Меч для Служанки

В Королевстве Света, лежащем на восточных землях среди высоких гор и густых лесов, в один злополучный день родилась девочка – дочь короля Альмара и королевы Фелиции. Должно было то стать радостью для всей страны, ведь рождение наследницы всегда сопровождалось празднествами, балами и всеобщим ликованием. Но в те сутки боги словно отвернулись от мира, а небеса окрасились в мертвенно-лиловый оттенок. Солнце не взошло - вместо него из-за горизонта выполз уродливый чёрный диск, словно нечто затмило дневной свет. А во время затмения испустила дух и уставшая королева, держа на руках молчаливую алоглазую принцессу.

Придворные жрецы, служители Верховного Бога, приняли случившееся за недобрый знак, ниспосланный свыше. Шаги их гулко отдавались в мрачных коридорах дворца. И провели они священный обряд, воззвав к небу и звёздам, и перед внутренним их взором открылось мрачное пророчество: девочка отмечена Знамением Проклятия. Её рождение является зловещим знаком, апокалиптичным откровением о неизбежности пробуждения Сил Зла.

Проклятое Дитя было осуждено на безвестность, ибо нарекать обречённую - грех перед всеми, кто носил и будет носить это имя. Участь её всецело определила та несчастливая звезда, что затмила небеса в момент её рождения.Пожирательница Жизней, дитя Пророчества Тёмных Времен, чья судьба неизменно печальна.

Удивительным можно назвать то, что Проклятое Дитя не велено было убить немедля. Но нет. Жрецы шептали убитому горем королю: «Запрещено лишать жизни Проклятую, иначе зло и погибель обрушатся на нас ранее предсказанного срока. Нужно хранить ребёнка до того самого дня, когда её жертва будет необходима для Высшей Силы».

Король Альмар в отчаянии и страхе подчинился этой воле. Он не желал смерти новорождённой дочери - но и любить её не мог. Не по своему желанию, но по факту рождения она забрала у монарха его любимую жену, навсегда оставив в душе зияющую рану.

Дабы не волновать умы черни и угодить предначертанию Пророчества, дитя объявили умершим вместе с матерью, а саму новорождённую малышку заточили в отдельном крыле замка, опечатав все двери и окна магическими печатями и заложив камнями. Туда не ступала нога ни рыцаря, ни придворной дамы, ни даже самого короля – только случайно выбранная из низшего сословия служанка присутствовала там, чтобы нести бремя заботы о Проклятой.

Народ скорбел о любимой королеве и оплакивал принцессу. Однако время и мимолётность бытия притупили народную скорбь. Тем более что недоброе знамение не пришло одно. Королевство Света медленно погружалось во тьму, раздираемое противоречиями, катастрофами и бедствиями.

Годы шли. Безымянная росла, но расти ей приходилось в полном одиночестве, среди плесени и серых стен. Целыми днями на неё смотрели лишь чёрная тишина да несколько магических свечей, что должны были поддерживать своё горение вечно - увы, с течением времени их сила истощалась, погружая и так находящееся в полумраке скорбное место в беспросветную тьму, в которой нет места жизни. Изредка их заряжали вновь, но никакой свет не мог существовать здесь долго.

Да, жизнь действительно увядала в этом проклятом месте. Чахли и превращались в пыль цветы, куда раньше положенного срока - спустя всего шесть лет - запасы еды, которых должно было хватить Проклятой на полвека, истаяли чёрным дымом и дурно пахнущей жижей.

Даже кормилиц, а затем служанок, не миновала печальная участь. Бедные девушки, третьи и четвёртые дочери бедных аристократических семей, которых продавали Королевскому Дворцу за налоговые послабления - все они как одна истощались, сходили с ума и умирали, невольные в своём служении Проклятой Принцессе.

В конечном итоге король не мог более позволить себе более губить дворянок и распорядился брать в служанки любых сирот, коих на тёмных улицах Светлейшей Столицы было не счесть. И так вышло, что примерно в девять лет Принцессы (а может, и в одиннадцать — никто не знал точно, ведь официально её возраст даже не фиксировали) к ней закинули худенькую девочку по имени Элейн.

…Стража нашла её у врат храма, когда она на последнем издыхании искала милостыни или хлеба для детей из Дома Одиночества - стихийного приюта, что кочевал по подвалам и заброшенным домам на окраинах Светлейшего Города, скрываясь от глаз охочих до их тел рабовладельцев, выживая лишь жалостью черни и мелким воровством у аристократов.

Служитель заметил её, выходя из своего паланкина. Взгляд острых глаз оглядел Элейн, после чего его владелец соизволил снизойти до черноволосой нищенки, что казалась пятном грязи на фоне белоснежного мрамора паперти.

- Чего ищешь ты на ступенях Дома Божьего, дитя?

Ей было трудно говорить, ведь горло её давно высохло от жажды, но она прохрипела:

- Горсть хлеба или пару пару монет, святой отец. М-мне не для себя. Дети… такие как я, но меньше, они хотят есть, а хлеб сейчас дорогой.

Мужчина задумался, но лишь на мгновение. Его улыбка, когда он молвил вновь, была виноватой, но отчего-то, тем не менее, пугающей.

- Дитя, Великий Бог желает спасти всех и каждого, но силы его не безграничны. Он учит нас тому, что Деяние Доброе воздастся благом. Я накормлю сирот дома твоего и дам им шанс стать служками при храме моём. В обмен же тебе придётся исполнить Волю Божью. Готова ли ты на это?

Элейн была готова на всё.

