идет и зачем.
— Алекс! Сашка… — вдруг перешла на мою родную речь Томб. — Ты, может, и не знал про судно. Но ты уже всё понял. И, мало того, ты уже решил! А как же я?! Ты ни о ком не думаешь. Тебе даже не важно моё мнение! Подожди… А как же Маша? Постой, ты что, специально отправил её в пажеский корпус проведать сына? Чтобы не помешала уйти в плавание?

Жена действительно пару дней назад вдруг решила съездить в центр проведать малого. Мы решили всё-таки отдать его в военно-морскую школу. На подготовительный, пажеский. Тут всё равно всё завязано на море в том или ином контексте, так пусть лучше по военной линии. Дисциплина не помешает. Первый курс проучился нормально, нареканий и вызовов в школу не было. И вот начался второй, но всё как-то подозрительно тихо. Зная малого… Жена даже пошутила перед отъездом, что вестей из школы нет, вероятно, потому, что и школы уже нет… взорвал её малой или еще чего…

— Нет, Маша сама засобиралась. Я и тут ни при чём.
— Ты всегда не при чём… — Томб вдруг успокоилась. Сняла бандану, повязала на шею и уселась рядом со мной за стойку. Из-за занавески подсобки тихонько вышел подглядывавший всё это время Буч.
— Томб, дочка, ну что тут такого? Ну сходит Алекс в поход. Вернётся. Глядишь, еще и медаль какую-нибудь очень важную получит. Вот рассказов-то потом будет! У меня от посетителей отбоя не будет совсем! — Буч заискивающе улыбался, ища глазами взгляд Томб. — Делов-то… Туда и обратно. Раз-два — и всё…
— Куда «туда», Буч? Куда? Когда вернётся? И вернётся ли… Алекс… Я не хочу тебя ОПЯТЬ потерять…
— Ну, на этот счёт просто не беспокойся. Я такой «фрукт», который не тонет. Ты же знаешь.
— Алекс тоже был уверен, что с ним ничего не случится…

Я промолчал. Сказать было нечего.

— «Когда приходит судно?» — Я повернулся к Бучу.
— Так это… Как бы… Сегодня в полночь. Остановка на рейде без захода в порт. Стоянка 20 минут. Добираться до них придётся на лодке.
— Я так понимаю, история с болезнью радиста — для затравки? Чтобы разговор начать?

Буч потупил взор…

— «Тропическая лихорадка»… — передразнил его я. — С таким плотным обеспечением, что дело дошло даже до блокираторов стронция в крови в виде вина, и кто-то вдруг «заболел»?
— Буч...
— ...
— Бу-у-уч.

Он поднял глаза и как-то сразу осунулся и даже немного покраснел.

— Дружище… Скажи честно. Корабль заходит в порт сугубо из-за меня?
— Да.
— Не представлял, что я настолько важная персона, что такой рейс изменит график и зайдёт в порт не по назначению.
— «Не изменит он график, Алекс». — Буч выглядел совсем как провинившийся ребенок. — «Он заходит в порт сугубо за тобой. Ты в списке команды был ещё до того, как он вышел из порта приписки…»
— Вот это поворот…

Даже у Томб глаза округлились от удивления.

— Откуда, Буч? Откуда кто-то узнал, что я здесь, да ещё и вписал меня в список команды до формирования маршрута?! Что происходит, Буч?
— Алекс. Я не могу тебе сказать, не потому что… Я не знаю всех нюансов... Я вообще сам был удивлён, когда ко мне приехал старый приятель и начал про тебя расспрашивать. Я зазывал его лет десять, он всё занят был в адмиралтействе… А тут вдруг — раз! И вот он… И всё про тебя да про тебя... Очень интересовали точные даты твоего появления на острове, вступления в должность смотрителя…

Буч вдруг весь как-то собрался, вдавил, по-боксёрски, голову в плечи и, нагнувшись через барную стойку ко мне прямо к лицу, громко зашептал:

— Алекс, дружище, со мной или без меня, они бы всё равно тебя забрали… Они только ждали, чтобы семья твоя приехала и ты с ними пожил немного. Говорят, мотивация нужна железная, и только так ты точно будешь готов к выполнению задания. Какого-то. Я не знаю какого. Алекс! У них на тебя всё! Вообще всё! У него какая-то разворачивающаяся такая пластина с таблицей и графиками. Там всё светится. Ты уже пунктиром пошёл. Говорят, скоро погаснешь и всё — каюк! Не комплект какой-то… Я ничего не знаю, дружище. Подписал кучу бумаг о неразглашении. Но от тебя у меня нет секретов. Говорят, что это очень важно. Там, на борту, все такие, как ты….

Буч вдруг сам себе резко закрыл рот рукой и так и остался, глядя на меня выпученными глазами и не дыша. Видно, даже рассказав всё, что мог, он сболтнул что-то лишнее.

Я посмотрел на Томб… Глаза красные от слёз. Всё лицо заплаканное. Она всхлипывала.

— Ты не вернёшься!!! Я знаю! Я чувствую!!! Так же было и тогда!!! Ты не вернёшься…

Я посмотрел на часы. Десять вечера. Точка принятия решения. Хотя, какая точка. Решение уже принято. Действительно, засиделся я на этом острове. Уж очень как-то на нём хорошо… Не бывает так. Что-то тут не так. Надо идти… Чтобы выяснить. Или не выяснить… В общем, в любом случае планеты сошлись. НАДО. И ВСЁ. ТОЧКА.

— Буч, лодка у тебя далеко?

Всё-таки красивые здесь ночи. Звёзды отражаются в спокойном, каком-то застывшем, как во сне, море. Даже вода о борта лодки как-то плещется… сонно, что ли. Корабль не имел очертаний. Он был каким-то большим тёмным пятном на звёздном небе, стоя на рейде. Такое угловатое пятно посреди звёзд. Звёзды на небе, звёзды в море… Отражаются прям до самого берега. И мы. На лодке. Посреди звёзд медленно плывём к огромному, какому-то даже пугающему своими очертаниями, загадочному кораблю.

Буч на вёслах, Томб на носу держит зажжённый фонарь, высоко подняв его над головой.

Корабль всё ближе. Это парусник. Трёхмачтовый. Луна начинает освещать детали такелажа и рангоута…

И чем ближе мы к кораблю, тем больше деталей проступает из темноты. Паруса безжизненно свисают с рей. Штиль. Интересно... А почему не убраны? Ведь на рейде стоит… И якорных цепей не видно. Да и на палубе никого… Вот ещё ближе… Господи, да что ж такое с этим кораблём?! Часть парусов порвана. В огромных дырах. Ванты тоже частично свисают прямо до воды. Обшивка вся в ракушках, и мне даже показалось, что кое-где в корпусе есть пробоины! Вода мирно затекала и вытекала из них, повторяя неспешный ход волн вдоль корпуса. Мне вдруг вспомнилась страшная сказка, прочитанная в детстве. Там точно такой же корабль был по описанию. Даже называлась она, кажется, «Корабль-призрак». По коже поползли мурашки. Мы уже приблизились достаточно близко, чтобы рассмотреть все детали корпуса, обшивки, вантовых верёвочных лестниц…

Флага нет.

— Эй, на посудине! — крикнула Томб. — Есть кто живой?!

Тишина. Мы подошли вплотную со стороны правой скулы. Томб встала в полный рост и подсветила фонарём табличку с названием корабля.

На ней по латыни было написано: «Летучий голландец».

Беседа с психиатром продолжалась уже три часа. Ничего общего с расхожими стереотипами на эту тему она не имела. Ни сам психиатр — мужчина средних лет, в свитере крупной вязки с воротом под самое горло и тёртых джинсах, ни кабинет не были похожи на раскрученный в фильмах стереотип о беседе пациента и врача. Нет никаких топчанов, на которых пациент может расслабиться и отвечать на вопросы, никаких полок с личными делами других пациентов. Ничего. Ослепительно белая комната. Окон нет. Дверь тоже не угадывается. Маленький белый стол с хромированными ножками приставлен к стене, дальней от выхода. Уж где он находится, я запомнил, когда заходил. За столом напротив друг друга сидим мы. Стол, видимо, специально очень маленький. Мы смотрим друг на друга практически в упор.

Сам врач (его даже трудно назвать врачом по внешнему виду) настолько не соответствовал окружающей, аскетической какой-то, обстановке, что по прошествии пары часов беседы стало казаться, что реально существующий персонаж здесь только он. Всё остальное — пустая комната, стол и два стула — просто фон, проецируемый откуда-то не отсюда. Я почему-то, когда его увидел, сразу подумал, что он похож на геолога старых времён. Помимо свитера и джинсов, на нём были ещё и грубые кожаные ботинки на толстенной подошве с крупным протектором. Открытое, располагающее лицо. Чуть лёгкая, слегка ироничная улыбка, короткая стрижка, окладистая бородка с баками, волосы светло-русые. Может, это был результат доверительной беседы и, как следствие, возникновение симпатии к собеседнику, а может, и нет, но мне со временем стало казаться, что я его где-то видел. Мало того — его лицо мне было давно знакомо. Откуда-то из той, прошлой жизни. Что-то базисное, запомнившееся ещё со школы. Уж очень знакомое…

— «И вы», — продолжал тихим, размеренным голосом врач, — «человек с высшим образованием, понимающий в азах электроники и связи, даже не задались вопросом, почему на острове нет мобильной связи?»
— Нет, почему же. Я спрашивал. Там что-то с сертификацией по экологии. Вроде запретили использование частоты по соображениям оказания воздействия на организм. Заповедная зона, нетронутая природа и всё такое…
— И при этом мощнейший радиомаяк, покрывающий диапазоном частоту мобильных устройств с огромным запасом и несравненно большей мощностью? И вы на нём же и работали…
— Частота работы маяка засекречена, но я, конечно, догадывался, что он не может быть узкополосным. Но я не вдавался в расспросы. Нельзя людей спрашивать о том, за что они давали подписку о неразглашении.
— Через неделю после заступления на первую вахту по маяку вы после смены поехали в город и приобрели на всю сумму взятого вами аванса частотный сканер и дозиметр радиации. Со сканером ясно, а дозиметр — наверняка для проверки фона от «реактора»?

Я промолчал. Получается, всё это время за мной следили…

— Александр Викторович, вы, работая на ответственном государственном объекте, ни разу не задумывались, на каком именно реакторе стоит маяк? Тем более что дозиметр показал завышенный фон? Более того. Убедившись, что фон завышен очень локализованно и не добивает до вашего рабочего места, успокоились? И тот факт, что такому сложному механизму, как ядерный реактор, не требуется ежеминутное обслуживание и проверка безопасности систем, вас никак не удивил?
— Удивил. Но знаете… Как-то не хотелось вдаваться в детали… Ну ведь хорошо всё? И хорошо… К тому же, мало ли какой он, тот реактор. Я в них не разбираюсь совсем. Может, уже и придумали такой, что и обслуживать не надо…
— Придумали? А давно ли придумали? Когда вы покидали родину, все реакторы в мире работали одинаково. Одинаково сложно. По прибытию на остров реактор уже работал под маяком. И давно. И не только под маяком.

«Я не хотел вдаваться в детали…» — процитировал меня врач. — «Александр Викторович, мы с вами уже третий час беседуем, и вы до сих пор упорно отрицаете факты, которые лежат на поверхности. Как будто я провожу с вами допрос. Зачем вы придумываете оправдание своему поведению? Никто же вас не осуждает».

— Если следили, значит, собирали доказательную базу. А если собирали, значит, с какой-то целью. И пока мне не известна эта цель, я не могу с вами говорить открыто и по существу. И так уже получается, что я в чём-то оправдываюсь. Только не пойму, в чём. Зачем все эти разговоры? Да, знаю, что на угле уже давно морские суда не ходят, знаю, что и парусники не используют. И сам остров не такой, как показывали такие острова по телевизору. Несколько странные обычаи и люди другие, и мои познания английского позволяют общаться, хотя язык я знаю, мягко говоря, не в совершенстве. Но что здесь такого? Я никогда не был в этих широтах. Может, мир такой и есть, пока не увидишь сам — не поймёшь…
— «Показывали по телевизору…» — опять процитировал меня врач. — И за всё время пребывания на острове вы не удивились, что там нет телевидения?
— Я этому даже обрадовался.
— Вы понимаете, что всё это время сознательно уходили от реальности? Сознательно не хотели задаваться простыми вопросами?
— Да, черт возьми! Не хотел! И не хочу. Я наконец-то оказался в месте, где мне хотелось бы жить! И не париться по всему на свете! Не думать о войне, о глобальном потеплении, об инфляции и еще черт знает о чём. Я просто хотел жить и радоваться жизни. И я случайно нашёл это место. И, черт возьми, хочу жить именно там! До разговора с вами я был счастлив, что живу на этом острове. Мне больше ничего не нужно. Там моя семья наконец, непыльная и романтическая работа, знакомые и друзья. Но теперь я вижу, что всё это действительно самообман. Всегда найдётся какая-нибудь фигня, какой-нибудь Летучий Голландец, который придёт адресно за тобой и скажет: «Что, расслабился, рядовой? Жизнь — малина пошла? Так хрен тебе — вот тебе ведро реальности на голову, чтоб не расслаблялся». Дурак был, что согласился подняться на борт этого корыта. Сразу фигней повеяло… Два месяца как обезьяна на вантах! И боцман ваш. Обезьяна хренова. Уже достал в ухо свистеть своим свистком долбаным. Хорошо, что в южных широтах идём. А то вся команда нафиг уже воспаление подхватила бы от дыр в надстройках и рубке. Вы сами-то где проживаете, товарищ доктор? Наверно, не в этой каюте. Хотя мне бы и эта очень даже подошла. Почему никто не спускается ниже ватерлинии? Почему люки в трюм только изнутри закрываются и постоянно закрыты? И вообще — все на корабле занимаются определёнными обязанностями. Всегда есть дублирующая должность у каждого матроса. Ваша какая? Я что-то вас на палубе ни разу не видел. Это прям госпиталь плавучий, что ли, что отдельный психиатр на борту и прям только психикой состава и занимается? Наверно, много работы? И, кстати, про реальность: нетрудно догадаться, что на плаву ваш тазик держаться не может. Хоть меня никогда не допускали в трюм, я всё равно вижу, что вода гуляет ниже ватерлинии спокойно. И паруса, хоть и дырявые, но во время шторма не рвутся. Это тоже, по-вашему, реальность? А вы сами реальны? Или проекция чего-нибудь по Фрейду?

Психиатр, до этого сидевший спокойно и невозмутимо слушавший меня, на словах про Фрейда вдруг расплылся в улыбке. Искренней улыбке, не дежурной.

— Хорошо сказано про Фрейда, просто великолепно. Надо запомнить, буду шутить с коллегами. Много есть персонажей, которые по сути — проекция чего-то по Фрейду! Цель нашей беседы как раз и есть установка того факта, что тот мир, в котором вы находитесь, не совсем реален. Для вас, по крайней мере. Про себя могу вам ответить: я реален настолько, насколько и вы. Один в один. Только я знаю, где я.
— Как же, неужели не там, где и я?
— Мы рядом, как изволите видеть. На одном корабле. Я рад, что вы всё-таки отмечаете нестыковки в происходящем. Значит, не всё потеряно. У нас с вами всё получится. Дело в том, что сегодня уже вахт для вас на палубе не будет. Сегодня мы выйдем через другую дверь. Не наверх. Но выйдем только тогда, когда я закончу работу с вами. Вы должны быть готовы к тому, что нас ждёт в походе. Два месяца матросом на паруснике очень полезны для психики. Уходят ненужные эмоции, мысли. Тяжёлый труд матроса очищает голову от всего наносного и придуманного индивидом. Только реальность. Только беспристрастная реальность.
— Знаю. Чистая логика без эмоций. Кажется, у Кастанеды это называется «остановка мира».
— Жаль, что вы дочитали Кастанеду только до пятого тома. И как назло, до 314-й страницы.
— Вы и это знаете…
— Когда мы закончим, вы поймёте, что никто за вами не следил. Ну, во всяком случае, специально… Это очень трудоёмко, да и технически невозможно. Но обо всём по порядку. Два месяца на борту парусника в качестве матроса — это еще не остановка мира. Остановка мира у вас будет в конце нашего разговора. И вот тогда-то я и смогу сработать как психиатр. Моя задача — оценить вашу реакцию и сделать заключение о возможности вашего участия в походе. Не физически. Психологически.

