Майор, стажеры и нулевой пациент

Говорят, утро хорошего следователя начинается с запаха свежесваренного кофе. Моё утро, как и большинство предыдущих, началось с запаха формалина и холодного, как сердце моего начальника, металла. Я стояла в городском морге, склонившись над очередным «клиентом», и с тоской заполняла бесконечные бумаги. Гражданин Ларин, сорока двух лет от роду, накануне вечером решил, что медный кабель с действующей подстанции — это его билет в безбедную жизнь. Он не учёл одного маленького нюанса: кабель был под напряжением и имел на этот счёт собственное, весьма категоричное мнение. В итоге Ларин стал неотъемлемой частью городской электросети. Короткая, но, без сомнения, яркая карьера.

— Ну что, гражданин, доигрался в Теслу? — пробормотала я, ставя размашистую подпись на акте. — Глухарь, конечно, но бумажки требуют жертв. А начальство требует бумажек. Круговорот идиотизма в природе.

Мобильный, сиротливо брошенный на соседний стальной стол, зажужжал с настойчивостью дятла, долбящего вековой дуб. На экране высветилось: «Иван Семёныч Главврач». Я тяжело вздохнула. Звонки от главврача городской больницы № 3 никогда не сулили ничего хорошего. Обычно это означало, что какой-нибудь дедушка с деменцией сбежал в пижаме грабить ларёк, или медсестра в процедурном кабинете перепутала спирт для уколов со спиртом для внутреннего употребления.

— Истомина слушает, — буркнула я в трубку, уже предвкушая головную боль.

— Светлана Игоревна! Слава богу, вы ответили! У нас ЧП! Кошмар! — задыхался на том конце провода голос главврача, срываясь на фальцет.

— Иван Семёныч, вы опять коньяк с валерьянкой мешаете? Успокойтесь, сделайте глубокий вдох и докладывайте по существу. Кто-то умер не по расписанию?

— Хуже! Третье терапевтическое… они все… они все говорят стихами!

Я на секунду замолчала, пытаясь переварить услышанное. Потом медленно закатила глаза так, что, кажется, увидела собственный уставший мозг.

— Стихами? Иван Семёныч, у меня тут труп. Он молчит. И это прекрасно. Учитесь у лучших. Может, у вас там кружок литературный открылся? День поэзии в честь полнолуния?

— Какая, к чёрту, поэзия! — взвизгнул он в трубку. — Это заразно! Они не могут остановиться! Медсёстры тоже заразились! У нас работа парализована! Медсестра не может укол поставить, потому что пытается подобрать рифму к слову «ягодица»!

На фоне его отчаянных причитаний я вдруг отчётливо расслышала стройный, заунывный хор, доносящийся будто из преисподней:

— Мы лежим тут в карантине, словно шпроты в магазине!

— Нам уколы не нужны, наши помыслы нежны!

Я замерла. Это было уже не смешно. Вернее, это было настолько абсурдно, что переходило в категорию «срочно нужен отпуск, желательно в тайге, без людей».

— Еду, — коротко бросила я и сбросила вызов, не дожидаясь новых поэтических откровений.

Похоже, морг — не самое безумное место в этом городе.

***

Мой кабинет встретил меня привычным уютом казённого склепа: продавленное кресло, которое помнило ещё Брежнева, горы бумаг на столе, грозящие обрушиться лавиной, и двое моих персональных наказаний, присланных полковником Сидорчуком в качестве «усиления». Стажёры. Детский сад на выезде.

Коля Лебедев, как и всегда, в свойственной ему манере вселенского пофигизма, беззастенчиво развалился в кресле для посетителей, закинув ноги в модных кроссовках на мой стол. Капюшон тёмной толстовки был натянут на самые глаза, в ушах торчали наушники, а на коленях покоился ноутбук, который стоил, наверное, как моя «Нива». Он оторвал взгляд от экрана и лениво кивнул.

— Майор. Выглядите так, будто видели призрак коммунизма.

— Хуже, Коля. Я слышала его последователей, — мрачно ответила я, бросая папку на единственный свободный клочок стола.

— Светлана Игоревна, доброе утро! Уже есть новое дело? Интересное? — тут же подскочила со своего стула Лиза Сафонова. Тоненькая, как спичка, в идеально выглаженной форме, которая была ей велика на два размера, она смотрела на меня с щенячьим восторгом. В её огромных глазах плескался такой неуместный энтузиазм, что им можно было бы освещать наш Подольск во время плановых отключений электроэнергии.

Я устало опустилась в своё кресло, которое жалобно скрипнуло, будто разделяя мою боль.