…В тот день Элейн тряслась от страха. Ей говорили: “Ты должна принять эту ношу. Ты обязана служить этому королевству, что позволило тебе родиться и проживать в его границах. Ревностно храни тайну — и делай что велят. Еду подавай аккуратно, в глаза принцессе не смотри, вопросов не задавай, близко не подходи. Твоя жизнь теперь зависит от её существования. Если Проклятая погибнет раньше времени — всему конец”.

Когда Элейн впервые вошла внутрь, пройдя сквозь узкий тайный проход, что был заперт на семь замков и опечатан шестью магическими печатями, ей в нос ударил непереносимый запах затхлости с тошнотворно-сладковатыми нотками гниения.

Её сердце, бешено бьющееся от переживаний, едва не остановилось в тот момент. Живой детский разум был исполнен страшных картин тёмного чрева Светлейшего из городов, и оттого воображаемая ей картина вызывала леденящий душу ужас.

Но долг перед Королевством, священная миссия, возложенная на её плечи пугающим священником, и желание помочь другим оказались сильнее страхов. И девушка шагнула в мрачные покои Проклятой Госпожи.

Она была бледна. Её кожа, не видевшая солнечного света, выглядела белее мрамора паперти, что околачивала Элейн в последние годы. Её фигура была столь тонка, что, казалось, стоит ей пошевелиться — и кости жалобно заскрипят, будто стекло на морозе. Её волосы представали такими чёрными, что и ночь поблекла бы рядом. Спутанные, грязные, они всё же сохраняли странную изысканность: струились по тощим плечам и спине, придавая ей вид призрачной куклы в человеческом облике.

Она услышала её. Алые глаза, два горящих неестественным светом угля, словно бы пронзили её насквозь, изучая. Однако почти сразу же Проклятая потеряла интерес к ней, вернувшись к своему нехитрому занятию.

В руках у принцессы находилась кукла. Совсем маленькая — грубо сшитая игрушка размером едва ли больше двух ладоней. Когда-то та, наверно, была бархатной и нарядной, но теперь ткань обтрепалась, нитки полопались, местами из разрывов торчали чёрные клочья. И всё же это, видимо, осталось единственным объектом, который имел для принцессы хоть какое-то значение. Она крепко прижимала куклу к груди, лежа на запылённом, почти трухлявом ложе, инаправив пустой взгляд на покрытый тонкой сеткой трещин потолок.

Элейн не могла понять, движется ли это странное, забытое богами создание… Но вдруг увидела вокруг кровати полчища тарелок — многие с заплесневелым содержимым, а кое-где копошились черви. Запах тухлой еды смешался с сыростью каменных стен. Она заметила, что кое-где в остатках еды ещё угадывались кусочки, лишь чуть надкушенные — словно принцесса временами машинально тянулась к пище, однако не находила сил доесть.

Сердце Элейн, минуту назад трепетавшее от страха, теперь сжималось от удушающей жалости, что бесцеремонно охватила её естествоскручивая внутренности в тугой комок. Даже в Доме Одиночества, даже в худшие его дни, когда их ужином могла стать сажа от огарков украденных свечей, смешанная с водой - они были не одни. Сироты и беглецы могли рассчитывать на братство и компанию таких же обделённых, на тепло их тел и чувство принадлежности хоть к чему-то.

Но не здесь. Не для неё.

Принцесса была совершенно одна.Забыта и оставлена истлевать, подобно кукле, что девушка сжимала в костлявых ладонях"

Элейн чувствовала это всем своим естеством, теми чувствами, что старшие дети не могли объяснить младшим, но которые каждый из них испытывал, видя голодные взгляды и вздувшиеся животы.

– Я Элейн, – прошептала она, боясь привлечь внимание кого-то другого кроме принцессы. - Теперь я буду служить вам. Е-если вам что-то нужно, т-только скажите.

Та не ответила. Не подняла взгляда, лишь кивнула – или Элейн просто так показалось. Но от этого крохотного жеста сердце девочки забилось быстрее. В ней вдруг вспыхнула искорка решимости.

“Я не позволю принцессе оставаться одинокой. У каждого человека, кем бы он ни был, должна быть возможность почувствовать тепло другого человека. И если у неё никого нет, значит, придётся мне стать таким человеком”.

…Тяжёлые будни наступили для Элейн. Она просыпалась до рассвета, ведь никто кроме посвящённых не должен был знать о назначенной ей миссии, и шла к дверям тайного входа в запретное крыло, где её проверяли стражники и жрецы. Осмотрев сумки и корзинки, убеждаясь, что у девушки нет ничего запрещённого, пропускали внутрь. Список предметов, что запрещены к проносу в обитель принцессы, оказался поистине велик. От книг и оружия до малейшего зеркальца. Её тюремщики делали всё возможное, чтобы избавить Проклятую от мыслей о себе и мире вокруг.Словно бы хотели оградить её от мира. Или мир - от принцессы...

Элейн… не умела считать, но потребовалось много дней, чтобы убедиться, что её подопечная, при всей своей загадочности и неподвижности, всё же человеческое существо, что нуждается в пище. Однажды, вступив в её запретные покои, она обнаружила оставленную прежде тарелку не до конца полной. Принцесса находилась в том же положении, что и прежде, но складки истлевающих на пыль одеял чуть изменились, выдавая движение.