Он отодвинул стул подальше от стола и закинул ногу на ногу.

— Очень важно вспомнить тот момент, когда вы начали терять связь с реальностью. Важно, чтобы ВЫ вспомнили. Я вам буду помогать. На всём протяжении пребывания на острове вы постоянно подмечали эти нестыковки с тем, к чему вы привыкли в своём мире, и тем, что происходит вокруг. Вас это не тревожило, а даже радовало: наконец-то комфортный мир. Спокойная и лояльная система координат. Сразу приняли на работу — хорошо. Работа, про которую постоянно думали как про гипотетический вариант спокойной жизни, да? Вы ведь думали о маяке, правда? Почти сразу после того, как прочитали то произведение, одно из ваших любимых…

Я кивнул головой. Блин, да кто ж он такой, этот психиатр? Много слышал про них, но чтоб так знать почти всё про тебя, и это увидев в первый раз… Это не психиатр, а ясновидец какой-то…

— Приветливые люди. Прибрежный город. Очень тихий… Никогда нет ветров. Только бриз… Ведь мечта, да и только… Бар в порту. Прям у пирса. Можно в окно смотреть на корабли. Есть тут что-то от Грина, правда? Вы ведь читали Грина в детстве?
— Читал. Но я как-то накладывал на его произведения свои впечатления о морской романтике. Не такие приторные, как у него.
— Правильно. Вы не романтик. Вы практик. Всё на острове практично, надёжно и спокойно. И главное — постоянно.
— Уж не хотите ли вы сказать, что я сам придумал этот остров или мы все спим и вы явились ко мне в сон, чтоб разбудить меня? А то я и такие фильмы видел, и книги читал.
— Что вы, что вы! — Он замахал руками. — Ни в коем случае, не будем уходить в фантазии. Я не фантаст. Уверяю вас, разговор идёт чисто в практической плоскости. Мы просто очень плавно подходим к сути. Резко нельзя. Вы просто не будете готовы, и все наши часы беседы пойдут насмарку. Уверяю вас. Реальнее того, что происходит сейчас с Вами, да и со мной, ничего нет. Мы на планете Земля. Над нами луна, звёзды, Вселенная. Всё это есть, было и будет. Вы просто привыкли к своему видению окружающего. Оно вас устраивает, и вы не хотите ничего менять. Это нормально. Более того, и остров, на котором вы жили, и город, и порт — всё это есть. У этих реальных вещей есть реальные географические координаты. Но вот мобильной связи там нет. Ничего. Даже хорошо. Но вспомните, с чего началась наша беседа. Вы сели на этот стул, а я положил перед вами на стол свой мобильный телефон. Я специально выбрал модель такую же, как была у вас до путешествия через океан. Чтоб быстрее ассоциация сработала. И если бы я не увидел, как вы на него уставились, ВДРУГ вспомнив, что это такое, я бы не начал процедуру «остановки мира», как вы выразились. Теперь необходимости выкладывать на стол вещи из вашей прошлой жизни нет. Вы всё вспомнили. Осталось поймать момент, когда вам захотелось всё это забыть.

Возвращаемся к поэтапному описанию событий.

Новые знакомства. Бар. Алкоголь. И практически бесплатно. Друзья в госструктурах и среди военных, хотя сами военным не являетесь. Но льготами пользуетесь. Расположение значимых личностей в порту. Его ведь Буч, кажется, зовут?

— Теперь уже не уверен. У меня ощущение, что весь этот спектакль специально для меня разыгрывался. Действительно, как-то уж чересчур хорошо всё. Но ведь это не может быть постановкой. Зачем? Кто я такой для таких затрат?
— Правильно, это не постановка. Назовём это э-э-э… удачными совпадениями. Я знаю, вы любили всякие игры с привлечением правил вычислений теории вероятности. В данном случае все эти вероятности очень малы, чтоб в один ряд складываться, но ведь возможны, правда? Ну а потом вообще всё пошло по схеме. Толковый сменщик на работе. Много свободного времени. Появилась приёмная дочь бармена… Черт возьми, Александр Викторович, я бы сам остался на этом острове навсегда.

Я невольно улыбнулся. Он тоже выдержал паузу, улыбаясь уже не уголками губ, а нормально, по-человечески. Умеют же всё-таки психиатры расположить к себе и вытянуть тебя на откровенную беседу начистоту…

— Но был момент, когда вы почувствовали неладное, да? Мы начнём с этого момента. Я вам его подскажу. И пойдём обратно. Открутим, так сказать, плёнку назад и упрёмся в самый первый момент, с которого начался ваш путь в команду этого корабля. Вспоминайте, у вас поселилось лёгкое чувство тревоги.
— Да. Я стал переживать за свою семью.
— То есть живём себе, ром столетний пьём, и всё в порядке, и вдруг — на тебе — забеспокоились о семье?
— Нет, что вы, я постоянно о них думал. Но у меня был план, и я по нему действовал. Я позвонил, перевёл деньги…
— Вы их звали…
— Ну, конечно.
— Забегая вперёд, скажу, что зов ваш на девяносто процентов и был причиной их приезда. Вы потянули этот ряд вероятностей. И если бы не вы, то семья никогда не оказалась бы на этом острове.
— Вы говорите очевидные вещи. Конечно, я их звал. Конечно, если бы не я — то они здесь никогда бы не оказались…
— Совершенно верно. Я рад, что вы тоже считаете это очевидным. Семья приехала. Радость встречи и всё такое. Праздник. Гуляние по пляжу по ночам. Шезлонги, коктейли, прибой… Вы много разговаривали с женой…
— Я уже понял, о чём вы. Да, это был тот случай, когда я насторожился.
— Фуф… Наконец-то мы сдвинулись!!! — Он встал со стула и потянулся. Вытянул руки перед собой, сомкнул кисти, хрустнул пальцами.
— Она сказала, что мой единственный звонок был ночью, и она, не совсем проснувшись, не совсем понимала, что происходит. Но разговор запомнила хорошо. Даже нереально подробно.
— «И?» — Он уже не скрывал торжественной улыбки. — Она вам сказала…
— Да. Она сказала, что когда проснулась утром и посмотрела историю звонков, то никакого звонка в ночное время в списке не нашла.
— Бинго! Всё. Мы на точке.

Это он говорил уже куда-то в потолок. Вдруг часть стены рядом со мной открылась, и из неё на поверхность стола выдвинулся какой-то сложный прибор. Нереально громоздкая видеокамера упёрлась почти вплотную к моему лицу. На правое запястье захлестнулась белая гибкая лента, правую ногу мягко обнял какой-то кожух с датчиками, и на развернувшемся экране появилось моё лицо. Это было видео в какой-то послойной проекции. Наряду с поверхностью, отражающей мимику, прорисовывались текстуры частей коры головного мозга. Пульсировали шейные артерии… Экран на секунду завис передо мной и резко развернулся к врачу. Тот уже сидел на стуле, и перед ним был отдельный стол с прозрачной столешницей, на которой поочерёдно отображались то какие-то графики, то линии, напоминающие баллистические траектории, то снимки мест, которые я когда-то видел.

— Не пугайтесь, всё нормально. Это просто тестер. — Он быстро что-то набирал на клавиатуре, появившейся на прозрачной столешнице. — Время дня, когда вам представили нового напарника?
— Утро. Кажется, семь тридцать…
— Да, да… так и думал… Всё нормально, не переживайте. Ваш напарник не предмет нашего разговора. Это просто часть статистики… Я сейчас заведу ещё пару констант, и мы спокойно продолжим. Просто весь этот «коллайдер» будет записывать и анализировать вашу реакцию, чтобы я вовремя наконец-то начал работать… Так… Всё. Поехало.

На самом деле ничего никуда не поехало. Аппарат даже не шелохнулся, но продолжал тихонько гудеть. А на экране и столешнице слайды и графики запрыгали с калейдоскопической скоростью. Но врач на них уже не смотрел. Он уже сидел напротив меня на прежнем месте. И улыбался. Нормально улыбался. По-человечески.

— Сань, всё в порядке. Расслабься. Этот аппарат просто арифмометр. Он ничего тебе не вколет и током не стукнет. Просто регистратор. Мы продолжаем работу вместе. Мы прошли главное — точку невозврата. Уже никогда твоё восприятие действительности не будет прежним.

Как-то даже не покоробило то, что он перешёл на «ты». Даже приятно стало. Надоел этот официоз, да и мешал нормально общаться.

— Итак. Напарник твой тоже «оттуда». Ты не обратил внимание на тенденцию увеличения потока людей с родины?
— Обратил. До меня там только Серёга был. Начальник спецсвязи. Но он прибыл немногим ранее меня. Потом через время — напарник. Его адмиралтейство представило. Потом ещё люди были, но я с ними виделся только в порту. Они все дальше куда-то плыли. Зачем-то.
— Плыли дальше… — задумчиво повторил врач. Почесал бородку. — Не говорили куда? Может, группами отправлялись, нет?
— Нет. Групп не было. Были семьи. Бывало, неполные. Меня даже удивляло: как можно уехать, забрав старшую дочь, а младшую оставив там? Не важно, на кого. Что, мест в машине не было?
— Ну, в том случае, про который ты говоришь, место-то как раз и было… И ехали они вместе… Но не будем торопиться. О чём тебе рассказывал новый напарник? Какие его последние воспоминания о ситуации на родине? Вы же наверняка только об этом и говорили. Он ведь из ополчения, правда?

Я вспомнил, как мне представили напарника, вернее — сменщика. Угрюмый, малословный малый. Хоть и с образованием, но рабочее прошлое было налицо. Как выяснилось потом, прошёл путь от шахтёра до горного мастера. Незадолго до войны шахту закрыли. Пробовал торговать, да всё никак не шло, а с наступлением боевых действий и вообще опасно стало что-то возить. Сидя на смотровой площадке и подливая ему в кружку чай, я видел, как у него трясутся руки при воспоминании о том, как он пошёл в исполком, над которым уже реял флаг новорождённой республики, как просил гуманитарную помощь или какую-то работу, чтоб семью было чем кормить, как с радостью согласился вступить в ополчение и сопровождать волонтёров на длинномере с вещами и продуктами питания, собранными людьми в соседней стране. Наивно полагал, что раз везёт гумпомощь, так и самому перепадет больше, чем другим. Может, и вещи дочке какие зимние подберёт. Не срослось. Ополченцы, ехавшие впереди на легковушке, погибли первые. Обстрелянная из зеленки машина резко вильнула в сторону и, кувыркаясь, скрылась в кювете. Сменщик ехал в грузовике. Рядом с водителем. Когда от выстрелов разлетелось лобовое стекло и на него брызнула кровь водителя, он резко открыл дверь и выпрыгнул прям в кювет. Падая, видел, как фуру потянуло вправо и она, медленно переворачиваясь, съехала с дороги. Потом стандарт — ночь в зеленке, а поутру короткими перебежками по полям. Порт, пароход, остров. Уходил в море с того же места, откуда и я. Я ещё удивился — а что, наши тогда город не взяли? Нет, говорит, атака захлебнулась. Наши увязли в микрорайоне восточнее центра. Потом вроде отступили. Но я под видом местного, в общей толпе… Сам понимаешь — переходить к нашим через линию фронта… Не дошёл бы. Решил бежать, а там уж как-то с семьёй свяжусь. Скажу, что жив, здоров, да будем что-то думать. Хорошо здесь как-то получилось. Смотрю, городишко-то классный. Правда, шахты нет, но так я сам мечтал на море жить и как-то к маяку чтоб отношение было. С детства люблю книжки про море.

— Он не рассказывал, как долго времени провёл в зеленке, прежде чем решил бежать по полям? — Врач что-то ткнул на столешнице. На мониторе появилось лицо напарника, потом разворот, и уже на мониторе было изображение того, что видел напарник в момент обстрела машины.
— Нет, он, как и я, очнулся только утром уже в зеленке.
— Так, хорошо, хорошо… — На мониторе замедленно разлеталось лобовое стекло грузовика. Тысячи брызг. Взгляд уходит влево. В кадр попадает фигура водителя. От попадания пули его откидывает назад на сиденье. Тут же второе попадание. Тело отбрасывает в сторону наблюдателя. Кровь. К камере подносятся ладони смотрящего — они в крови. Поворот взгляда вправо — ручка дверцы. Прыжок. Взгляд влево — машина замедленно уходит в кювет. Вспышка. Экран засвечен. Врач нажал паузу.

— Вот, Саш, на примере твоего э-э-э… коллеги, мы нашли «точку перехода». Она так называется по техническому регламенту. Назвать её можно по-разному, но эта терминология отражает физический смысл происходящего с человеком.

Вместо тысячи слов я показал тебе то, что ты должен вспомнить. И, главное, чтобы ты вспомнил сам. Я-то знаю…

— Кажется, я понял, о чём идёт речь… Попадание из РПГ в грузовик, где я ехал с ополченцами?
— Врач покачал головой. — Нет, Саш, нет. Раньше. Это всегда связано с наблюдением чего-то быстро перемещающегося в плоскости зрения наблюдателя. Либо от тебя, либо к тебе. В случае с твоим напарником это удаляющаяся фура. В случае с тобой — что?
— Удаляющийся паровоз с моими родными?
— Нет, как это ни парадоксально, но паровоз был еще реальным. Вспоминай. Это рядом…
— Билет, улетающий в темноту…
— «Точка перехода!» — крикнул врач в потолок.

И тут в комнате зажёгся нестерпимо ослепительный свет. Как тысячи фотовспышек. Камера скачком приблизилась ко мне вплотную к глазам. Откуда ни возьмись, к затылку прижался подголовник, придавил меня к камере, и теперь я ничего не видел, кроме огромного круглого зрачка видеокамеры.

— «Не было у тебя никакого билета». — Холодным голосом, резко произнёс врач. — Ты и не собирался улетать. Мало того, ты знал, что из аэропорта уже давно ничего не уходит. Ты обманул жену. Обманул, чтобы успокоить и отправить подальше. На следующий день ты уже в компании добровольцев ехал в тентованном ГАЗ-оне в аэропорт. Отбивать его от нацгвардии. Вы не доехали. Как потом выяснилось, попали под огонь своих же. Ты погиб там же, в кузове. Сразу. При первых выстрелах. Первая очередь пришлась по тенту. И уж потом выстрел из РПГ. Погибли все в грузовике. Ты умер, Сань…

Я попытался отодвинуться от камеры. Подголовник мягко, но настойчиво вернул меня в прежнее положение. Камера беспристрастно снимала поведение зрачков и реакцию сетчатки. Глаза невыносимо заслезились. Видимо, зрачки расширились до предела…

— Подумай сам, — продолжал металлическим голосом врач. — Если гражданский аэропорт работает в штатном режиме, зачем ехать туда с ополченцами? Должен ходить городской транспорт. Такси, наконец. Зачем подвергать себя риску и ехать с военными?