— Есть, Лиза. Дело государственной важности. У нас массовое помешательство в третьей терапевтической. Диагноз — острая рифмованная недостаточность головного мозга.

Коля лениво вытащил один наушник.

— В смысле?

— В прямом. Всё отделение, включая врачей и пациентов, внезапно заговорило стихами.

Лиза ахнула, её глаза загорелись ещё ярче, если это вообще было возможно. Она схватила свой пухлый блокнот, который был её продолжением.

— Массовый психоз! Я читала об этом! Или… это неизвестный вирус, поражающий речевые центры! А может, это дело рук нового гениального маньяка, который гипнотизирует своих жертв с помощью звуковых частот? Хроно-поэт! Он заставляет их говорить в рифму, чтобы передать какое-то зашифрованное послание всему городу!

— Ага, — хмыкнул Коля, даже не подумав убрать ноги со стола. — А гусь Геннадий был агентом Моссада. Может, им в компот что-то подмешали? Или вай-фай роутер облучает их волнами графомании? Сейчас пробью больничные поставки и схему вентиляции.

— Так, детский сад, притормозите, — я потёрла виски, чувствуя, как лопается очередной капилляр. — Мне всё равно, хоть нашествие муз-мутантов с планеты Нибиру. Главное, чтобы в рапорте для Сидорчука это звучало убедительно и не требовало моего личного участия. Собирайтесь. Поедем посмотрим на этот вертеп. Коля, бери свою шарманку, будешь искать там цифровых призраков. Лиза, блокнот оставь, а то ещё заразишься и начнёшь протоколы в ямбе писать. Нам только этого не хватало для полного счастья.

Они оба вскочили, готовые к действию. Один — с холодным, сосредоточенным азартом охотника, выслеживающего добычу в дебрях кода, другая — с горячим энтузиазмом курсанта, впервые увидевшего настоящий труп. А я… я просто хотела, чтобы этот день закончился. Но моя старенькая «Нива» уже ждала под окнами, рыча и отплёвываясь выхлопными газами, готовая везти нас навстречу очередному городскому безумию. И что-то мне подсказывало, что сегодня оно будет особенно изысканным.

***

Моя «Чёрная молния» с натужным, предсмертным кашлем выплюнула нас на больничную парковку и окончательно заглохла. Последний звук, который она издала, был похож на вздох старика, смирившегося с неизбежным. Я похлопала ладонью по потрескавшейся приборной панели. «Держись, подруга, нам ещё до пенсии дотянуть надо».

Здание городской больницы № 3 нависало над нами, как огромный бетонный надгробный камень. Унылая серая коробка эпохи застоя, от одного взгляда на которую хотелось немедленно оформить завещание. Воздух здесь всегда был пропитан особым коктейлем из запаха безнадёги, выхлопных газов и чего-то неуловимо лекарственного. Но сегодня к этому букету отчётливо примешивалась густая нотка коллективной истерии, которую можно было почти потрогать.

Третье терапевтическое отделение мы нашли без труда. Его было видно издалека по натянутой поперёк коридора красно-белой ленте, которая выглядела так, будто её украли с детского утренника. По обе стороны от этого хлипкого рубежа застыли две фигуры в полицейской форме. Мои любимцы. Легенды нашего отдела, ходячая катастрофа, дуэт «Орлы» — сержанты Петров и Баширов.

Петров, молодой, пышущий здоровьем и румяный, как пирожок с капустой, стоял навытяжку. Весь его вид кричал о том, что он находится на посту государственной важности, защищая мир от неведомой угрозы. Баширов, который был постарше и гораздо опытнее в искусстве имитации бурной деятельности, картинно прислонился к стене, изображая на лице вселенскую скорбь и усталость от бремени службы.

— Товарищ майор! — браво отрапортовал Петров, делая шаг вперёд и преграждая нам путь. — Дальше проход воспрещён! Отделение оцеплено!

— Вижу, Петров, не слепая, — я смерила взглядом ленточку. Один её конец был небрежно привязан к дверной ручке, а другой — к полумёртвому фикусу в кадке, который, казалось, уже сам готовился стать пациентом. — Что у вас тут стряслось? Утечка радиации? Биологическая угроза? Забежал особо опасный пациент с клизмой наперевес?

— Хуже! — трагическим шёпотом вмешался Баширов, отлепляясь от стены и делая страшные глаза. — Гораздо хуже, товарищ майор. Графомания!

За моей спиной Коля издал сдавленный смешок, а Лиза, наоборот, подалась вперёд, широко раскрыв глаза, словно боялась пропустить начало самого захватывающего сериала в её жизни.