Убедившись, что принцесса всё же принимает еду из её рук, Элейн в сердце своём преисполнилась надежды, что не всё потеряно. Потихоньку она начала избавляться от груды пустых подносов и испорченной еды, либо вынося их с остатками обеда, чего никто ранее не делал, либо выкидывая в черноту магической канализации, проведённой в запретном крыле. Спустя… больше дней, чем у Элейн было пальцев, пол в комнате принцессы оказался чист от подносов.

На следующий же день она заявилась внутрь вместе с метлой, тяжёлой кадкой воды и тряпками, пытаясь избавиться от скопившегося за годы слоя пыли и грязи. Одной кадки не хватило, так что ей удалось вычистить всего лишь маленький кусочек вокруг кровати.

Но Элейн не сдавалась, каждый день принося новую воду и постепенно прибирая комнату. Принцесса всё так же продолжала сидеть, глядя во тьму и прижимая куклу к сердцу, но Элейн могла поклясться, что нечто неуловимо маленькое в выражении её лица изменилось в лучшую сторону.

Однажды зимой, когда коридоры дворца насквозь продувало холодным ветром, а в главных покоях слуги вовсю шили праздничные наряды для детей к грядущему Сошествию, Элейн заметила, как несколько горничных увлечённо создают забавных тряпичных кукол. Красочные ленты, милые вышитые глазки, аккуратные платьица — всё это предназначалось для малышей, которые весело будут бегать по залам, смеяться и получать подарки от старших.

Элейн, вспоминая грубую, изорванную игрушку в руках принцессы, ощутила щемящую больв груди, от которой в уголках глаз невольно выступили слёзы. Будь у неё возможность, хотя бы один робкий шанс на то, чтобы подарить той щепотку тепла - она бы с радостью отдала всё то немногое, что имела. Что ж, сейчас у неё появился такой шанс.

Подойдя к горничным, она робко попросилась помогать им резать ткань, подготовить нитки. Девочка старательно наблюдала, как они выводят иглой тонкие швы, как пришивают пуговицы вместо глаз. Хоть у неё самой получалось коряво, хоть пальцы кололись о жёсткую иглу, а нитки вечно путались, но она упорно продолжала. Ведь Элейн хотела научиться лишь одному — сделать куклу, подходящую для принцессы, пусть маленькую, но тёплую, настоящую, с улыбкой, которая могла бы согреть мраки отогнать удушающее чувство одиночества, хотя бы на на пару мгновений дав понять ей, что она - не одна в этом мире..

В тот же вечер, вернувшись в свою утлую комнатушку, Элейн, дрожа всем телом от пронизывающего насквозь холода, прижимала к груди небольшой свёрток, что сейчас ей был дороже жизни. Там лежали обрывки качественной ткани, нитки и две малюсенькие алые пуговицы — её главное сокровище.

Она шила куклу четыре ночи напролёт, едва справляясь со своими обязанностями из-за утреннего бессилия. Её пальцы, исколотые иглой, распухли и посинели. Дни были коротки, благо во дворце всегда хватало свечей.

Наконец её маленький шедевр оказался готов. Кривенькая и косая, с кое-где торчащими нитками, кукла была сшита из белого бархата, с чёрными волосами и маленькими рубиновыми пуговицами вместо глаз.

У Элейн не имелось шанса пронести зеркальце для принцессы, однако подарить ей хотя бы такое изображение она могла попытаться

Мысли о том, как она подарит этот крошечный символ надежды своей одинокой госпоже, согревали её душу больше, чем любая горячая печь.

Наконец настал день Сошествия. В праздничный день Элейн, не будучи задействованной на балу или в охране, осталась свободна от своих обязанностей. Однако долг её был тяжелее чем гора. На счастье, охрана и священники сегодня не проявили того же внимания, сколь обычно, и ей без особого труда удалось спрятать куклу под подолом своего платья служанки.

Принцесса была всё также безучастна к её существованию. Обычно Элейн мирилась

с этим, не позволяя себе даже коснуться тела госпожи. Но сегодня всё пошло иначе. Поставив тарелку на прикроватный столик, Элейн замерла, наблюдая за вечно непоколебимой принцессой.

Её сердце бешено колотилось от волнения, но она взяла себя в руки и вытащила из-под подола платья свой драгоценный подарок.

- Г-госпожа, я увидела вашу куклу и решила, что вам может быть одиноко только с одной. Я не великая мастерица и едва ли умею шить, н-но… вот, - с этими словами девушка наклонилась и положила куклу на ноги принцессе, что были укрыты тонким одеялом.

…Это был первый раз, когда подопечная чётко отреагировала на её действия. Будто зачарованная, Элейн наблюдала, как зрачки принцессы сужаются, а затем с выражением… схожим с удивлением, та смотрит сначала на куклу, а затем на неё.

Длинными, тонкими пальцами принцесса взяла куклу, поднося ближе к своему лицу. Взгляд алых глаз впился в белый бархат грубоватой игрушки.

- Я… я хотела сделать её похожей на вас, - пробормотала Элейн,невольно отводя взгляд в сторону, чувствуя, как предательски пунцовеют щёки.

Принцесса вновь посмотрела на свою служанку, после чего медленно поднесла куклу к своему телу, прижимая к себе. Две куклы теперь были зажаты в её руках, и лицо словно бы говорило… что ничего роднее у неё в жизни нет.

- С праздником вас, принцесса, -И, увидев реакцию подопечной, Элейн почувствовала, как тугой комок волнения стремительно исчезает, а на его место приходит радость, от которой её губы расползлись в широкой счастливой улыбке.Даже такая мелочь, обычная реакция, для неё казалась ценнее всех возможных подарков, которых она никогда не видела.