Такси… Да, конечно, такси… После того как я отправил своих, я ехал с ж/д вокзала на такси. Зазвонил мобильный. Рома говорил, что все наши уже собрались… завтра встреча в центре у ОГА. Сразу раздают оружие и на огневой рубеж. Вроде, противник захватил аэропорт. Завтра поздно вечером будет штурм. Будем отбивать. Подтягиваются чеченцы… Я вспомнил, как на следующий день, поздно вечером, у здания облгосадминистрации из деревянных ящиков раздавали автоматы. Решил не смотреть на номер автомата, чтоб не мучить себя суевериями. Новенькие, в смазке. Уже в кузове протирал его ветошью, чтоб не скользил в руках. Руки в оружейном масле. Запах солярки… Бронежилет дохлый, милицейский. Поменял на два магазина у какого-то совсем молодого парня. Пусть думает, что защищён. Пока ехали, делили магазины, по пять на нос. Плюс полученные ранее у ОГА. Хорошо, что взял американскую разгрузку. Свою. Осталась от увлечения страйкболом. Но всё равно два магазина не помещается. Держу магазины в руках. Кто-то что-то говорит. В кузове шумно. Трясёт. Старший хлопнул меня по плечу и что-то говорит. Я привстал, чтоб расслышать. Сильнейший удар в спину. Между лопаток. Жёлтый гетинаксовый магазин выскочил из руки и полетел в проём тента сзади машины. В темноту…

— «Контрольная точка». — Врач уже говорил нормальным, мягким голосом. — Сань, потерпи пару минут. Как раз сейчас самая важная запись идёт твоих параметров. Реакция организма, психосоматическое поведение и всё такое. Не думай ни о чём. Просто смотри в камеру. Скоро всё закончится. Дыши, главное. Дыши поглубже — и попустит…

Я вдруг понял, что всё это время не дышал. Голова кружилась… Я сделал глубокий, резкий, громкий вдох… Голова закружилась ещё сильней. Подлокотники кресла чуть приподнялись, поддерживая меня в нужном положении у камеры.

— Порядок, порядок. Он держится. — Врач уже спокойно усаживался на стул напротив меня. Камера, жужжа, отъехала и скрылась в стене. Сложный аппарат отпустил руку и ногу и тоже как-то весь сложился и спрятался там же, в стене. Ниша закрылась, и мы опять остались с врачом один на один в просторной белой комнате.

Он улыбался. Открыто, даже несколько снисходительно, но как-то жизнеутверждающе, если так можно выразиться в данной ситуации.

— Эрнест. — «Меня зовут Эрнест», — он протянул руку. Я пожал.
— Рука сухая, твёрдая. Значит, всё в порядке. А то иногда противошоковое колоть приходится. Всё в порядке. Сразу скажу: умереть ТАМ — это не значит быть мёртвым. Мы же живы, правда?
— А может, нам всё это кажется? — как-то полушепотом произнёс я.
— А даже если и кажется. Хорошо ведь? Мы в порядке. Живы, здоровы. И пьём, между прочим, столетний ром!

При этих словах из стены выехал поднос с литровой бутылкой мутно-коричневого рома, двумя рюмками и блюдом с фруктами.

— Его, между прочим, здесь завались! Во всяком случае, на этом борту.
— Так это что — рай? — Я уже не знал, о чём думать, просто нужно было поддерживать беседу.
— Отличный вопрос. Для кого как. По поводу теософии тебе предстоит беседа с бортовым капелланом. Он чуть умом не тронулся, когда мы его сняли с острова Пасхи. Он там туземцам проповедовал. Потом я с ним беседовал. Кстати, ему противошоковое и пришлось колоть. Но потом он как-то разобрался со всем этим. По-своему. Нашёл какой-то смысл, и даже уверовал еще больше (как он говорит), и вроде как познал истину, и теперь буддист. По средам. А по пятницам — мусульманин. Ну, в субботу, конечно, надевает феску. Кстати, мусульман, если им предписано стать членом команды на текущий поход, мы часто забираем из Амстердама. С улицы красных фонарей. Есть там что-то у них в писании про 12 девственниц для праведников. Представляешь, они их там ищут. В Амстердаме!

Мне вдруг стало смешно. По-настоящему смешно. В Амстердаме?!

— «И находят?!» — спросил я.
— Не, как правило, срезаются на кофе-барах.

— «Значит, находят то, что искали на самом деле!» — Я уже смеялся по-настоящему. Защитная реакция организма. Нервный, лающий смех…

Мы ещё немного поболтали ни о чём. Я так понял, что историю про капеллана он всегда рассказывает новеньким. Уж очень ему она понравилась. Многое объясняет. Выпили уже по третьей рюмке. Я наконец почистил банан. Немного помедлил… Пришло время. Если не спрошу сейчас, потом не смогу:

— Моя семья… Они, что тоже….
— Врач взял со стола апельсин. Посмотрел на него. Положил обратно…
— Одна из самых неприятных обязанностей штатного психиатра при посвящении, так сказать, в команду новеньких — это вот такие моменты… Тоже, Сань, тоже… Я тебе говорил, что зря ты их позвал. А жена наверняка знала, что крайне нехорошо отвечать на зов тех, кто ушёл, во сне…
— Она не могла знать, что я ушёл.
— Как же — «не могла»? Когда в интернете куча фоток перевернутого грузовика около аэропорта, с кучей трупов, валяющихся вокруг. И ты прям на переднем плане, причём не в лучшем, так сказать, виде. Ну, с этого момента, наверно, она подспудно и начала ждать твой звонок по ночам. А если сильно хочешь…
— Как? Как это произошло…
— Ты действительно хочешь это знать? Нет, серьезно? Один момент. Прямо сейчас жму на стену — и выезжает весь этот кинотеатр и покажет тебе весь этот фильм с любого ракурса. Хочешь — её взглядом, хочешь — стороннего наблюдателя. Включать?

Я замешкался. Врач выжидающе поднял руку, направив её к стене, как бы показывая, что может нажать в любой момент.

— Нет. Не надо. Я не хочу этого знать. — Я вдруг подумал, что уж это кино я точно не переживу. Не поможет ни противошоковое, ни капеллан…
— Правильно. Правильно, Саш. Не нужно этого ни видеть, ни знать. Ты здесь как раз для того, чтобы всего этого не случилось. Не было в принципе! Для этого и сформирована наша миссия. Наш боевой поход. И вот теперь, наконец, я могу выполнить свою главную миссию.

Он встал. Поправил свитер. Лицо стало серьёзным.

— Добро пожаловать на борт!

— А что, сам не догадался, что на подводной лодке идём? Лапоть сухопутный. — Сосед по каюте явно наслаждался тем фактом, что кто-то может быть не таким догадливым, как он. — Я-то на второй день с бушприта как на обводы корпуса глянул, так и обомлел — Это ж атомоход. Класса «Поларис»! Ну а потом всё просто: пробоины в бортах как раз на местах боковых водозаборников, осадка корпуса совпадает с осадкой субмарины на рейде. Ну а рубка — в центре надстроек. Там всегда закрыто! Проще пареной репы! Из-за меня им пришлось сократить время на адаптацию…
— Если б я хоть раз этот «Поларис» в жизни увидел…
— А я тоже не видел живьём никогда. Журнал «Зарубежное военное обозрение» в детстве читал? Там подробная классификация. И характеристики, и размеры. Всё есть. А в техбиблиотеке в морском училище — так вообще… Я даже модель такой подлодки сделал на досуге в мастерской при училище. Там что-то типа кружков было. На радиоуправлении, с программатором. Правда, утонула при испытаниях…

Он почесал подбородок.

— С центровкой балласта перемудрил.
— Думаю, если бы мы оказались на самолёте каком-нибудь военном, то время на реабилитацию сократили бы у меня. А потом бы не ты мне тут с умным видом лекции читал, а я рассказывал бы о классификациях военно-транспортных самолётов… Я, в отличие от тебя, в авиакружках занимался. И с парашютом прыгал. Моллюск хренов.

Бак не обижался на придумываемые мной прозвища. Впрочем, как и я на него. Мы жили вместе в одной каюте уже месяц. Виделись, правда, редко — вахты вразнобой, но при встрече общались с охотой. А когда, придя в каюту, кто-то из нас не обнаруживал соседа, то свободное время у нас перед сном занимало чтение «Руководства для членов экипажа». Ох и мудрёная вещь… Всех членов экипажа раз в месяц по ней гоняет высший офицерский состав. В ней всё…

— Не, — Бак закинул руки за голову, — летательным аппаратом мы были только один раз. Почему-то дирижаблем. Там, в центре, грамотно рассудили, что объём воздушного пространства на планете гораздо меньше, чем объём воды в океане. Да и точка фокуса в 99 процентов случаев появляется в районе поверхности океана. Ну, иногда на суше. Тогда сложней. Вот тогда мы и были дирижаблем. Нас, конечно, за НЛО приняли. Сбили нафиг. Два дня в Тибете пролежали в горах, ждали выхода из фокуса. Ох и смеху было, когда вместо обломков дирижабля самолёт-разведчик сфотографировал в горах Тибета длинное веретенообразное тело уж с очень характерным абрисом подводной лодки. Когда прилетел второй разведчик, нас уже не было. Мы уже в шторм, мы уже в бурю… И, как обычно, в образе Голландца…

Надо сказать, привыкнуть к этому трудно. То есть всё в порядке, пока мы в походе. Плывём себе в надводном положении, иногда в подводном, прячемся на всякий случай. Пока идём до точки фокуса. Но потом…

Это всё в книжке для экипажа как раз и расписано. Но без беседы сначала с технарями, потом с капелланом и книжка бы не помогла. Книжка так — для растолковывания нюансов. А беседа началась сразу после представления экипажу.

Работа радиста на корабле мало чем отличается от такой же на суше. Вахты, смены. Проведение техрегламента. Калибровка частоты на приёмном оборудовании. Передатчик, как всегда, удалён, и им занимаются другие члены экипажа. Три сеанса связи за смену. Журнал. Регистрация входящих и исходящих. Всё закодировано. Что там и кому пишут, знает только капитан, ну и секретчик, конечно. Нелюдимый парень, гораздо моложе меня.

Много свободного времени. Лежишь себе на койке и читаешь «Пособие для членов экипажа». Как и говорил Буч, алкоголь на борту разрешён. Но никто не пьёт. Или не с кем, или незачем. Каждый в своих мыслях. Все в этом походе оказались по одной причине: дальше их прежняя жизнь продолжаться не могла. Просто физически. Этот поход — единственная возможность оказаться там, где тебе было положено быть при рождении. В том мире. И далеко не каждому из всех, кто пошёл по «туннелю переходов» (именно так технарь назвал процесс, вычёркивающий тебя из списка живущих в мире, где ты родился биологически), посчастливилось быть членом группы по коррекции энтропии развития социумов. Только те, кто нужен для конкретной, именно этой, адресной коррекции. И только в определённый период. Только когда ты на грани фазового перехода на другой «виток ухода от центра наибольшей вероятности положительного развития энтропийных процессов». От этих терминов голова поначалу шла кругом… Для их понимания пришлось выслушать курс лекций от специалистов разных профилей. Все они вцепились в мой мозг сразу же после окончания беседы с психиатром и вынесением им вердикта: «Годен!».

По окончании тестирования и торжественного сообщения о зачислении в экипаж, Эрнест толкнул небольшую, но вычурную речь про то, что счастлив приветствовать на борту очередного члена команды. Что для каждого члена команды это единственный и последний в жизни поход. Причём последний в любом варианте финала похода. Прежней жизни не будет ни у кого. Либо команда корректирует энтропию в ключевой точке, и все продолжают жить в реальном мире центра вероятностного развития, либо… Что значит «либо», толком не знал никто. Все знали только одно — ты уходишь дальше. И оттуда возврата уже нет. Никто не возвращался.

Тогда, по финалу тестирования, Эрнест открыл дверь в другом конце каюты собеседования. Не ту, через которую я зашёл. Другую. Большую. Во всю стену. Она выехала вверх, и перед нами открылась большая кают-компания со столом по центру. Во главе стола стоял капитан. По правую руку — старпом, по левую — штурман, и дальше по ранжиру — весь офицерский состав.

Был тост, была короткая сдержанная речь капитана. Пожимание рук всем членам комсостава (со многими мы вместе бегали по реям все два месяца) и, после нескольких бокалов вина, все разошлись по боевым постам, а со мной остались старпом и командир БЧ-20.

— Значит так, радист. Мы меняем реальность. Ну, во всяком случае, пытаемся. Не всегда получается, но если получается, то, блин, человечество продолжает жить. Понимаешь, в чём штука: тот мир, в котором мы все были когда-то, постоянно хочет, так сказать, самоликвидироваться. Вот такой он двинутый. Мир-самоубийца. И, как ни странно, ничего странного в этом нет. Всё по законам физики стремится к распаду. И превращается во что-то другое. Вот только один неприятный нюанс: если он распадётся, то распадутся на́хрен и те миры, из которых мы тут собрались. И уйдём мы все дальше куда-то, и, я предполагаю, в какое-нибудь другое качество.

Ну, не пучься на меня так, не пучься. Трудно, да, понимаю. Сходу не въедешь. Но сейчас до тебя начнёт доходить. Мы, как и псих, что с тобой разговаривал, не закончим, пока не убедимся, что въехал во всё как надо.

— Александр, — в разговор вступил старпом, — базис вы уже поняли. Эрнест вам всё объяснил. Он это умеет и любит. Прям вот жёстко так — на́-нац! Ты покойник! Привет, тухлятина, как тебе на том свете? Но без этого никак. Знаете, как бинты с ран срывают? Резко и больно. Потому что если медленно — то еще больней.
— Но самое интересное, что мы-то не покойники. И, кстати, гибнут тут члены экипажа так же, как и до этого, в своём, базовом мире. Так что поаккуратней. Вы тут не дух святой.
— А деваются потом куда? Опять, каждый кто куда хотел? На остров какой-нибудь?
— Нет. Мы их хороним. По морской традиции. И на следующий поход подбираем замену. Мы еще покажем тебе, как выбираются кандидаты на эту замену. А те, кто уходит… Назад на свой «остров», как у тебя, не попадают. Не возвращаются никогда. Как мы не можем вернуться в тот мир, из которого ушли.
— Погодите, но я в любой момент мог купить билет обратно и уехать на родину!
— Но ты же этого не делал? Почему?
— Ну… Я задумался. Ну ведь я не от хорошей жизни уехал. Возвращаться опасно…
— Правильно! Я больше скажу: даже если бы ты сдуру вдруг засобирался домой, то тебя или с работы бы не отпустили, или Буч отдал бы тебе свой бар, и ты бы не смог его бросить, больного и старого, или Томб бы родила… Ни под каким соусом не ушёл бы. Никогда! А когда семья приехала — так всё! Ты тут! Но период полураспада неумолим. Как только ты успокоился тут, так сразу же тянет дальше. Туда, за горизонт…
— Ты бы всё равно уехал с острова. — Разговор перехватил командир БЧ. — Ведь тянуло, да? Ведь уже расспрашивал капитанов с востока про Индию? И командировку бы тебе твой дружбан из адмиралтейства оформил бы, правда? А жене, весь из себя такой, сказал бы гордо: «Извини, родная, служба! Тёмные силы напали…»
— Да, блин, откуда вы всё знаете? Как так можно? Вы что, и под одеяло ко мне заглядывали? И с кем и сколько?
— Очень надо… — Старпом встал из-за стола, подошел к стене, нажал — выехала полка с одной единственной книгой стального цвета. — В персонализаторе отражаются только ключевые моменты. Никому не интересно, с кем ты, где и сколько, если это только не влияет на энтропийную составляющую. Смотри…

Он открыл «Книгу». На самом деле это была не книга, а толстая полупрозрачная пластина, сложенная пополам. В сложенном виде — просто полупрозрачный прямоугольный кусок плексигласа в стальном переплёте. Но вот в развёрнутом… В толще пластика загорелись хитромудро переплетённые, светящиеся красным линии. И всё по шкалам, да по сеткам. По горизонтали — время, в днях, часах, секундах. По вертикали — события, лица, слайды, пейзажи…

— В недавнем прошлом в твоей линии на острове пошёл пунктир. Значит, всё. Время на острове кончается. Ты уйдёшь…
— В другую книгу?
— В сиреневую даль! Нет других книг. Это твой персонализатор на всю жизнь. Та, в которой мы есть. Ты, конечно, будешь думать, что в Индии. Но скорей всего — уже в образе брамина-йога или его бестелесной субстанции в горах Памира, а потом ещё черти куда, а потом ещё… Никто не знает, чем это кончается. Капеллан чуть умом не тронулся, когда начал над этим думать и искать ответ в талмудах.
— Ты должен понять главное, — старпом продолжал напористым голосом человека, привыкшего командовать и не слушающего возражения. — Мир не ограничивается измерениями, которые мы фиксируем своими органами чувств и догадываемся сознанием. Вообще, я думаю, ты всё поймешь после первой же калибровки ЭМИ. Это у нас на борту интеллект такой на транзисторах живёт. Большой, так сказать, компьютер, связанный с базовым. На суше. Вот когда они начинают друг с другом общаться, вот тогда изменение реальности и происходит. А для того, чтобы они друг друга слышали нормально, и нужна калибровка. Перед основным сеансом, до перехода, мы калибруем связь два-три раза. Лёгкие изменения в действительности, окружающей тебя, ты не сможешь не заметить…

— Ни на одно мероприятие мужчины не собираются так быстро, как на убийство других мужчин. Война — нормальное состояние трёх четвертей особей мужского пола, не обременённых интеллектом. У тех, у кого вовремя срабатывает порог инстинкта самосохранения, агрессия проявляется в других формах.