— Повтори, Баширов, я, кажется, ослышалась, — я приложила руку к уху. — Чем-чем вы тут заразились? Чернилами из шариковой ручки отравились?

— Оно по воздуху передаётся, — с непоколебимой убеждённостью вставил Петров. — Нам главврач как инструктаж провёл, так мы теперь дышим через раз. Сказал, близко не подходить, в разговоры не вступать, а если что — сразу вызывать подмогу и санитаров с вязальными спицами. Ой, то есть со смирительными рубашками.

Я обошла их и подошла к большой стеклянной вставке на двери, чтобы заглянуть внутрь. За ней простирался самый обычный больничный коридор со стенами цвета застарелой желтухи и тускло мерцающими под потолком люминесцентными лампами. Но то, что там происходило, было далеко от нормы.

По коридору, толкая перед собой дребезжащую тележку с лекарствами, плыла грузная медсестра в накрахмаленном чепчике. Она остановилась у одной из палат и зычно, как глашатай на площади, провозгласила:

— Эй, больной, штаны спустите и в стаканчик напустите! Ждёт вас важный ритуал, чтоб я сделала анализ!

Из палаты донёсся страдальческий мужской голос, отвечавший ей то ли хореем, то ли ямбом, я в этих тонкостях не сильна:

— Я б налил, да нету мочи, рифмы мучают все ночи! Вы, сестричка, не кричите, лучше просто помолчите!

Медсестра всплеснула руками и покатила тележку дальше, что-то бормоча себе под нос про неблагодарных пациентов и трудности подбора рифмы к слову «урология». Из другой палаты донёсся жалобный стон: «Подают нам на обед не котлету, а сонет!». Воздух, просачивающийся через щели, был густым и тяжёлым. Это был тот самый коктейль из хлорки и вселенской тоски, но теперь в нём отчётливо чувствовалась приторная примесь графоманского абсурда.

— Невероятно! — выдохнула Лиза у меня за спиной. Её глаза горели почти безумным огнём энтузиазма. — Это же классический случай массового психоза на почве культурного кода! Как в 12-й серии «Ментальных лабиринтов»! Профессор Штейнгольц называл это «поэтической индукцией»! Архетип поэта, подавленный в коллективном бессознательном, вырвался наружу под воздействием неизвестного катализатора!

Она лихорадочно застрочила в своём пухлом блокноте, который, конечно же, притащила с собой. Я на секунду представила, как она будет писать рапорт в стихах, и меня передёрнуло от ужаса.

— Ага, — лениво протянул Коля. Он уже успел беззастенчиво развалиться на больничной банкетке, прислонившись к стене. — А может, им просто в вентиляцию что-то пустили. Галлюциногены, споры весёлых грибов, неудачный эксперимент военной лаборатории. Сейчас проверю схему коммуникаций и последние поставки медикаментов. Это как-то более вероятно, чем пробуждение «подавленного архетипа».

Он брезгливо поморщился, кивнув в сторону двери. Было видно, что вся эта нецифровая, иррациональная и абсолютно нелогичная суета вызывает у него физическое отвращение.

Я посмотрела на своих стажёров. Живое воплощение двуглавого орла с нашего герба: одна голова витает в астрале, другая — в облачных хранилищах. А туловище, то есть я, пытается как-то удержать эту странную конструкцию на грешной земле.

— Так, детский сад, закончили прения, — я устало потёрла переносицу. — Лиза, твою гениальную теорию про коллективное бессознательное мы рассмотрим сразу после версии про инопланетное вторжение и заговор масонов. Коля, копай. Ищи всё, что выглядит подозрительно: еда, лекарства, визиты странных личностей с банджо. Мне нужна зацепка, которую можно пощупать и подшить в дело, а не вот это вот всё.

Я махнула рукой в сторону двери, за которой очередной пациент пытался объяснить медсестре симптомы своей болезни, жестикулируя руками.

— А мы пока наведаемся к главврачу. Нужно опросить «нулевого пациента», если он, конечно, существует и не вещает прозу Гомера в оригинале. Петров, Баширов, вы на стрёме. Если кто-то из этих… поэтов, попытается прорвать оцепление, действуйте по обстановке. Но умоляю, без стрельбы. Нам ещё трупы в рифму описывать не хватало.

— Есть, товарищ майор! — снова гаркнул Петров, выпятив грудь.

Баширов лишь молча кивнул, с опаской поглядывая на дверь, будто оттуда в любой момент мог выскочить лично Пушкин и заставить его сдавать экзамен по «Евгению Онегину».

— Пошли, — бросила я стажёрам, направляясь по коридору. — Найдём главного сумасшедшего в этом дурдоме. И я сейчас не про пациентов.