Это событие растопило лёд между ними. Принцесса более не изображала статую при ней, внимательно следя за её действиями, не стесняя более есть еду и иногда играть в неизвестную служанке игру с куклами.

Неделями они лишь обменивались взглядами. И всё же Элейн замечала, что в глазах Принцессы – робкая надежда. А порой – страх. Порой – детская горечь. Может быть, даже желание протянуть руку и попросить: «Не уходи так быстро».

С того дня Принцесса стала её слушать. Она не говорила, но улавливала каждое слово, что срывалось с губ юной служанки. Когда же спустя пару месяцев однажды Элейн попыталась рассказать что-то о том, какой сегодня день за окном – «Солнце светит, утро ясное, птички поют» – она вдруг услышала тонкий, тихий голос:

– Расскажи ещё…

Элейн замерла, сжимая губы. «Она… заговорила?» – дрожь пробежала по всему телу. Радость, удивление, страх – всё сплелось. Но девушка взяла себя в руки и, улыбнувшись, тихо, но увлечённо принялась делиться: «В саду распустились розы, у замка на поле сейчас тренируются рыцари, в деревне сегодня ярмарка, и все нарядные ходят по улицам…». И чем больше Элейн рассказывала, тем больше Принцесса будто оживала, слушая ту чепуху о которой говорила служанка. Она редко задавала вопросы, но Элейн каким-то шестым чувством знала что может понравится Принцессе и старалась говорить об этом.

Так прошёл год. Год, который был целой вечностью для таких временных служанок как она. Стражники и Священники, что стерегли Проклятую были удивлены тому, что Элейн живёт так долго. Элейн стала той нитью, соединяющей Принцессу с внешним миром, кем-то постоянным в её жизни.

Но Элейн чувствовала, что этого мало. Она знала: девочка заперта тут, не умеет ни читать, ни писать. Да что там – никто и не думал давать ей образование. Все считали, что это пустая трата сил, ведь «Проклятое Дитя» просто живёт и ждёт своего страшного предназначения.

Элейн не могла смириться. Ей самой когда-то доводилось брать в руки книгу – всего-то пару раз, когда она, убираясь в покоях королевского библиотекаря, увидела старые фолианты. Она, правда, едва понимала буквы. Но упрямство и тайная миссия в её сердце гнали вперёд.

Однажды, когда Элейн была занята работой в кладовых, она заметила на нижней полке одинокую тонкую книжку с какими-то легендами. Скорее всего, хозяева её уже списали как мусор: обложка потрёпанная, страниц не хватало.

«Вроде не считается ценностью», – подумала она и, озираясь по сторонам, украла её. Сердце колотилось бешено: если поймают – сурово накажут или даже казнят. Но ради Принцессы… почему-то её руки не дрожали, а внутри было странное чувство, будто она делает нечто правильное.

Поздним вечером, когда она зашла в покои Принцессы с ужином, она робко вытащила эту книжку, замотанную в тряпку, и сказала:

– Это вам, Принцесса. Я… я не умею читать хорошо, но я постараюсь научиться сама и н-научить вас. Мы сможем читать вместе.

Лицо Принцессы, безучастное и бледное, исказилось от… слёз. Впервые Элейн увидела, как из глаз Проклятой Принцессы текут тёплые капли. Принцесса сжала книжку на своей груди и, глядя на Элейн, еле слышно прошептала:

– Спасибо…

Спустя декаду, её воровство вскрылось. Как именно – Элейн так и не поняла. Возможно, слуги заметили отсутствие книжки в кладовой или кто-то донёс. Её вызвали к начальнику дворцовой стражи. Яростно красное лицо этого человека вселяло ужас, а голос звучал, как кряхтение зверя:

– Маленькая воровка! Как ты посмела воровать королевское имущество? Тебе жить надоело? Куда ты дела книгу?!

Элейн не могла предать свою принцессу, не могла разрушить всё, что было построено до этого. Никто не должен был знать, какой грех она совершила. Никто не должен даже подозревать об этом.

И она солгала. Плакала и божилась, что тёмные силы и жадность надоумили её украсть книгу и продать её знакомому скупщику краденного. Она умоляла оставить её в живых, клялась что больше так не будет.

Но то ли она не была первым подобным случаем, то ли ценность книги была невелика, но Элейн не стали казнить, великодушно изменив наказание на двенадцать ударов плетьми. Палач не был строг к ней, его смутили робкие просьбы старших служанок не слишком измываться над бедной девочкой, он не стал смачивать розги морской водой. Но даже так, эти двенадцать ударов исполосовали её спину кровоточащими ранами.

Несколько дней она не могла подняться с постели. Кормили её скудно, поили лишь водой, однако старшие служанки сжалились и обработали её раны, чтобы те могли зажить без шанса убить молодой организм. Но как только раны чуть затянулись, она вновь встала и пошла к дверям запретного крыла – ведь Принцессу нужно было кормить и по словам стражей встретивших её - за прошедшие несколько дней, ни одна из служанок на её, Элейн замену не выдержала и минуты внутри покоев Принцессы.

Когда Элейн, все ещё нетвердо держащаяся на ногах вошла внутрь, её Госпожа обнаружилась в самом углу своей кровати, отчаянно прижимающей к себе книгу и двух кукол. Она злым взглядом смотрела в сторону потайного прохода из которого вышла Элейн, но стоило ей только опознать в вошедшей Элейн, как Принцесса видимо расслабилась, а в уголках её глаз заблестели слёзы

Принцесса тихо спросила:

– Почему…тебя не было… долго. Были… другие. Я… прогнала их. Хотела… только… тебя.