Мы стояли посреди большого, традиционно белого для корабельного дизайна зала. Я и инструктор.

— Я твой инструктор. Обучение будет происходить быстро и интенсивно. Никаких месячных курсов рукопашного боя, никаких настрелов из разного вида оружия по двадцать тысяч за норму. Ни-че-го.

Практика доказала, что на поле боя все одинаково эффективны — от чемпиона Европы по кикбоксингу и снайпера морской пехоты до ботана, взявшего оружие пятый раз в жизни. Это не характеристика каждого индивидуума, это теория вероятности.

Инструктор улыбнулся.

— Между прочим, я смотрел твой персонализатор — с тобой в том грузовике у аэропорта были и тот, и другой, и третий. Результат один — все двухсотые. Вероятность нивелирует всё под один шаблон — военный. Раздолбайство одного кретина сводит на нет выдающийся потенциал целых подразделений. Поэтому ты будешь знать и уметь только то, что нужно будет уметь тебе при выполнении одной единственной задачи. Сразу отпадает необходимость в прыжках с парашютом, владении аквалангом и прочей ерунды, типа управления вертолётом. Кстати, (инструктор поднял палец вверх) ни один пилот боевого вертолёта не умеет драться и стрелять из пулемёта.

Всё это время я разглядывал стоящего передо мной инструктора. Всё как положено: взгляд прямой, суровый. Руки за спиной. Ноги широко расставлены. Когда не говорит — губы плотно сжаты. Слегка поигрывают желваки. Взгляд прямой и немигающий. Но вот лицо и телосложение… Если бы не волевая осанка, взгляд и голос, я бы подумал, что передо мной аспирант какого-нибудь физфака, только наполненный агрессией и решимостью. (Видимо, студенты достали). Волосы светлые и жидкие. Глаза чуть навыкате, губы тонкие и бледные и непомерно высокий лоб…

— Воин — не тот, кто безбашенно бросается на превосходящие силы противника и гибнет в первые секунды. Хоть и выглядит это очень эффектно и заслуживает уважения, но толку от такой боевой единицы — ноль! Воин — тот, кто принимает единственное правильное решение в данный момент, как бы оно ни выглядело со стороны и к каким бы, кажущимся для тебя последствиям, типа позора и презрения в лице боевых товарищей, не приводило. Абсолютное абстрагирование от эмоций. Быстрая реакция на внешние раздражители. И главное — правильная реакция.

Я вспомнил, как перед началом тренировок старпом вместе с психиатром показали мне персонализатор инструктора. Как сказал старпом — чтобы не терять время на то, как тебе относиться к этому человеку: уважать или не уважать, прислушиваться к его мнению или нет. Ну и чтоб ты сразу понял, сделает ли он из тебя воина. Не ВОЕННОГО, А ВОИНА!

От 10-минутного просмотра последних 20 лет жизни «инструктора» волосы встали дыбом. Действительно, аспирант! И действительно на физфаке! Но после Афганистана! Оказывается, мой соотечественник. По льготе после демобилизации из СА поступает в институт. Отличник. Аспирантура. Преподаёт, авторитет у студентов непререкаемый. И вдруг… На встрече ветеранов в день вывода войск из Афганистана узнаёт, почему на ней нет трёх самых близких друзей. Братьев по оружию. Полгода назад ушли добровольцами в интербригады на Балканы. Косово. Как рассказал один из вернувшихся, и погибли-то по дурости. И везти на родину в цинке нечего — БТР сгорел до остова…

Неделя запоя — и потом заявление ректору на стол.

Дальше просто нарезка из трейлеров к фильмам про войну: Косово, Чечня, Осетия, Абхазия. Практически все виды от первого лица и только через прицел. Последний кадр — Грузия. Через тот же прицел автомата видно, как танк уже развернул башню и уже выстрелил прямо в направлении наблюдателя. Быстро приближающийся снаряд. Вспышка, засветка кадра.

— Самое интересное, — психиатр улыбнулся только уголками губ, — забрали мы его из Оксфорда. Общая атмосфера — 18 век. Ну, с мелкими отличиями в духе стимпанка. Паровые самолёты, дирижабли в виде парусных кораблей. Красиво. Кафедра астрономии. Он увлечённо рассказывал студентам о физике движения небесных тел. В разработку взяли под кодовым именем «Коперник». На полгода забросили ему в студенты наших двух ребят, чтобы подготовили к переходу до того, как пунктиром пойдёт. Так они, после этого, до сих пор в свободное от вахт время телескопы мастерят. Как будто бортового спутникового монитора нет. И по мощности, и по качеству превосходящего в сто крат, — цифра, всё-таки. Нет, говорят, картинка не та. Души в той цифре нет.

Старпом даже рассмеялся:

— Я им даже вахты по прогнозу погоды расставляю. Чтобы свободное время было в особо звёздные ночи и тихую погоду. Они не спят и в вороньем гнезде «Голландца» сидят ночь напролёт с телескопами.
— А вот инструктор наш… — Старпом посерьезнел. — Даже не смотрит на небо. Только работа. Только подготовка персонала.
— Да, — разговор опять подхватил психиатр. — Мотивацию мы ему забабахали железную. Парень хочет друзей своих, тех троих сослуживцев, вернуть. Полгода наша группа-студенты, которые в перерывах между лекциями, его в память возвращали. Наглухо забыл, что он в Грузии делал. А как стал догадываться, тут мы на «Голландце» в порт и зашли. «Где, — говорим, — астроном тут известный преподаёт?» — «Да вон, на горе. В башне сидит уже пятый день, не выходит!» На хитрость, понимаешь, мы пошли. Один из студентов ему во время распития глинтвейна в таверне (кстати, отличный был глинтвейн, — психиатр аж закатил глаза) я показал ему фотографию брата своего. В Афганистане. Ну, якобы, по легенде. Я ему про него до этого часто рассказывал, и Афганистан упоминал. Ноль реакции было. Как пили весело, так и продолжали. А тут… Парень такой улыбчивый на фото, белокурый, молодой совсем. Панама, бронежилет, всё как положено. И года не прослужил. Ну, помянули они его там в таверне. Посидели еще. Потом портовые девки на столе танцевать стали, всё хорошо, всем весело, а вот инструктор наш встал из-за стола ни живой ни мёртвый. Даже глинтвейн не допил. Подобрал мантию, аккуратно положил на стол три золотые монеты, рассчитавшись наперёд за всех присутствующих в баре, и вышел. Так мы его через пять дней на руках из башни на борт «Голландца» и перетащили. Пунктиром пошёл. Да там, в Оксфорде, всё равно ловить дальше нечего ему было. Чума уже подобралась. Перешёл бы он в какое-то другое качество — пространство-время — и ищи его потом незнамо где.

— Ты меня слушаешь? — Инструктор сдвинул брови.
— Да, сэр! Прошу прощения, так точно, товарищ старший сержант!
— Бояться все абсолютно одинаково. И ноги трясутся и у героев, и у последних трусов. Но герои тем и отличаются, что, несмотря на то, что обоссался, всё равно задачу выполнил. Ты наверняка получил частичный доступ к информации в моём персонализаторе. Психиатр всегда так делает, чтобы сэкономить время на выяснение вопросов, кто тут альфа-самец и доминанта. Так?
— Так точно.
— Так вот. За короткий период я сделаю из тебя человека, способного принимать решения без оглядки на последствия. Никаких спаррингов и стрельбы в тире. Если ты заметил, то по конституции я слабее, чем ты. Мало того, хоть ты и давно занимался рукопашкой в зале, но занимался. Причём у известного человека. Поэтому учить тебя драться я не буду. Тем более что есть вероятность, что пострадает в этих тренировках не ты, а я. Удивлён? Тем не менее я отлично знаю, что у тебя даже мысли нет оказывать мне физическое сопротивление, будь я агрессивен по отношению к тебе. Ведь так?
— Даже в голову не приходило почему-то. Наверно, это действие жёсткого теста в десятиминутном ролике из вашего персонализатора.
— Да. Это его действие. Большую часть видеоряда ты видел, так сказать, от первого лица. То есть моими глазами. И ты знаешь, ЧТО видели эти глаза. Поэтому ты прекрасно знаешь, что начнись между нами, допустим, сейчас драка, то независимо от финала я найду и добью тебя позже. Или выкину за борт во время ночной вахты. Но просто так это дело не оставлю. Либо ты, либо я. Третьего варианта не будет. Если драка началась, то она закончится только смертью. Либо твоей, либо моей. И вот тут я сильно сомневаюсь в твоей живучести. Ясно?
— Куда уж ясней.
— Вот и чудненько. А вопрос «либо ты, либо я» уже встал. Прямо сейчас. Это и есть начало обучения.

Я огляделся по сторонам. Мы стоим в пустом зале. Ни ринга, ни татами, ни страйкбольной экипировки на случай, если вдруг стрелять друг в друга начнём. Или мы по-взрослому стрелять начнём? Из боевого? Так где оно? Или он сейчас бросится на меня и начнёт рвать зубами?!

— Нет. Ничего из того, что ты сейчас подумал, не будет.

Инструктор смотрел на меня зло, не мигая.

— Новичков специально не предупреждают, как происходит переход во время калибровки «системы». До неё осталось 30 секунд. Чтобы ты ни увидел и где бы ни оказался, знай главное — я рядом. И я тебя убью.

Твою ж мать… Инструктор вообще перестал быть похожим на себя. Голова опустилась вперёд. Взгляд налился кровью. Ноги слегка согнуты в коленях… Вдруг в зале начало темнеть. Послышался какой-то свист. Он начал нарастать. Свист перешёл в завывание ветра. Странное такое завывание, с песчаным каким-то звуком. В глазах помутнело. В лицо вдруг ударила жара. Я начал оглядываться по сторонам, пытаясь хоть как-то сориентироваться в пространстве. Но стен уже не видно. Границ нет. Зато прямо за спиной я почувствовал присутствие посторонних. Я обернулся. В полумраке за мной стояли три размытые фигуры. Какая-то бесформенная одежда. Балахон или накидка… Пончо! Господи, да они ещё и в широкополых шляпах. У каждого правая рука на бедре. Туман в глазах начал рассеиваться… За тремя фигурами начали прорисовываться очертания домов… Это улица. Длинная улица. Фигуры неподвижны. Лица этих людей — с недельной щетиной и следами конского навоза на пончо — напряжены до предела и смотрят мимо меня. Прямо на то, что происходит передо мной. Я повернулся обратно. Резкость навелась полностью. Мгла сошла. Солнце. Нестерпимо яркое солнце ударило в глаза. Белое солнце. С ярчайшим и каким-то свистящим светом. От него не спасает даже шляпа.

Передо мной стоял инструктор. Но это был не инструктор! Это же Пабло! Редкостный урод во всём Эль-Пасо! Как же меня угораздило столкнуться с ним нос к носу?! Да ещё на открытом пространстве! Посреди улицы!

Левая рука тихонько потянула пончо на себя. Справа на бедре обнажилась рукоять револьвера. Кобура расстёгнута. Я всегда ношу револьвер только с расстёгнутой кобурой. Поэтому и знают меня как Алекс Техас. Никто не выхватывает револьвер из кобуры быстрее меня на всём Диком Западе. Ни один уголовник не ушёл от охотника за головами Алекса и его трёх компаньонов. И эта мексиканская скотина не уйдёт.

Но мексиканская скотина и не хотела уходить. Несмотря на то, что против него стоял один из лучших охотников за головами и три его друга. Он ухмылялся. Нагло ухмылялся. И, казалось, даже не собирался тянуться за револьвером. Знает ведь, что не успеет. Я быстрей…

— Добро пожаловать в Мексику, сосунок. — Пабло сплюнул тяжелую, тянущуюся слюну с жевательным табаком. — Это тебе не Техас.
— Не Техас. В Техасе тебя подстрелил бы уже любой пацан с ржавым револьвером деда со времён Гражданской. Пабло, у тебя два варианта: либо валяешься здесь в куче собственного дерьма с простреленным животом, и я жду, пока ты подохнешь, а потом тащу твою вонючую тушу к шерифу; либо ты оказываешь мне услугу и не дотрагиваешься до револьвера. Тогда я тебя отведу под конвоем своим ходом к шерифу, и у тебя появляется призрачный шанс выжить. Когда я получу вознаграждение за твою поимку, ты сможешь договориться с местным шерифом и откупиться. Шериф обещал мне, что разницу между вознаграждением за твою свиную голову и выкупом, который ты ему дашь, мы поделим пополам. Черт возьми, это неплохие шансы. Учитывая, сколько ты взял накануне вместе с почтовым дилижансом и инкассаторами, которые в нём ехали. Не дури. С деньгами нужно расставаться легко. Отдашь всё шерифу и будешь жить.

Левая рука Пабло слегка дернулась. Еле заметно. Даже не дёрнулась, а собралась дёрнуться. Я знаю, что он левша. Неужели это животное собирается сопротивляться? Даже один на один у нас примерно одинаковые шансы. Надо отдать должное: на Диком Западе уголовники пошиба Пабло так долго не живут. Стреляет он весьма неплохо, а значит, шансы 50 на 50. И при таком раскладе этот проходимец, как и все говнюки, не желающие жить по законам штата, да что там штата — даже по их условным «понятиям», непременно струсит. А ведь за моей спиной ещё трое. И у Пабло, как я вчера проверил, в этой дыре сообщников нет. Он их всех перебил после ограбления. Мы их всех нашли на месте последней стоянки. Уж очень большой куш был взят. Трупы едва успели окоченеть. Все шестеро. Значит, деньги где-то здесь… Не мог он их далеко отбарабанить. Тут они, в одном из пустующих домов. Или закопаны на близлежащем кладбище, традиционно в могиле с табличкой без имени… Жертвы какой-нибудь очередной бандитской разборки.

— Дёрнешься, скотина, — пристрелю на́хрен!