В ответ Элейн только и смогла улыбнувшись прошептать, сквозь боль:

– Простите, что заставила вас ждать… моя принцесса.

Элейн не стала рассказывать ей про своё наказание. Ей не хотелось волновать Госпожу своими мелкими страхами и болью. Её Принцесса итак была совершенно одна и находилась в худшей из известных ей бед. Отчего же ей, обычной оборванке должно было быть позволено волновать такую как она.

Её отсутствие… и последующее возвращение, имели много последствий. Первым и самым странным для Элейн стало то, с какой осторожностью и опаской стали относиться к ней иные служанки. Тайна, до того известная лишь немногим, разнеслась по дворцу подобно лесному пожару и лишь усилиями Тайной Стражи не стала достоянием широкой общественности. Из странной безродной служки, Элейн стала единственной служанкой Безымянной Ведьмы, что живёт в заточении внутри Дворца.

Элейн не знала, чьими усилиями, но грани дозволенного для неё расширились с тех пор, возвышая её в иерархии служанок и одновременно отделяя ото всех невидимым барьером. Теперь она былаособенной,выделялась среди всех. Спрашивать что-то у старших было сложнее, просить помощи - вообще казалось невозможным - несмотря на статус, полномочий это ей не добавило.

Но эту печальную новость уравновешивало внимание её Принцессы. Возможно впервые с момента их встречи, Элейн могла сказать, что её Госпожа испытывала и показывала ей свои настоящие эмоции.

Ей, простой безродной девочке из дальних трущоб, была оказана величайшая честь - принцесса разрешила Элейн касаться её тела, расчёсывать её нечеловечески прекрасные волосы найденным в одной из подсобок гребнем. Каждое прикосновение к её вечно прохладной и казалось бы светящейся в темноте бесконечно прекасной коже словно бы пронзало все естество Элейн электрическим разрядом, дарившим ни с чем не сравнимое удовольствие и радость.

Принцесса желала, чтобы Элейн проводила с ней как можно больше времени, развлекая её пустой болтовнёй и тёплыми прикосновениями. Также, Служанка наконец удостоверилась в том, что её Госпожа может самостоятельно передвигаться по своему крылу, вставая с кровати.

Однажды Элейн даже удалось уговорить Принцессу на небольшое чаепитие. Даром, что чаем служила грязноватая вода, куда Эйлин покрошила втихаря сорванных в дворцовой оранжерее цветков лилии, из которых, как она слышала, может получаться интересный чай. Воду она подогрела на принесённой свежей магической свече, а чашки были честно украдены из кухни прошлой ночью вместе горсткой пирожных, добывать и проносить которые в запретное крыло было сродни искусству.

Чай вышел… на самом деле, никто из них двоих не знал, каким именно вкусом должен обладать настоящий чай. Принцесса лишь поднесла к губам тёплую чашку с едва уловимым ароматом лилий и, сделав первый глоток, удивлённо нахмурила брови.

– Как странно… – прошептала она, будто пытаясь разобрать сложный узор вкуса. – Вроде бы горчит, но… сладость всё же есть?

Элейн, сдерживая грустную улыбку, тоже отпила немного – она ожидала резкой горечи или неприятного ощущения, но вместо этого почувствовала очень слабый, почти неуловимый вкус цветов. Чуть горьковатый, с едва заметным цветочным послевкусием, будто прикосновение чужой тайны. И вместе с тем запах раскрывшихся лилий будто бы растворился в воздухе, обволакивая всё вокруг.

– Мне кажется, что он… грустный, – сказала она после недолгой паузы, напряжённо пытаясь подобрать слова. – Будто это не вода... а воспоминание. Но и приятное тоже есть…

Принцесса слушала, глядя в чашку, где на дне колыхались бледные лепестки. Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки:

– Грустный и сладкий… Вместе. Может, поэтому он мне нравится?

Они сидели на краю старого дивана, поджав ноги, и осторожно потягивали напиток из лилий, стеснительно молча, не привыкнув к такого рода моментам между ними. В боковую дверь всё так же вползали тени, напоминая о заточении, проклятии и тайнах. Но в эту минуту об этих вещах они думали меньше всего.

– Наверное, это самый прекрасный чай, который только может быть, – с робкой улыбкой прошептала Элейн, ощущая в груди непривычное тепло.

Принцесса кивнула и чуть сместилась ближе, позволяя своему плечу коснуться плеча Элейн. Та вздрогнула от её прикосновения, но противиться монаршьей воле она не могла... да и не хотела. Так они и сидели, почти прижавшись друг к другу, потягивая диковинный напиток в слегка побитых фарфоровых чашках и захлёбываясь бунтующими внутри чувствами, которые они ещё не могли до конца осознать.

***

Шли месяцы. Элейн уже почти перестала прихрамывать из-за ран нанесённых розгами. Раны телесные никак не могли остановить её пылающий энтузиазмом дух.

Девушка горела нестерпимым желанием помочь своей научиться читать и писать.

Каждый день, каждую минуту проведённую вне покоев Принцессы, Элейн, проявляя чудеса изворотливости, маскировки и порою даже откровенного шпионажа, тянулась к знаниям ей прежде неинтересным и по большей части недоступным.

Переодеваясь в украденную форму гувернантки, она скиталась по частя дворца для неё прежде закрытым, старательно делая вид. что она занята важным делом, сама же вслушиваясь в монологи учёных мужей, что пытались вбивать знания в отпрысков знатных семей, что находились в заложниках у Королевской Семьи.

Знания не давались ей легко. Она была плотью от плоти черни, что недостойна света знаний, ей не дозволено было понимать откровения божьи в знаках и письме. Но всё это было не ради эгоизма, но во благо её несчастной Принцессы.

Однажды ей несказанно повезло. Капризный младший сын Северного герцога воспротивился занятиям и в знак протеста изорвал в клочья своё учебное пособие, которое именитый учёный с великим сожалением отправил в мусор. На своё счастье, Элейн была рядом и успела извлечь порванные листы до момента пока их не забрали иные служки.

Это великое сокровище она переправила в запретное крыло, где они вдвоём с Принцессой принялись собирать из разрозненных кусков бумаги цельную картину учебника. Это было увлекательно… и во многом волнительно, ведь Принцесса была рядом с ней, задавая вопросы и помогая передвигать ценные обрывки бумажек

Принцесса оказалась поразительно сообразительной. Она всё схватывала на лету, куда быстрее глупенькой Элейн. Не то, чтобы это было удивительно, ведь монаршья кровь была благославлена богами, не то что такая дурочка как Элейн.

Когда у них в руках наконец появилась вторая книга, украденная с ещё большим риском, Принцесса всего за неделю научилась читать, пускай и медленно, что не могло не радовать её служанку.

Третьей книгой стал дамский роман, забытый одной из горничных около общих купален. Чтение этой книги стало настоящим испытанием для них обеих. Вещи, которые описывались на тонких страниц бульварного чтива, были полны… пикантных описаний. Элейн не была… не осведомлённой о вещах описанных в книге, однако подобного нельзя было сказать о Принцессе, что была абсолютно невежественна во всём, о чём Элейн ей не рассказывала или о том, что было написанным в книгах.

Читая вслух замысловатые метафоры о «мечах и ножнах» или о «нежных лепестках, прижимающихся к упругому стеблю», Принцесса вдруг обрывала чтение и поднимала на Элейн взгляд, полный детского недоумения:

– Подожди… Тут говорится, что… «Когда лилия тянется к крепкому железу» – это и есть, да?.. – Она по-своему пыталась понять смысл намёков.

Элейн, краснея до корней волос, судорожно искала объяснения. Старалась подбирать слова осторожно, ведь Принцесса была очень наивна в вопросах человеческого тела и отношений, никогда не получала никаких наставлений. А слова романчика были сплошь аллегориями, намекающими скорее на постельные сцены, чем на битву рыцарей.

– Ну, это… – запиналась Элейн. – Когда… два человека хотят… э-э… быть ближе друг к другу… физически…

Принцесса прижимала пальцами страницу, читая особенно вызывающую строку, и тихо задумчиво произносила:

– Значит, лилия – это… я? А меч – кто-то ещё? Может быть, ты?.. – её взгляд становился пронзительным, от чего у Элейн захватывало дух, а сердце бешено колотилось, грозясь выпрыгнуть из груди.

– Н-не обязательно, – пробормотала служанка, чувствуя, что готова провалиться сквозь землю. – Это всё… с-сравнения!

Проклятая задумчиво проговорила:

– Мне очень интересно что и с чем тут сравнивают…

Для Элейн это было новое испытание: она не знала, как объяснить те тонкие грани отношений, интимных и сердечных, о которых говорилось в книге. Сама она имела лишь отрывочные представления об… этом. В основном пикантные слухи из уст других служанок, да смутные воспоминания рассказов редких выпускниц Дома Одиночества, что изредка помогали сиротам, принося еду или малые пожертвования. Но в то же время ей грело душу, что Принцесса так доверчиво расспрашивает её, позволяя ей, Элейн скрасить её одиночество.

– Я постараюсь ответить на все твои вопросы, – призналась Элейн, пододвигаясь ближе к Принцессе, чтобы они могли вместе разобраться в… сюжете романа – Просто… не суди меня строго, я тоже многого не знаю.

Принцесса кивнула, и в её алых глазах блеснул лёгкий огонёк любопытства, перемешанного с ещё не осознанной нежностью. Словно впервые она обрела нечто большее, чем просто возможность читать — она обрела крохотное зеркало, в котором могла рассмотреть себя, своё место в этом мире и, возможно, свои странные чувства к единственному человеку, что был близок к ней.

Спустя ещё несколько месяцев, Элейн, по привычке подслушивая разговоры знатных дам и служанок услышала о том, что физическая активность может позитивно сказываться на здоровье растущих девушек.

Тотчас же она осознала, насколько мало двигается её госпожа и насколько сильно от этого страдает её здоровье. Да, её Принцесса никогда ничем не болела с самого детства по её собственному признанию, однако это не значило, что её физическое развитие должно было страдать из-за её малоподвижности.

Да, её Принцесса набрала немного веса из-за того что стала относительно нормально питаться из-за её, Элейн настойчивости, но активность была важна.

Однако тут же у неё возник вопрос, какой же активностью её Госпожа могла бы заниматься. Все те занятия, которые описывали придворные дамы вроде долгих прогулок, верховой езды и танцев её госпоже были недоступны. Кроме разве что танцев, но сама Элейн танцевать не умела совершенно, да и к тому же, у неё не было никакой возможности добыть музыку, под которую можно было бы тренироваться в танце.

Решение этой дилеммы пришло также неожиданно. Однажды утром, на пути к Принцессе, Элейн обратила внимание как на тренировочной площадке внутреннего двора королевский инструктор обучал молодых вельмож из числа королевского кадетского корпуса владению мечом.