Пабло дёрнулся. Как это всегда бывает, я сам не заметил, что произошло. Всегда понимание того, что ты успел выстрелить раньше урода напротив, приходит потом, когда дым рассеивается и он лежит на песке. А я стою с револьвером в правой руке, а левая ладонь уже взвела курок для следующего выстрела. Палец на спуске ждёт следующей команды… Сквозь облако порохового дыма я видел, как он судорожно, резко дёрнулся влево. Как-то поперёк самого себя. Даже показалось, что он сломился под прямым углом. Мгновение — и Пабло рухнул на землю и скрючился от боли. Только держится он не за живот, как обычно все, кто набирался храбрости стоять напротив меня, а за колено. Я ему раздробил колено! Почему не в живот? И только тут острая боль пронзила правое предплечье. Он всё-таки попал в меня! Вот почему рука не дотянула до тех миллиметров, которые направляли револьвер точно в центр фигуры человека. Ах ты ж сукин сын! Действительно, крутой Пабло…

В глазах потемнело… Последнее, что я помнил, — это как осел в пыль от сильнейшего удара сзади по голове…

— Послушайте, второй калибровки я просто не переживу.

Мы сидели в моей каюте вместе со старпомом. Шли вместе из столовой после вахты, и старпом сказал, что есть минутный разговор. Моя каюта была по пути.

— Чай, кофе? — спросил я, открывая шкафчик со сладостями.
— Виски.

Старпом уселся на стул около маленького столика у иллюминатора и расстегнул форменный галстук. Тот повис на рубашечном зажиме.

Я молча открыл другой шкафчик. Поменьше. Эх, сказал бы мне кто-нибудь во время моей службы в армии, что на службе может быть официальный шкафчик для алкоголя, в жизни бы не поверил.

А тут прям по ячейкам: красное вино — три укладки под бутылки 0.7, крепкие напитки — две укладки под тару 0.5 и одна укладка под что-то совсем термоядерное объёмом 0.3 — я выбрал абсент. У медиков все шесть укладок, естественно, занимал спирт.

— Лимон?
— Спасибо, не надо.

Мы уселись за маленький прикроватный столик.

— Прозит! — Старпом поднял рюмку вверх. Он был восточным немцем по рождению. Естественно, национальные традиции, типа очередности тостов и манеры распития, прошиваются у людей на всю жизнь, где бы он ни был и какое бы гражданство ни получал.

— Ещё раз повторяю: я и первую калибровку еле пережил, и еще угораздило как раз совместить всё это с тренировкой по безопасности. У других людей как у людей — предупредили, объяснили, в моторный отсек на всякий случай положили, чтобы человек по выходу из калибровки умом не тронулся. А как мне — на́-нац! И без предупреждения, и прямо во время тренировки, и он же экзамен, и он же, оказывается, и проверка на жизнеспособность!
— Самую объективную информацию о кандидате в группу штурма можно получить только таким путём, — старпом пожал плечами. — Полная неожиданность и самая правдивая реакция.
— Вы инструктора видели?! — Я уже кипел по-настоящему. — Он меня как-нибудь ночью прирежет на́хрен, и, между прочим, он предупреждал об этом. У меня до сих пор правая рука не полностью функционирует, а он так вообще ногу волочит и не здоровается, кстати. Меня это, мягко говоря, настораживает. Вы видели швабру в углу стоит? Не просто так, между прочим, стоит. Я ей дверь через ручку подпираю на ночь. И завертки на иллюминаторе подпилил напильником, чтобы резьба съелась и выкрутить снаружи невозможно было.
— Мы же под водой. — Старпом округлил глаза и так и застыл с невыпитой рюмкой.
— Не всегда! К тому же он еще и боевой пловец!
— Да ну Вас, Алекс! — Старпом улыбнулся. — Накрутите тоже… — Выпил рюмку и поставил на стол. Поморщился…
— А Вы видели его послужной список? — продолжал я. — Мне кажется, он еще и злопамятный очень. Видели бы вы, как он шипел, извиваясь на песке, когда я ухлопал его напарников! Сразу нужно было догадаться, что эти трое с ним заодно. А я-то дурак думал, что пара раз ограбить поезд и почтовый дилижанс вместе даёт повод доверять людям! А они, оказывается, все с шерифом раньше меня договорились! А я еще хотел его к шерифу волочь… Надо было пристрелить его там сразу, пока калибровка не закончилась.
— Ну вот тогда бы он точно вас после выхода из статиса укокошил! Прямо там, в зале тренировок! — Старпом уже неприкрыто смеялся. — Алекс! Между прочим, в период этой калибровки я как раз попал в вашу проекцию! И шерифом в этом сраном городишке был я! Все мы знаем, что при калибровке каждый попадает в один из вариантов миров, тот, который ему близок по духу что ли, или наиболее вероятен для его психосоматического типа. Потом он не помнит себя в другой проекции, для него уже эта — родная. Так вот, когда я проваливался в кресло шерифа, я просто опешил! Мне никогда не нравились вестерны! Я никогда не стрелял из револьвера! Никогда, слышите, никогда не сидел на лошади! Я успел понять, что это меня зацепила чья-то тренировка. И всё — шериф! Зря я вовремя не занял штатное место пребывания на корабле при переходе в статус. Не успел просто. Ну, думаю, дела-то. Провалился и провалился. Поживу месяц-другой где-нибудь на Самоа среди папуасов после кораблекрушения. Я ведь моряк потомственный. Всегда проваливаюсь во что-то связанное с морем. А тут на тебе — пески! Вонючие мексиканцы! Я две недели успокаивал пьяных в салуне. Бил им морды и выкидывал на улицу! И удивлялся, что не могу навести элементарную дисциплину даже среди моих констеблей. В конце концов решил спиться. Но тут приехала новая учительница… Ну ладно, неважно. В общем, эти трое предложили мне неплохие деньги за то, что я покрою факт убийства какого-то охотника за головами. Не видел, не знаю, да и всё тут. А еще если повезёт, так он до этого ещё и Пабло скрутит. Двух зайцев наповал! Кругом в шоколаде! Ну, думаю, заберу Мари и умотаю на́хрен из Эль-Пасо куда-нибудь поближе к морю. Куплю лодку… А пришлось вас с инструктором, вернее ваши тела полуживые, переть из пустыни в город. И не прикопаешь никак — куча народу видела, как перестрелка началась в городе, а потом Вас с Пабло эти трое повезли в пустыню добивать и закапывать. Слушайте, как вы их привалили? Вы же были без сознания?
— Очухался, пока поперёк седла везли. От тряски, видимо. Пабло понял, что конец нам обоим, и подсунул мне под стремена маленький «деринджер». Заряда этого маленького двуствольного пистолета хватило на двоих, а третьего Пабло загрыз зубами за горло прямо со связанными руками. И тут всё-таки солнце сделало своё дело. Лошади разбежались. Мы попадали с ног от усталости и потери крови. Последнее, что помню, — это как извивался на песке Пабло и шипел, что ненавидит всех и вся, и что я во всём виноват, что он меня убьёт, как только доберётся. Помню, что я начал от него уползать на́фиг. Видел ведь, как он горло перегрызает. Потом не помню…
— Мари, учительница новая, моя жена, вас выходила. Жалко, не встречу её никогда… Вот зачем нам остаются эти воспоминания? Мучайся потом… И причём воспоминания этой проекции, этой жизни там не помнятся, а эти — пожалуйста, на всю жизнь с тобой.

Ну да ладно, — старпом посерьезнел. — Пабло, то есть инструктор, не просто так на вас злится. Эти трое — его друзья. Те, которых он в Косово потерял. Они теперь всегда в его проекциях. Из-за них-то он и в походе нашем. Вернуть всё хотел… Теперь, видимо, не хочет… Ну что ж. Проверка — она всем проверка. Тут, оказывается, вам экзамен на двоих был… Видите, как жизнь повернуться может. Видимо, он Вас этому и хотел научить, а вышло всё, видишь, как…

Старпом посмотрел на бутылку. Я поспешно налил очередную рюмку.

— А вот отчёт о вас инструктор написал сногсшибательный. Такого еще не было ни с кем. Всех как-то характеризовал, давал оценки, рекомендации… А про Вас написал коротко: «Рекомендован в первую штурмовую группу». — Старпом залпом выпил. — В ней всего пять человек. Вероятней всего, он сам её и возглавит. Но там как статис повернётся. Может, и кэп, а может, и я, но только в том случае, если штурм будет на море. Тогда велком ту абордажная команда (старпом усмехнулся). Я ведь морская душа. Вообще, всё это условности. Штурмовая группа — название тоже образное, чтобы ассоциации с флотом были для понимания, так сказать, стратегии. А там… Всё может быть. Может, вы будете группой физиков-ядерщиков, которая должна будет вовремя придумать атомную бомбу, например, раньше Сталина. Вы любите ядерную физику? (Старпом явно пришёл в хорошее настроение от виски.) А Вы в курсе, что это мы подкорректировали проект «Манхэттен»?
— Да откуда? Я вообще не имею доступа к бортовому журналу.
— Ну да. Если бы Курчатов разработал бы бомбу раньше, то реальная для нас всех проекция, то есть первая по отсчёту по биологическому рождению, закончилась бы довольно мрачно. Да и потом… Ваша родина, Алекс, какая-то вечно стремящаяся к мировому коллапсу. Вот взять хотя бы обозначившийся потом Карибский кризис. Если бы мы не поменяли президента США на нашего кэпа, то раздёрганный Хрущёвым Кеннеди укатал бы Советы по самую Аляску. Ну, и Американскому континенту, естественно, через полгода пришёл бы конец. Мы были там потом, в этой ветке вероятности, видели всё… Это как раз тот случай, когда оставшиеся в живых позавидовали погибшим при первом ядерном ударе. Кэп — человек очень сдержанный. Железный такой мужик. Послал всех генералов из Пентагона на́хрен и сказал крылатую фразу про то, что не может рисковать даже одним городом в Штатах, несмотря на то, что Советы гарантировано превращаются в пепел. Ну, мы, конечно, помогали. И первая, и вторая штурмовые группы: одни поломали навигационное оборудование на двух советских подлодках (это было нетрудно, они были рассчитаны на северные широты, а тут Карибы), другая лупанула зарядом ЭМИ по системе пуска ракет и в Советах, и в Штатах. Вероятность запуска, так сказать, уменьшили. Ломаться у них там всё начало, напряжение пропало и всё такое… Ирония судьбы, но мы ушли, а Кеннеди так и понесло после этого… Силу что ли в себе почувствовал… Захотел реформировать ЦРУ, упразднить Федеральную резервную систему… В общем, закономерно, что его пристрелили… Но это уже не влияло на нормальное развитие первой проекции минимум на пятьдесят лет. Мы ушли с чистой душой. Жаклин только жалко. Кэп тосковал по ней, мы все это заметили. Онасис, муж её следующий, так и не понял, какого Джона она вспоминала и любила больше — того, во время Карибского кризиса, или которого потом пристрелили…

— В общем, мы отвлеклись. Вы — в группе первого десанта. Групп много. Там есть еще и группы обеспечения и связи, в общем, хватает. Но вы, так сказать, на острие. Весь экипаж участвует в операции. Осталось еще две калибровки, и мы будем на точке. В фокусе событий. И вот тогда переход уже в реальность. То есть в нашу первую проекцию по биологическому рождению. Но не по временной составляющей, напоминаю. Где, когда и что делать — будет указано в индивидуальном пакете, который каждый член экипажа вскрывает в момент перехода, каждый на своем боевом посту. Фокус проходим транзитом. Это всегда какая-нибудь точка пространства-времени, где что-нибудь происходит такое глобальное, неизменяемое. В основном на море. Никак от этого не отвертеться. Поэтому мы и в образе Голландца. Многие нас видят перед тем, как погибнуть. Но мы не причина, мы просто проходим в этот момент в этой точке. Вот, например, долбаный «Титаник» три раза пытались спасти. Сначала айсбергом были, для незаметности (кстати, с нами он и столкнулся), потом пароходом, сопоставимым с ним по размерам, но без ходовых огней. Спасти пытались. Даже дошло до того, что лупанули ЭМИ на 50 процентов, максимально уменьшая вероятность столкновения. И среди экипажа половина наших была. Единственное, что смогли, — спасти часть пассажиров. Плюнули мы заниматься этой флюктуацией. Просто подкорректировали курс «Карпатии» поближе к месту катастрофы и всё, чтобы хоть кого-то подобрала. Больше через тот фокус не ходим. Текущий фокус будет в Атлантике, в южных широтах. Это пока всё, что мы знаем.

Старпом встал из-за столика, одёрнул рубашку, застегнул под воротником галстук.

— Пока всё, Алекс. Еще две калибровки, и мы на месте. Думаю, для вас они пройдут штатно, — он улыбнулся, — без стрельбы в Эль-Пасо. Эмиссия выставляется на малый процент в момент калибровки. Просто будьте в штатном месте по предписанию и никуда в чужую проекцию не попадёте. А если не на вахте, лягте на койку в каюте — и айда куда-нибудь в санаторий, например, а? Я вот всегда у себя в каюте калибровку пережидаю. На моём корабле в близкой мне проекции это каюта капитана круизного лайнера. Ну и стриптизёрши на нём, доложу я вам… — Старпом подмигнул. — Не переживайте, самое невероятное вы уже прошли вместе с инструктором. Хуже не будет. Да и вообще, я думаю, вы с ним подружитесь. Ну, если, конечно, выживете в составе первой штурмовой. — Старпом подмигнул.

Он уже открыл дверь каюты, когда я его окликнул:

— Послушайте, это про то, что моя родина вечно стремится всё испортить и угробить маленький и беззащитный земной шар. Вы ведь немец, да? Вы случайно Гитлера подкорректировать не пытались?

Повисла пауза. Старпом медленно одел фуражку, выправил её по-уставному.

— Поверьте, было бы гораздо хуже. Если бы не этот придурок, то ЭМИ изобрели бы немцы. Ещё в 30-х годах. Про ядерное оружие уже бы никто и никогда не узнал.

Старпом развернулся на каблуках по-уставному и вышел.

Митсуки провела ночь со мной. Это было просто нереально даже по теории вероятности, но это было так. Повод списывал всё. По сравнению с тем, что случилось, всё остальное теряло смысл. Даже социально-ранговые табу стали ничем, просто их не стало. Всё потеряло смысл. Веками устоявшийся этикет и неписаный, а иногда очень даже прописанный в уставе корпорации, протокол общения просто рассыпался на глазах. Весть об уходе на пенсию «Основателя» прокатилась по всей компании как волна нервно-паралитического газа. Молниеносно. По всем кабинетам центрального офиса небоскрёба в самом центре столицы. По всем офисам дочерних предприятий, структурных отделов, бизнес-единиц и финансовых анклавов, по всему миру. По всем небоскрёбам компании. Даже люди, не имеющие отношения к компании, вдруг поняли, что случилось что-то фатальное. Безвозвратное. Во всех столицах мира, в отдельно стоящих прямо в центре бизнес-районов небоскрёбов, вдруг как-то на мгновение стало тихо. На какое-то мгновение, но, кажется, даже слегка притух свет в кабинетах, залах совещаний. В самом центре столицы все клерки застыли в позах, в которых их застала эта парализующая новость. Кто в узком отсеке кабинетика в общем зале линейных клерков, с телефоном в руке, кто-то так и застыл, уставившись в монитор компьютера, а кто-то удивлённо смотрел на спикера, сидящего во главе огромного овального стола в огромнейшем зале для совещаний на одном из самых верхних этажей небоскрёба. И даже у него в руке дымящая сигарета вдруг потухла, и дым застыл в воздухе, продолжая висеть в образе то ли дракона, то ли размытой лошади, мчащейся куда-то. Куда? Куда теперь мчаться? Как? Что теперь делать и будем ли мы живы? Эти вопросы застыли в глазах не только спикера и смотрящих на него из-за стола совещаний 50 линейных руководителей, эти вопросы были, казалось, на всех билбордах огромного города, в головах всех сотрудников компании. От президентов до сборщиков на конвейерах по всем странам третьего мира, по всей планете. На внезапно объявленной вечеринке в честь проводов на пенсию «Основателя» царил траур. Все стояли обособленно, сами по себе, со своим штатным бокалом шампанского с логотипом компании. На сцене пел Като. Я даже не мог представить, что увижу его живьём. Певцов такого уровня видят только по телевидению. Они настолько авторитетны, что не поют даже на корпоративах, даже в самых больших компаниях, даже в компаниях-доминантах в векторах рынка, единственных на направлении. Но это был Като. Действительно он. Его характерный парик, сидящий на абсолютно лысой голове, как военная каска, нельзя было спутать ни с чем. Като настолько авторитетен, что уже давно никто не смеётся над его чудаковатым париком. Мало того, среди певцов старшего поколения пошла мода — петь как Като. Они сбривали остатки чудом и неимоверными усилиями сохранённых жидких волос и заказывали парик «Като Сан». Они одевали строгие костюмы серого цвета без карманов и брали на сцену старомодные аналоговые микрофоны. Они пели как Като, с суровым непроницаемым лицом, глядя твёрдым взглядом поверх голов зрителей… Но вот только петь как Като Сан не получалось ни у кого.

Като пел песню «Мой друг». Эта песня как будто создана именно для таких моментов. Когда понимаешь, что жизнь прожита. Ничего уже не добавится и не убавится. Всё своё ты унесёшь с собой. В небытие. Да, собственно, кроме тебя, это никому и не нужно. И только близкие тебе образы мягко и открыто улыбаются тебе. Кто-то сидя рядом и держа тебя за руку, а кто-то уже сквозь пелену времени. Оставшись в твоей памяти именно тем школьником с веснушками, или студенткой-однокурсницей с короткой стрижкой, или братом по оружию, в полевой песочной форме, кричащий что-то тебе сквозь грохот и дым. Так и останутся они в памяти: школьный друг с ранцем за спиной, топающий по лужам и что-то возбуждённо тебе рассказывающий; первая любовь, делающая вид, что пишет конспект, но на самом деле украдкой поглядывает на тебя лукавым взглядом из-под чёлки, а ты делаешь вид, что не замечаешь этого и тоже как бы пишешь конспект; и брат-однополчанин, который перестал пытаться до тебя докричаться, наклонившись над твоим лежащим на песке телом, махнул рукой, перевесил автомат за спину и тащит тебя за руки куда-то в тень и подальше от пыли и грохота…

Всех их уже нет… И все они тут, с тобой, смотрят на тебя. И остались такими же, как были в то время. И ждут тебя…, и ты вдруг даже начинаешь испытывать неловкость от того, что так долго заставил их ждать.

Тебе пора. К ним…

Митсуки плакала у окна. За огромным окном дождь. Серо. Поздний вечер. Города не видно. Он внизу, затянутый плотным серым туманом. Весь в дожде. Сквозь плотную завесу дождя едва просвечивают огни реклам и городского транспорта. Несмотря на жёсткие правила тонов одежды и дресс-код, только Митсуки могла себе позволить выделяться внешним видом во всей компании, причём абсолютно не нарушая этот самый дресс-код. Все сотрудники одеты в чёрное. Это цвет компании. Только чёрное. У высшего звена — белые воротнички. Митсуки в чёрном. С белым воротничком. Но платье её или чуть короче, чем у остальных сотрудниц, или чуть более облегающее, но вот именно на Митсуки оно смотрится как «маленькое чёрное платье», а на всех остальных сотрудницах — как униформа стюардесс.

Митсуки — секретарь. Секретарь «Основателя».

Я взял бокал со столика рядом со всё возрастающей горой подарков (их всё приносили и приносили и складывали в углу безбрежного зала совещаний) и подошёл к секретарю. Этикет, да и само воспитание в духе ранговой сегрегации, не позволяло даже пытаться обратить на себя внимание вышестоящих по ранжиру. Но мне вдруг показалось, что ей сейчас бесконечно одиноко, и уже, наверно, все эти стеклянные заборы между группами сотрудников в очень скором времени рухнут. И все не будут знать, что с этим делать, как смотреть друг другу в глаза и о чём-то ГОВОРИТЬ, а не переписываться в почте и что-то диктовать по телефону и на селекторах. Я незаметно поставил бокал неподалёку от неё на подоконник. Окно огромное. На подоконнике можно свободно играть в пинг-понг. Тот факт, что я поставил на него бокал и положил рядом сухой фирменный, с логотипом, платок (я увидел, что её платок был весь мокрый), не должен был быть расценен как знак внимания. НО, за этим подоконником стоит лишь она одна…

Зная, что она меня не видит, я поклонился ей со спины, как предписывает этикет, прижав руки по швам, и уже повернулся уходить…

Как вдруг услышал её голос. Она обращалась ко мне, не оборачиваясь, продолжая смотреть в окно, на струи серого дождя, растекающегося по стеклу.

— Като приехал сам…
— Прошу прощения? — Я опешил даже не от того, что ко мне кто-то обратился напрямую (это не принято в компании), а от того, что обратилась она. Я был уверен, что она меня не видела.
— Никто не присылал ему приглашение. Он приехал до того, как я узнала об уходе Основателя. Он сам пришёл в этот зал и начал петь…, и мы в отделе вдруг поняли, что это случилось…
— Митсуки, — я не знал, как продолжить разговор. Я даже не представлял себе, что когда-нибудь такое произойдёт и я буду с ней говорить. До этого я видел её лишь иногда на экране интеркома, и то она обращалась ко мне не прямо, а что-то типа: «Подразделению тихоокеанского сектора предписано провести селектор со структурами „С“ и „Д“ по вектору инвестиций проектов 14 и 15. Не позднее 18:00 по международному времени…»

Всё, причём это даже не глядя на собеседника по другую сторону экрана.

— Мне уже давно кажется, что Като — не певец, как бы, а скорее вестник чего-то или символ… — Она не поворачивала головы. И от этого ко мне пришло чувство, что её голос и сам факт обращения ко мне я придумал сам. Вот прямо сейчас, перенервничав от стрессовой ситуации.

Я вдруг представил, что сейчас происходит по всем ответвлениям компании — во всех небоскрёбах, во всех крупных городах мира, по всем кабинетам стоит тишина. Для высшего руководства включён селектор, по нему транслируют всё, что происходит сейчас здесь, в этом главном зале. Транслируют трёхмерно. И огромный овальный стол, за которым сидят на предписанном расстоянии все главные директора, наклонив голову и закрыв глаза. И весь зал с разных точек. В зале стоят люди. По одному, на расстоянии, с бокалом в руке. Несколько человек у окон на противоположном конце зала. Посредине — импровизированная сцена. На ней — Като… Он пел песню Сэма Янки. Песню, которую всегда поют людям, достигшим всего к чему стремились в этом мире. И уходящим на покой…

— Мой друг, ты прожил жизнь. Ты всё успел, всего достиг… Мой друг, пора идти. Здесь нам не место. Ты уж прости… Пойдём, пойдём со мной, куда стремился ты всю жизнь, мой друг, пора домой. Ты прожил жизнь, пора идти…

Митсуки опять заплакала. Огромные двери бесшумно открываются всё чаще и чаще — это подходят сотрудники со всего этажа. На этажах ниже происходит такая же процедура, только вместо Като — трансляция и ранг сотрудников ниже, согласно этажу. Подарков всё больше. Неизвестно, кто их присылает. Основатель прожил долгую жизнь. Сейчас все, кто с ним когда-нибудь сталкивался и благодарен ему за что-то, стараются прислать что-нибудь приятное и важное для него.

Митсуки повернулась ко мне:

— Уже ничего не будет так, как раньше…
— Да, — сказал я. — Всё кончилось. Того мира, который был, уже не будет никогда. — Осмелев, сказал я. Всё-таки она со мной разговаривает. — Я всего один раз был у Основателя, и я вдруг понял, что всё здесь — это он. Всё пронизано его видением мира. Всё придумал он. Иной раз даже кажется, что я здесь только потому, что он так захотел…

Я тогда зашёл в кабинет к Основателю совсем молодым. Я не видел его. Он сидел в огромном кресле с высочайшей спинкой, отвернувшись к окну. За окном был весь город. Город с высоты птичьего полёта. Я даже не помню, что он сказал. Но сказал как-то мягко, дружески, расслабляюще, и мне показалось по голосу, что он улыбался…

Я понял, что отвечать ничего не надо. Нужно просто идти и жить. Жить в компании. Жить компанией. Быть ею. Так и было все эти годы. И в Атлантическом секторе, где я налаживал вертикаль управления по двум бизнес-единицам. И на Папаэте, где компания инвестировала средства в проекты социальной направленности, но в рамках госструктур: кадетские корпуса, госпитали и режимные маяки. И вот потом здесь, в качестве топ-менеджмента в Токио.

— Никто не встречался с Основателем больше одного раза. — Митсуки вытирала глаза уже моим платком, взятым с подоконника. Вытирала, едва касаясь век и выступающих скул. Она, как и весь высший топ-менеджмент, была Аурито — своего рода арийцы среди всех раскосых наций. Мне, европейцу, было трудно поначалу их различить. Но со временем я понял. Дело даже не во внешних отличиях (Аурито, как все чистокровные и породистые, — со светлыми волосами и более тонкими чертами лица), дело во внутреннем аристократизме что ли. Первый раз я столкнулся с Аурито на Алеутских островах. Там, в лодке с китобоями, я был вынужден принимать активное участие в выживании всей команды, просто попросившись в лодку, чтобы перебраться через залив к другому берегу, где располагалась вертолётная площадка. По середине пролива рядом с нами всплыл кит… Огромнейшая масса в 20 метрах от лодки вылетела из-под воды вертикально вверх и как-то медленно, но с размаху рухнула обратно в бездну, выпустив высочайший столб-гейзер выдоха в небо. Через секунду волна ударила в борт лодки… Мы чудом не перевернулись. Но воды залило по самые борта, и мы начали тонуть. Откуда-то у всех в руках, и даже у меня, появились ковши из плавников. Все судорожно отчерпывали воду, кто-то уже был за бортом. Среди всей команды выделялся один охотник, который отдавал резкие гортанные команды и пинками разгонял по лодке по своим местам смешавшуюся в кучу команду. Он выбросил линь за борт и коротко что-то крикнул барахтавшемуся в воде алеуту. Тот схватил линь. Охотник резко дёрнул на себя, по пути что-то крича рядом находящимся гребцам. Через мгновение алеут-пловец уже был в лодке. Он уже начал покрываться льдом. Вода отчерпана. Все на вёслах. Я что-то кричу по спутниковому телефону про экстренную помощь. Вертолёт на другом берегу начинает раскручивать винты…

Старший охотник откидывает капюшон и смотрит на меня огромными чёрными немигающими глазами. Он — Аурито. Белые волосы, тонкие черты лица, не типичные для жителей Крайнего Севера ослепительно белоснежные зубы, чуть более обычного выдающиеся скулы. Он улыбается.

Митсуки — Аурито. Только почему-то черноволосая. Длинные волосы собраны в хвост, как предписывает устав компании.

— Даже я видела его всего один раз, — продолжила Митсуки.
— Я думал, шеф-секретарь видит его ежедневно, — сказал я, недоумевая.
— Нет. Все, кому повезло с ним встретиться в компании, видели его только однажды.
— Митсуки… Я могу к Вам обращаться по имени?
— Да, теперь уже всё не важно, — тихо сказала она. — Обращайтесь.
— Как, как он выглядит?
— Она едва улыбнулась. — Вы тоже не видели его прямо? — Я кивнул. — Все рассказывают по-разному. Моя предшественница слышала только голос из подсобки. Он умывался. Сказал ей что-то неважное, но ободряющее, и она поняла, что нужно уходить. Но вот со мной он говорил лично. Он сидел за своим столом в своём огромном кресле. Но тогда был такой солнечный день, что из-за спины его, из окна, просто заливало светом. И я видела только очертания фигуры. Я была подавлена событиями, которые произошли со мной до прихода в компанию, и, зная процедуру обязательного посещения шефа, я хотела побыстрее со всем этим закончить. Но войдя в его бескрайний кабинет и пока я шла через весь этот зал к его столу, я как-то успокоилась и поняла, что теперь всё будет хорошо. Я молча встала перед его столом и смотрела прямо перед собой, как того предписывает регламент. Он молчал. Потом тихонько так сказал: «Не грусти». И я поняла, что мне нужно идти и жить… Жить в компании.

Подарков становилось всё больше и больше. Их заносили уже грузчики в униформе. Иногда по 5-6 человек несли какую-нибудь огромную коробку. Так получилось, что мы стояли уже недалеко от неё.

Митсуки вдруг улыбнулась:

— А давайте посмотрим, что ему дарят? Регламент запрещает такие вещи, но я думаю, уже всё равно. Без него ничего не имеет смысла. И нечего опасаться и переживать. Я не знаю, что будет дальше, и мне некому сказать: «Не грусти». Плевать, что на весь мир транслируется тот факт, что мы с вами разговариваем. Я думаю, он сам хочет, чтобы мы знали, что ему дарят те, кто благодарен ему за что-то…
— Думаю, вы правы. Пошёл он к черту, этот этикет. Теперь каждый сам по себе.

Гора подарков была настолько же огромной, насколько и необычной. Огромный торт с самозажигающимися свечами из Венеции. Посох клирика. Картонная коробка с кубиками… Обычная картонная коробка с деревянными кубиками! Без упаковки, без надписи. Малолитражный автомобиль. Модель где-то 10-летней давности, но только что с конвейера. Красненькая, маленькая, двухдверная малолитражка. Как её сюда занесли? Перевязанная ленточкой. Рядом с ней на полу сидит мишка Тедди. В лапах открытка, на ней надпись: «Спасибо тебе за это…». Картина «Мона Лиза» — наверняка оригинал. Вообще картины складывали у стены, прислонив друг к другу. Их было много. Прямо за красной машиной стояли «Подсолнухи» Ван Гога. Спасательный жилет с какого-то корабля под названием «Пилигрим». Коллекция часов «PATEK PHILIPPE» в прозрачной упаковке, чтоб видно было. Любят себя выпячивать. Аккуратно сложенная простая армейская палатка. На ней компас и ледоруб. С открыткой: «Помним о главном в жизни». Туннельный микроскоп. С блоками ЭВМ, аккумуляторами и набором реактивов. Ящик метра 2 на 3. Больше, чем подаренный автомобиль. Фотография пожилой женщины. Она держит в руках настольные винтажные часы. Держит крепко, как будто боится уронить. Улыбается.

Цветы. Много цветов. Иногда даже такие, которых я никогда не видел. Свежие. Наверно, самолётом доставлены. Огромная статуя слона. Под ней портрет какого-то раджи. Надпись на хинди: «Берег Ганга — мой дом. Мой дом — твой дом. Возвращайся домой».

Митсуки держит в руках роскошнейшее платье. Похоже, расшитое бриллиантами. Она поднимает его с трудом. Что-то напоминающее венецианский карнавал.

— А знаете, за многие годы я, кажется, научилась понимать «Основателя». Вот в плане подарков я абсолютно уверена, что когда все разойдутся, то он обязательно спустится сюда и каждый подарок возьмёт в руки. Подержит немного, улыбнётся, вспомнив что-то, и положит аккуратно на то место, где он лежал.
— Да, — поддержал я беседу, — только вот совершенно непонятно, кто и зачем мог подарить ему вот это платье? Красивое, спору нет. Но «Создатель» …
— А это подарок не ему, — Митсуки хитро улыбнулась. — Я его очень хорошо знаю. Это подарок мне. И, наверно, немного и Вам…
— Мне?
— Да. — Митсуки дотронулась до персонализатора на запястье, вызывая персональный лифт, расположенный в отдельном пилоне зала. — Поможете примерить?