Мальчики были голы по пояс и их тела блестели на солнце от капелек поста выступавших на их телах под палящим зноем засушливого лета. В руках мальчики держали деревянные мечи, которыми они размахивал подчиняясь крикам своего учителя.

План сформировался мгновенно. Точнее, его подобие. Для того, чтобы тренироваться с мечом, его госпоже не было нужно ничего кроме одного свободного уголка пространства, которых в Запретном Крыле было достаточно. Пускай её Госпожа и не станет настоящим рыцарем, ведь Элейн ничего не смыслила в оружии, однако это будет хорошим физическим упражнением! И госпожа станет ещё здоровее!

Дело оставалось за малым. Элейн всего лишь нужно было украсть и протащить в Запретное Крыло деревянный меч. И вот это уже было крайне тяжёлой задачей. Оружие, пускай и тренировочное, пускай даже деревянное - хранилось в оружейной, куда ей, служанке Принцессы, совершенно точно не было никакого хода. Да и Рыцари со священниками, что стерегли вход в Запретное Крыло навряд ли бы пропустили её с хоть чем-то отдалённо напоминающим оружие.

Но Элейн решила рискнуть. Действовать следовало очень осторожно и исподволь — с малой толики хитрости:

Элейн подметила, когда у ворот Запретного Крыла менялась охрана, и кто из стражников более внимателен к проверкам. Она делала вид, что носит воду, чистит коридоры, подаёт полотенца или еду для других слуг, но на самом деле подслушивала разговоры и наблюдала. Ради этого пришлось вновь примерить на себя маскировку, замаскировавшись под служанку ещё более низкого ранга, чем ранее был у Элейн. Такие работницы менялись довольно часто и важных дел им особо не доверяли, зато за ними практически никто не следил.

В те часы, когда менялся караул и проверка обычно менее строга, у неё мог быть шанс. Нередко поутру стражники были сонными, а вечером спешили покинуть пост, отправляясь или отдыхать или же в какой-то из многочисленных столичных кабаков. Именно тогда осмотр корзин и котомок проходил вполглаза.

Несколько раз ей удавалось пробраться к узким бойницам окон королевской оружейной. Человеку не было возможности пролезть внутрь помещения, однако так ей удалось осмотреть место проникновения и попытаться понять, какое оружие у неё есть шанс унести оттуда.

Добыть настоящий меч у неё не было никакой возможности. Сталь была слишком заметна, слишком выделялась в руках служанки, да и сама она слышала, что на стойки с настоящим оружием наложены специальные чары препятствующие воровству. Поняв это, Элейн стала присматривать за тренировочными площадками для кадетов и их маленькими оружейными. Там деревянные мечи часто валялись в беспорядке — особенно когда юные дворяне заканчивали занятия и уходили на обед. Один из таких мечей был заметно потрёпан, им почти никто не пользовался. Элейн прикинула, что его пропажу могут заметить не сразу.

Наконец, наступил день, когда её план должен был исполниться. В то утро, инструктор объявил молодым кадетам, что у них будет испытание на выносливость и кадеты должны будут бежать по кругу вокруг плаца, размахивая мечом до тех пор пока они не упадут без сил. Инструктор своё слово сдержал и солнце уже начало клониться к закату, когда он приказал своим подопечным закончить.

Ученики, не в силах двигаться, побросали свои мечи у самого входа, даже не пытаясь расставить их по слабо зачарованным стойкам, что было лишь на руку Элейн.

Элейн под предлогом уборки принесла мешки с тряпьём и вёдра с грязной водой. Она заставила себя выглядеть максимально незаметной — опустив глаза, сутулясь, словно загруженная рутинной работой. Затем, пробравшись за старую решётку, ведущую в подсобку у тренировочного двора, она спрятала в мешок заветный деревянный меч. Сверху набросала мокрых тряпок и угольной золы, чтобы ни у кого не возникло желания копаться в грязи.

Зная, что любая проверка может раскрыть кражу, Элейн попросила о помощи одну из поварих, которой однажды помогла спрятать лишние продукты, которые та тайком воровала с кухни. Старшая повариха как раз в то утро несла особый заказ для высшего жреца и устроила «случайную» суматоху в коридоре, уронив поднос с блюдами. Шум и хлопоты привлекли внимание караульных, и в этот сумбурный момент Элейн, с трудом волоча свой мешок с пропитанными водой тряпками, благополучно проскользнула в сторону тайного прохода.

Последняя проверка. У самых дверей Запретного Крыла Элейн задержали стражники — но, к счастью, они были более заняты шумом поварихи, которую один из них попрекал за неуклюжесть. Быстро оглядев мокрый мешок, стражник лишь поморщился от запаха и махнул рукой, чтобы поскорее убрать это прочь с глаз. Элейн сердце колотилось как бешеное, но она сумела сохранить самообладание.

Вход в покои. Уже внутри Запретного Крыла она направилась к покоям Принцессы, прижимая к груди незаконный груз. Когда раскрыла мешок и извлекла из него деревянный меч, сердце радостно затрепетало: план сработал!

Принцесса сначала недоумённо смотрела на этот деревянный обрубок:

– Зачем ты принесла это?