Все спальные инсулы для сотрудников расположены на нулевых этажах здания. Ниже смогового покрытия. С герметическими окнами-иллюминаторами. Прямо на отметке улицы. Ниже уже многие этажи подземного паркинга. У всех сотрудников есть инсула. Это большая комната с санузлом, огромной комфортной кроватью и с панелью интеркома на стене. В них спят командировочные, в них живут сотрудники, которым не резон поздно возвращаться домой. Так как дорога до дома и обратно съест всё драгоценное время сна. А высыпаться надо. Спать хочется всегда. Как в армии. Моя инсула дальше по коридору, да и приглашать туда как-то никого бы не хотелось. Всё-таки холостяцкая берлога. Бардак, несмотря на то, что все комнаты в инсулах отделаны безукоризненно в стиле дзен. Всё ослепительно белое. И жёсткий минимализм — только самое необходимое. В комнате Митсуки, естественно, было гораздо чище, чем у меня. Может, благодаря тому, что она здесь почти не бывала, а может, мне так показалось, потому что постельное бельё было выполнено в виде снежного покрова, как будто соткано из снега и хрусталиков льда. Было даже как-то непривычно в него ложиться, казалось, что можно замёрзнуть…

4 часа утра. Митсуки отодвинула шторку у иллюминатора. Курит. Я не представлял её с распущенными волосами. Она молчит, о чём-то думает.

— А знаешь, — вдруг заговорила она, — я очень жалею, что не набралась смелости и не зашла к нему сама, вот так, по своей инициативе. А ведь так много вопросов к нему было… Да и сейчас не меньше…
— Я бы тоже хотел с ним поговорить, тем более что сейчас уже ничего не сдерживает, — ответил я.
— Я думаю, он может объяснить всё. Но уже поздно. Все уходящие уезжают утром к морю. Рано утром. Никто не знает как. Или сами добираются, или этим занимается какая-то специальная служба… И всегда после этого приходит шторм. Мы его не видим, мы высоко под облаками, выше этого. Но точно знаем, что сейчас там, на северном побережье, лютует ураган. Унося в море всё, что было на берегу…
— Тебе не кажется странным то, что находится на стене противоположного дома? — Митсуки прервала ход моих мыслей.

Я встал с кровати. Удивительно — вроде сплошной сугроб, но в нём так уютно и тепло, что и вылезать не хочется. Подошёл к окну. Серая пелена. Дождь. Сквозь него видна пустая улица…

— Я никогда не смотрела в окно. Да даже если бы и смотрела, то вряд ли бы обратила на это внимание.

Я посмотрел в иллюминатор. Серый цоколь небоскрёба, стоящего по соседству. Между нашим и тем небоскрёбом — проезжая улица, которая давно не используется. Уже много лет по ней не ездит общественный транспорт, не ходят люди… Но вот вывески на стенах и билборды с рекламой еще стоят. И удивительно, на некоторых из них до сих пор, хоть и с перебоями, но мигает неоновая подсветка рекламы. Точно напротив окна комнаты Митсуки — рекламный щит. Он вяло помигивал неоном, но когда я подошёл к окну и встал рядом с Митсуки, подсветка вдруг чётко и ровно засветилась по всему периметру плаката. Это была старая реклама новой на тот момент марки автомобиля. DREAM. Так она называлась. И это был тот самый автомобиль, который мы видели среди подарков «Основателю». Маленькая красная машина. Под картиной машины подпись: «Думай о мечте, стремись к ней. Следуй за ней».

— Митсуки, как ты думаешь, от кого это был подарок? Ведь это что-то очень личное.
— Господин Маруто с Окинавы. Я не знаю, кто это. Но, мне кажется, я знаю, для чего он прислал этот подарок. Этот автомобиль — первая модель из линии выпуска нашей компании, когда компания освоила бизнес-вектор автомобилестроения. С неё всё началось. Ей, очевидно, всё и должно закончиться. Митсуки резко повернулась ко мне. - Мне кажется, я знаю, на чём поедет к морю «Основатель».

Митсуки быстро достала из шкафа универсальный комбинезон и куртку «Аляска». Крикнула в пространство:

— Интерком — зал совещаний.

Мгновенно вся стена напротив кровати стала панелью интеркома. На ней попеременно стали мигать изображения зала совещаний из разных ракурсов. Пока не прорисовался весь зал в 3D.

— Группа подарков — скомандовала Митсуки.

На интеркоме медленно завращалось изображение горы подарков. Машины не было.

— Алекс! — Глаза у Митсуки горели. — Мы можем сделать это! У нас есть шанс! Мы догоним его. Думаю, он сам хочет этого! Мы узнаем всё!
— Интерком! Спутниковые видео онлайн. Дистанция — город — побережье север. Объект — машина красного цвета, модель DREAM 20-го года!
— Принято. — Интерком уже переключался на спутниковые камеры.
— Алекс! Я вызываю вертолёт!

Частный вертолёт AgustaWestland несётся над горной дорогой сквозь туман прямо по нижнему срезу густой, грозовой облачности. Машина идёт быстро и грамотно. Вжимаясь в распадки между вершинами гор, уходящими в свинцовое марево, и не теряя ориентира — дорога, идущая на перевал. И потом… туда… вниз… от перевала к морю… Пилот, бывший военный (а кому еще могут доверить машину шефа компании стоимостью двенадцать миллионов?), получил задание максимально быстро доставить двух пассажиров в ту точку, в которую он никогда, за все десять лет работы в компании, не летал. Да и вообще туда никто не летал. Туда только уходили избранные. Уезжали по вот этой вот дороге, за которую, как за нить Ариадны, буквально цепляется пилот вертолёта, ведя машину сквозь ливень.

Дождь хлещет по лобовому стеклу кабины вертолёта. Мощными горизонтальными струями омывает иллюминаторы пассажиров.

Пассажиров два: я и Митсуки. Всё-таки идёт ей вот это всё. Головной офис, конференц-залы, интерком… А теперь дорогой, обитый белой кожей пассажирский салон вертолёта…

Это её мир. Сжатые губы, красная куртка — «Аляска» с меховым капюшоном. Капюшон отброшен на плечи. Бортовая гарнитура (наушники и микрофон) только подчёркивают какую-то красивую решительность лица, граничащую с агрессивностью. Не удивлюсь, если узнаю, что у Митсуки тоже какое-то военное прошлое. Нужно было видеть, как она давала распоряжения пилоту вертолёта на взлётной площадке крыши небоскрёба — головного офиса компании. Мне не было слышно. Когда мы выбежали из лифта на крышу, вертолёт уже приземлялся на площадку, разгоняя вокруг себя целое торнадо от проливного дождя, попадавшего ему на лопасти. Я инстинктивно закрыл капюшоном лицо и повернулся вполоборота ко всем этим протуберанцам воды, летящим от вертолёта. А Митсуки… Митсуки уже открывала дверь вертолёта и что-то объясняла пилоту знаками. Коротко. Резкими жестами. Вытянутой рукой — направление, потом растопыренными пальцами в объёмных чёрных перчатках — «пять» и «два» как «Victory». Пилот быстро кивает головой и сразу наклоняется к приборной доске, набирая на панели навигатора маршрут. Всё это я вижу уже вваливаясь через борт внутрь салона. Митсуки резко закрывает дверь.

Очень резкий контраст между женщиной в мужской рубашке на голое тело, курящей у окна, и каким-то командиром спецназа, летящим на задание.

Митсуки, наклонившись к пилоту, ещё что-то показывает ему на приборной панели. Тот, не отрывая взгляда от курса, корректирует маршрут. В наушниках, а я их надел сразу же, как успел усесться и пристегнуться в кресло (вертолёт в этот момент встал чуть ли не вертикально, уходя с крыши небоскрёба в сторону гор), слышно было, как Митсуки по-японски, короткими гортанными фразами описывала пилоту маршрут. Тот только кивал…

Наконец, видимо, выдав ему всю информацию, необходимую для полёта, она резко повернулась ко мне. Глаза горят от адреналина полёта. Она смотрит на меня и вдруг… снимает с головы гарнитуру и знаками показывает мне сделать то же самое. Наклоняется вплотную к уху и громко говорит по-русски:

— Саня, а тебе никогда не казалось, что всё вот это, — она обвела руками салон вертолёта и показала на затуманенные горы в иллюминаторах, — всё вот это — ты придумал САМ?

Я вздрогнул. Мало того, что Митсуки заговорила по-русски, так еще и голосом Томб…

Сон. Сон всегда приходит неожиданно. Никто не знает, приснится ему что-либо или нет. Невозможно вызвать эти образы и ощущения самостоятельно. Они приходят сами, извне. Можно сколько угодно читать литературу по психотренингам, искусству управления сном и прочей ерунде, но наиболее ожидаемый результат в таких случаях — это пополнение очереди к психиатру. Сон сам выбирает, когда появиться и каким ему быть. Видимо, это и есть защита организма от его владельца — мозг видит мир по-своему, исходя из опыта и наследственной памяти. И пытается его понять и постичь независимо от владельца и его взглядов на мир. Идейных, политических, религиозных или каких-то там ещё. Мозг познаёт… И, открыв что-то, пытается предупредить владельца о чём-то, рассказать ему что-то очень важное, уберечь от чего-то.

Вещие сны… Хорошо, когда в них всё ясно и понятно. Идёшь туда-то и найдёшь вот то-то. Или не ходи завтра туда. Нечего там делать… Хорошо, когда так. А когда снится что-то совсем непонятное, иносказательно или вообще в виде притчи какой-нибудь? И думай потом, что делать. Выходить вообще из дома или нет. А выходить надо. Человек — существо социальное. Не будешь коннектиться с внешним миром — сдохнешь с голоду на́хрен. И идёшь. Чуть ли не оглядываясь и думая: «А что бы мог значить во сне вот тот покосившийся бетонный столб и белая машина, разбитая, рядом с ним?» «Может быть, мне за руль сегодня не садиться? Или вообще на машине не ездить?» А в этот момент к тебе подъезжает приятель на машине и открывает дверь, приглашая сесть внутрь. «Садись, — говорит, — подвезу». А ты смотришь — а машина-то у него белая… И столбов вдоль дороги, бетонных, вон сколько. И все ровные стоят. Пока.

Ой, чур меня, чур! «Езжай, — говоришь, — я всё равно в гараж иду. За своей машиной (она хоть серебристая…)»
— Так ведь по пути! — говорит приятель.
— Не, не, не! Всё нормально, я пешочком. Погода-то какая! Прогуляться, понимаешь, очень хочется…

Приятель смотрит на тебя странно и уезжает. А ты, как дурак, идёшь дальше. Под дождём…

Не, наверно, вообще в машину сегодня садиться ни в какую не буду. И свою тоже брать не буду. Так попробую. На общественном транспорте как-нибудь. Ведь ездил раньше, и ничего. И даже успевал везде. Обойдусь.

И вот только потом, вечером, после работы, когда едешь домой на троллейбусе и смотришь в мокрое окно с растекающимися струями воды по стеклу (ведь дождь так и не закончился), вдруг видишь — перед перекрёстком «Жигули» белые в столб въехали. Блин, и в смятку! И резина лысая совсем на отскочившем в сторону и одиноко валяющемся посреди проезжей части колесе. И о чём этот придурок за рулём думал? В такую погоду — на лысой резине. На «Жигулях»… Вообще, у людей мозгов нет.

Стоп! Вот же она! Белая машина и столб! Ёлки-палки, да откуда ж я мог предположить такое? Я и машину эту в глаза раньше никогда не видел. И владельца её тоже. И не оказался бы я в ней никогда. Мозг, зачем ты показал мне эту картинку? Зачем она мне? Она меня не касается! Зачем я целый день, как псих какой-нибудь, лишал себя удовольствия куда-то быстро добраться и быть вовремя? Да с самого утра! Кстати, до гаража! И потом везде спокойно, в тепле, с музыкой, по всему городу, как человек… А я, дурак, по остановкам, закрываясь от дождя папкой для бумаг, ждал троллейбусы. Под дождём! Да ещё и заболел, наверно!

Стоп. Мозг. А как ты вообще узнал, что произойдёт это событие? И даже не со мной? Ты думаешь, я мог бы помочь этим людям? Как? Я их раньше в глаза не видел! И в городе в день бьются десятки машин! И белых — только десятки! Как ты узнал, что я вообще увижу эту аварию? Я мог ехать другим маршрутом… Или вообще не смотреть в этот момент в окно…

Не, мозг, ты меня пугаешь… Не нужно мне этого ничего. Страшно мне. Вот когда ты, например, показал мне сон про вертолёт, в котором было три человека, хотя экипаж пожарного расчёта — 4, и про то, как вертолёт зацепил хвостовой балкой горящее дерево и упал. Зачем? И самое главное — почему? Я тогда проснулся, подумал немного: ну, сон как сон… Мало чего приснится… Включил телевизор, нашёл пультом новости и пошёл чистить зубы. Не дошёл. По новостям диктор рассказывала, что в Австралии сильнейшие пожары. И даже потерпел крушение пожарный вертолёт. Погибло три человека… Это был первый раз, когда сон отразился в жизни. Я был поражён до глубины души. Австралия! Другая половина земного шара!!! КАК??!!

Потом понеслось… Не сильно так, не каждый день, но метко. И крайне редко, когда касалось меня лично. И один раз всё-таки сон касался именно меня и именно ситуации на дороге за рулём. Только благодаря тому, что я помнил предупреждающий сон, я остался жив. Я и два моих пассажира. Они тоже во сне были. И финал был совсем уж печальный. Во сне. А в жизни — в нужный, ОЖИДАЕМЫЙ момент удар по тормозам и руль вправо. И всё. Все живы и здоровы. И машина цела…

Но вот всё это кино со снами, мозг, что это?

— А это шизофрения, дорогой, раз ты разговариваешь с собственным мозгом.

Голос был не изнутри. Откуда-то снаружи. Уж точно не из черепной коробки. Я еще сквозь сон про себя хихикнул, что и голос не похож на голос моего мозга. Хотя голос своего мозга я никогда не слышал. Нечего врать, не разговариваю я со своим мозгом. Молчит он.

Я медленно отходил от сна. Еще мгновение назад я был в вертолёте. Вертолёте корпорации. Рядом сидела Митсуки. Мы неслись сквозь дождь над горной дорогой. Мы хотели догнать Основателя. И этот её странный вопрос… почему-то голосом Томб…

Ну, это же сон. Во снах всё нелогично и, мягко говоря, странно. Хотя в самом сне тебе это странным не кажется почему-то.

Всё. Не узнаю уже, нашли мы Основателя или нет. Сон прошёл. Но, как иногда бывает, осталось сильнейшее ощущение от сна. Странное такое. Я никогда не любил атмосферу в офисах крупных компаний. А тут … Прям Япония, прям секретарша шефа… Привлекательная, доложу я вам… Жаль, что мозг по-пуритански вырезал из сна все постельные сцены. Интересно было бы… Из интима — только курение вдвоём у окна… Она в моей рубашке… Черт, хороший, приятный сон. Хотя и непонятно, к какому месту его теперь приложить.

Медленно открывая глаза, я еще подумал, что надо было пережидать очередную корректировку в каюте старпома. Рядом с ним как-нибудь. И прямиком провалиться на его круизный корабль. Стриптизёрши всё-таки…

А что? Взял бы матрац, постелил бы у него на полу. Он на койке своей засыпает, а я на полу. Но фактически проваливаемся в его проекцию. Она у него однозначно сильней. И правильно он сказал, что лучше успеть заснуть до калибровки. Весь переход организмом воспримется как сон.

Красота! А тут какая-то корпорация, какой-то Основатель… И ЭТО МОЯ ПРОЕКЦИЯ?! Удивлён…

Ну ладно, Митсуки того стоила.

Я уже открыл глаза и попытался потянуться…

Не получилось. Руки были пристёгнуты кожаными, стёртыми от длительного употребления ремешками к выступам у основания кровати. Раньше их не было…

Да что это такое, черт возьми… Погодите-ка, кровать моя, каюта вроде моя. Шторка на иллюминаторе задёрнута. Сквозь неё пробивается солнечный свет. Значит, день, сейчас… Что происходит?! Я дёрнулся сильней. Кровать сильно заскрипела, но, вероятно, ножки успели прикрутить к полу…

— Ну, не стоит опять пытаться себя покалечить.

Голос прозвучал за моей головой. У изголовья кровати. Это был как раз тот голос, который рекомендовал не говорить с собственным мозгом. Я выгнулся, чтобы посмотреть туда. За спинкой кровати стоял мужчина в белом халате со шприцем в руках.

— Надо же, я и половины не ввёл, а такой эффект. Жаль, что ваши родственники сразу не смогли приобрести препарат… Ну, оно и понятно. Он и так поставлялся в Россию ограниченно и только по спецучреждениям, а сейчас эти санкции…
— Вы кто?
— Как говорят американские политики — отличный вопрос! Спасибо за вопрос!

Врач вышел из-за спинки кровати и как-то осторожно подошёл ко мне. Он нависал надо мной всей своей белой фигурой. Очень тучный. За 100 кг точно. С опаской и как-то с любопытством смотрел на меня.

— Александр, я сейчас хочу проверить зрачковую реакцию и промерить пульс. Вы не возражаете?
— Кто Вы? — повторил вопрос я. — Вы из медблока? Почему я вас раньше не видел?
— Хм. — Тучный врач, явно холерического склада, улыбнулся и почесал гладко выбритый подбородок. — Даже если бы я и был из медблока, то вы бы меня всё равно не увидели. Я только сегодня прилетел. С вот этим вот препаратом. Такие лекарства летают только с нарочным.
— Откуда вы прилетели? Как вы попали на корабль во время статиса?
— Господи, он осознаёт реальность! Владимир Николаевич, это победа!

Я повернул голову в сторону уже этого, нового голоса. Оказывается, в дальнем углу стояло два человека. Мужчина и женщина. Тоже в белых халатах. Мужчина, видимо Владимир Николаевич, напряжённо смотрел на меня и, как мне показалось, сам не верил в происходящее. Он резко отошёл от стены, шагнул к кровати, по пути взяв табурет, и сел рядом со мной, не отрывая от меня взгляд.

— Это Сергей Михайлович, — он указал на толстого доктора со шприцем. — Он прилетел сегодня из Москвы. Из клиники Семашко. Ради одного укола для вас. Вы были восемь месяцев в э-э-э… в коме. Странной коме. По сути, это состояние и комой-то назвать нельзя. Вы говорили. Много. Наши сменные сестры даже кое-что записывали для истории болезни. Даже не кома, а какое-то забвение. Но долго не двигались. После того как вы, судя по обрывкам фраз, начали в кого-то стрелять, кажется, Пабло, вы резко дёрнулись и травмировали руку. Правое предплечье. Теперь, извините, но пока будет вот так, — он указал на ремни, держащие руки и ноги. — Как вы себя чувствуете?

У меня вдруг закружилась голова.

— Можно мне выпить? Там, в шкафчике, коньяк…

Женщина, продолжавшая стоять в углу комнаты, подошла к моему шкафчику. Открыла. В нём стояли какие-то флаконы и лежали пачки блистеров с таблетками. Укладок с алкоголем не было.

— Это моя каюта? — уже ничего не понимая, спросил я.
— Это ваша палата. Одиночная. — Женщина тоже подошла ко мне. — Владимир Николаевич — ваш лечащий врач. Вот уже полгода… Я старшая сестра. Анна.
— Непривычно слышать русские имена. — прошептал я. — Можно мне хоть воды что ли.
— Аня, — лечащий врач уже обращался к сестре. — Я думаю, фиксации уже не нужно. Пациент в сознании и явно не в стадии кататонического возбуждения. Расстегните.

Сестра расстегнула кожаные ремешки на руках и, немного подумав, и на ногах тоже. Пошла к шкафчику, видимо, за водой. По пути отдёрнула шторку иллюминатора. Иллюминатора не было. За шторкой было обычное пластиковое окно. С решёткой.

Вам никогда не приходили воспоминания из прошлой жизни? Ведь так или иначе, но жизнь делится на этапы… Детский садик, школа… Потом у кого как: у кого институт, у кого — армия… У некоторых и то, и другое… Потом работа… Смена работы. Опять и опять… А вот переезд из одного города в другой? А если этих переездов много? А вы помните первый переезд? Вы — маленький, а вокруг меняется мир. Другая школа, другие люди — одноклассники. Школьники, взрослые… другой город…

А потом, взрослый, ты вдруг вспоминаешь, как это… необычно, трудно и пугающе… И ты как-то становишься тем маленьким ребёнком, а вокруг новый, непонятный мир… И, что греха таить, думаешь, как хорошо, что это в прошлом… И хотел бы ты опять туда?

Нет.

Я очнулся от резкого запаха дезинфекции, перебивающего запах моря. Мне опять снился остров. Язык заплетался, пытаясь выговорить имя «Томб», но губы выдавали лишь хриплое «Анна...».

Врач, Владимир Николаевич, каждый раз, после пробуждения, каким-то волшебным образом оказывался рядом и терпеливо объяснял: восемь месяцев. Контузия. ЧМТ. Остров, маяк, Буч, Томб — всё это сложный побег моего мозга, спасавшегося от невыносимой реальности. Тогда он эту реальность вынести не смог. После ранения.

Прошло какое-то время, и пришла жена. Настоящая. Постаревшая за эти месяцы. Пришёл сын, смотревший на меня как на чужого.

Я начал медленно возвращаться. Смиряться. Почти.

В дни, когда приходила жена с сыном, нам разрешали выйти в больничный двор. Там сквер. И великолепнейшая поздняя осень…

Как-то раз мы сидели с сыном в больничном скверике. Он последнее время начал приносить альбом для рисования. Нравится рисовать. Он показывал мне рисунки. Разные. Кошки, собаки. Дома с квадратными окнами разного размера и неизменным дымом из трубы…

Но как-то в один из наших дней в сквере, в его рисунках, среди кособоких машин и роботов, я увидел один: корабль с тремя мачтами и смешным флажком…

— Это что? — спросил я, и что-то ёкнуло в груди.
— Не знаю. Приснился, — пожал он плечами. — Про пиратов.

Я взял листок. Дрожь прошла по руке. Это был он. Тот самый бриг.

И я начал рассказывать.

Сначала сбивчиво, путая детали. Потом всё увереннее. О баре Буча, о Томб, о пиратах и о том, как мы с ним забирались на маяк и смотрели на проходящие корабли. Глаза сына загорелись. Для него это не было больной фантазией. Это была самая лучшая в мире история. Наша с ним общая тайна.

Мне даже не верилось, что он её не знает. Как же? А радиоуправляемый вертолёт? А цирк шапито? А пираты?

Но по его глазам я видел, что всё это он слышит впервые…

Значит, это всё правда. Всё это мне привиделось в коме…

— Пап, а расскажи про тот остров.

И я рассказывал. Я не говорил «мне приснилось» или «я бредил». Я говорил так, как будто вспоминал вчерашний день.

— …а в порту стояла трёхмачтовая шхуна, помнишь, я тебе про неё рассказывал? У неё был потрёпанный флаг такой экзотической страны…

— А бармен Буч? Он настоящий? — перебивал Сашка.

— Самый что ни на есть настоящий. И деревянная нога у него была, и орден на груди. А ещё у него была бутылка рома, которую он нашёл в обломках пиратской шхуны…

Маша молча слушала, положив руку на мою руку. Она не поправляла меня, не говорила «этого не было». Она видела, как в моих глазах, тусклых от лекарств, вспыхивали огни далёкого порта. И для неё это был не вымысел. Это была моя правда. Та самая, что вернула меня к ней.

— А Томб? — спрашивал Сашка, произнося это имя с детской важностью.

— Томб… — я улыбался. — Она была как сестричка. Она пела песни. И однажды, помнишь, я рассказывал, она устроила целый пиратский карнавал… с фейерверками…

Я смотрел на сына и видел, как в его глазах разгорается тот самый фейерверк. Как для мальчика остров, маяк, Буч и Томб становились такими же реальными, как школьные друзья. Я не просто рассказывал историю. Я передавал сыну целый мир. В наследство.

Иногда, в середине рассказа, я ловил на себе взгляд Маши. Взгляд, в котором была не жалость, а что-то вроде благодарности. Благодарности за то, что в моём страшном одиночестве я создал для себя такой прекрасный, подробный, живой мир. Мир, в котором было море, друзья и надежда. Мир, который не дал мне сломаться.

Однажды, когда Сашка побежал к фонтанчику с водой, Маша тихо спросила:

— А тот дом… у моря… он там был? С большими окнами?

— Был, — так же тихо ответил я. — И кокосовая пальма во дворе. Я так и не забрал с неё кокос. Обещал тебе…

Она сжала мою руку. Этого было достаточно. В этот момент не имело значения, существовал ли тот дом в камне и дереве. Он существовал здесь, в пространстве между нашими руками. Это была наша общая тайна, наш общий остров.

И я понял, что именно в этом и была единственная настоящая миссия. Не корректировать реальность, а создавать её. Не искать правду, а творить её — из снов, из боли, из памяти, из любви.

Сашка вернулся, запыхавшийся, с мокрыми от воды ладонями.

— Пап, а мы когда-нибудь поедем на тот остров?

Я посмотрел на жену, на сына, на убогий скверик, который в лучах заходящего солнца вдруг стал похож на ту самую веранду над лазурным морем.

— Мы уже на нём, сынок, — сказал я. — Мы уже на нём.

Вечером, уже в палате, после прогулок с семьёй, я чувствовал странное умиротворение. Я смирился. Да, остров был сном. Но теперь его история жила в моём сыне. Это было не так уж и плохо.

Но остров, и всё, что на нём было, терять … невыносимо…

Вечерами я лежал, уставясь в потолок.

Белый, стерильный, без единой трещины. Я уже перестал нервно дёргаться, когда медсестры меняли капельницу. Руки и ноги мои были свободны, весь персонал уже перестал бояться, что я опять, в бреду, начну перестрелку с каким-нибудь «Пабло». Но я чувствовал себя прикованным тяжестью собственного тела, этого чужого, непослушного сосуда. Врачи говорили о стойкой ремиссии, о прогрессе. Они не понимали, что для меня «ремиссия» была капитуляцией. Возвращением из цветного, шумного, пахнущего морем мира — в этот беззвучный, плоский аквариум.

В один из вечеров дверь в палату открылась. Вошёл батюшка. Средних лет. Лицо обычное, уставшее, с тем особенным отпечатком, который остаётся у тех, кто слишком много слушает чужие боли. Простые очки в тонкой оправе, потёртая ряса.

В больнице часто бывали волонтёры, но батюшку я увидел впервые…

Он обошёл палату, тихо обмениваясь парой-тройкой фраз с другими больными. Кому-то шептал что-то на ухо, кого-то просто гладил по руке.

Подошёл и ко мне.

— Сын мой, как зовут? — голос был низким, глуховатым, без пафоса.

Я медленно перевёл взгляд с потолка на него. Сначала рассеянно, потолок ещё светил больничным отблеском в глазах, потом — пристальнее. Что-то щёлкнуло. Не в памяти, а глубже. В том самом пласте, где жили сны о маяке и о паруснике с дырявыми парусами.

— Александр, — сказал я.
— Александр... Хочешь, поговорим? Или просто посидим?

Батюшка присел на краешек стула, сложил руки на коленях. И в этом жесте — в том, как его пальцы сплелись, в наклоне головы — я вдруг увидел другое.

Я вдруг отчётливо увидел кают-компанию. Дым сигар. Стаканы. И этого же человека, но в морской форме неопределённого образца, с лицом, обветренным не сквозняками, а океанскими штормами. Я вспомнил долгие ночные разговоры о Боге, о карме, о том, что все мы — пассажиры одного корабля, и капитан у нас, наверное, один, только вот вахты у всех разные.

Это … как же… мусульманин по пятницам, а по субботам… Это же капеллан!

— Мы... мы с вами уже беседовали, — тихо сказал я. Я аж сам почувствовал, что мой голос дрожит.

Батюшка мягко улыбнулся, но в глазах не было удивления. Была глубокая, бездонная печаль. Та самая, что бывает у людей, которые знают конец всех историй.

— Со мной многие так говорят, Александр. В болезнях душа ищет опоры в знакомых образах. Иногда ей являются святые, иногда — ангелы…
— …а иногда — капелланы с «Летучего Голландца», — перебив его, тихо закончил его фразу я.

Повисло молчание. Похожее на то, что бывало в каюте после особенно тяжёлой калибровки. Батюшка не отводил взгляда. Он смотрел на меня не как на больного, а как на старого боевого товарища, которого встретил в самом неожиданном месте.

— Тот корабль... он был реален? — спросил я, не веря в происходящее и даже почти не надеясь на ответ.
— Что есть реальность, сын мой? — батюшка вздохнул. — Для утопающего реальна соломинка. Для грешника — его грех. А для души, застрявшей между берегами... реально то судно, что согласилось её принять.

Он помолчал, глядя куда-то мимо меня, в стену, за которой была лишь ещё одна палата, ещё одна боль.

— Одни называют это чистилищем. Другие — комой. Третьи — последним сном перед вечностью. А я… я просто хожу по этим палатам и смотрю в глаза тем, кто плыл на том же корабле, что и я. Узнаю не всех. И не все узнают меня.

Он встал, поправил рясу. Его фигура на мгновение показалась мне почему-то невероятно высокой, отбрасывающей на стену длинную, колеблющуюся тень, как от мачты.

— Значит... никакой миссии? Никакой коррекции? — я сам почувствовал в своём голосе бесконечную усталость.
— Миссия всегда одна, Александр. Доплыть. До своего берега. Какой бы он ни был.

Батюшка перекрестил меня лёгким, почти невесомым движением.

— А этот берег... он реален? — поспешил задать я вопрос, чувствуя, что он — наверно, последний, который я смогу задать, и… самый главный вопрос.
— Это тот берег, в реальность которого ты сумеешь поверить.

Батюшка развернулся и почти вышел за дверь...

Но вдруг остановился.

Не поворачиваясь ко мне, а только слегка наклонив голову, в пол голоса сказал - Томб твоя... в соседней палате лежит. Не приходит в сознание до сих пор... И, после паузы, так как я вообще ничего не мог сказать от ошарашености, но предвосхищая мой следующий вопрос - Буч... Пибоди Буч... не выжил. Сердце. Возраст.

На секунду мир остановился. И батюшка ушел в бесконечность коридора...

Дверь закрылась. Я снова остался один с моим белым потолком. Но теперь потолок был другим. На нём лежал отсвет. Отсвет далёкого паруса, поймавшего ветер. Или просто — от лампы в коридоре.

Я закрыл глаза. И увидел не корабль, а берег. Тихую бухту. И дом. И мне было уже всё равно, реален он или нет. Он был — мой.

КОНЕЦ

Бодайбо ( Кропоткин) 30.08.2014 г.

Красноярск 02.03.2026г.