– Я… думала… – Элейн была смущена, – Ну… я услышала, что молодым леди… вроде Принцессы, чтобы быть здоровыми нужно заниматься ф-физической активностью. И я подумала, что в-возможно Вам, Принцесса будет интересно позаниматься с мечом…

- Это меч? Непохож - задумчиво спросила её Госпожа, оглядывая кусок дерева в своих руках. Для Безымянной эта деревяшка не была похожа на те вещи, о которых она читала в книгах. С другой стороны… что она вообще могла знать о мечах, если её милая Элейн странно краснела от одного лишь их упоминания?

- Тренировочный, моя Госпожа. Но я слышал, что вес соответствует настоящему. Старший рыцарь говорил, что настоящему Мастеру вообще не важно какой у него меч и есть ли у него вообще меч… Но ямало чего в этом понимаю.

Принцесса взяла в руки деревянный меч. Провела рукой по грубой, изношенной поверхности. Потом очень аккуратно, словно осваивая невидимый ритуал, подняла руку и сделала резкий взмах. Воздух вокруг словно задрожал. Элейн радостно захлопала в ладоши:

- Вы молодец Госпожа! Я еле дотащила его сюда!

На самом деле она ожидала, что Принцесса не сможет толком удержать клинок. Но её великолепная, милая Госпожа хоть и казалась хрупкой, была удивительно ловкой и сильной. А взгляд у неё при этом сделался каким-то особенным – спокойным, сфокусированным, наполненным сосредоточенностью. Казалось, само её тело знало, что делать.

Безымянная поначалу не понимала, какую роль в её жизни может сыграть эта неказистая деревянная палка. Оружие ей всегда представлялось… чем-то ослепительно блестящим и украшенным драгоценностями, как в легендах и романах, которые с таким трудом добывала её Элейн. Однако стоило Принцессе разок взмахнуть мечом, как она ощутила странное, почти мистическое единение с этим кусочком дерева.

Несколько первых движений дались ей непривычно: тело, годами привыкшее к неподвижности, протестовало. Но каждый следующий замах становился точнее, а ладонь будто сама находила удобный хват. Казалось, что воздух в зале дрогнул под этим неожиданным порывом. Принцесса чувствовала, как её сердце бьётся чуть быстрее, а внутри распускается тихая радость — словно дремлющая энергия, наконец, нашла выход.

«Он будто слушается меня…» — мелькала мысль, когда она осторожно проводила пальцами по шероховатой поверхности. И, что удивительно, таинственное ощущение не покидало её: словно меч не был чужим предметом, а являлся продолжением руки. Принцесса могла закрыть глаза и представить, как стоит на поле боя, отражая атаки врагов, бесчисленных своим числом, сражаясь и побеждая.

Несмотря на полное отсутствие боевой подготовки, каждое новое движение пробуждало в ней интуитивное знание: как стать легче, как почувствовать ритм вдоха и выдоха, как распределить вес на ногах. Никто не учил её этому, но она ощущала в себе понимание как нужно делать. Когда боль в мышцах становилась слишком сильной, Принцесса опускалась на пол, рядом со старой лампой, не выпуская при этом рукоять из рук. В какой-то момент времени, её слух, острый от рождения и закалённый тьмой и тишиной, в которой она пребывала большую часть жизни, начал улавливать музыку, что рождалась от взмахов её клинка. Или она сама считала это музыкой? Элейн так и не смогла объяснить её что конкретно это такое, но то что принцесса слышала… было музыкой для неё.

Любой взмах, любое движение - всё это рождало… какую-то часть мелодии, мельчайшую её частицу. И она слышала это, чувствовала это. Если совмещать эти частицы правильно - мелодия становилась лучше, правильнее. Если мешать их как попало - мелодия становилась… плохой.

Элейн наблюдала за этими тренировками с радостью и волнением — Принцесса видела, как служанка всякий раз держит наготове тряпку и миску горячей похлёбки. Когда сама Принцесса уставала и садилась перевести дыхание, она ловила на себе взгляд Элейн: в нём светилась гордость за госпожу, которая неожиданно проявляет неведомую силу. И каждый такой взгляд заставлял Безымянную чувствовать тепло внутри — такое, которого никогда она ранее не чувствовала.

Порой Принцесса размышляла, что в её жизни есть лишь один источник света, источник эмоций, переживаний, знаний и решимости. Да, до неё были другие. Одна, та, которую она едва ли помнила, подарила ей первую куклу, первый… якорь. Точку концентрации. Она была благодарна той, которую едва ли помнила.

Но Элейн… Элейн была всем. У принцессы не было слов, чтобы описать все вещи, которыми была Элейн. даже те слова в книгах, значения которых они обе не понимали, вряд ли бы могли описать значимость Элейн. Не было никого важнее. Не было никого добрее. Никого кроме Элейн не было, не могло существовать.

Её кукла. Её первый подарок Безымянной. Принцесса не знала слов, понимала многое. Она поклялась себе, что найдёт способ сохранить её подарок навечно. Маленькая безделушка из белого бархата испачканного маленькими бурыми пятнами крови её Элейн. Не могло быть ничего дороже в этом мире, даже несмотря на все рассказы Элейн про богатства Светлейшего Королевства.

Её книги. Безымянную мало заботили преступления, которые вменяли Элейн. Принцесса не была глупа, она знала о боли. Не все её “служанки” были добры к ней. Она видела боль Элейн. Она знала, что та пострадала. Это поднимало в ней чувства, которые она снова не могла описать. Нечто горячее, нехорошее, злое. Она знала, что может сделать им также, даже больнее. Но не делала. Ради Элейн. Ради книг, ради знаний, который её маленькая лилия получала с таким трудом и риском для себя.

Её меч. Последний подарок Элейн. Нечто, что пробуждало в Принцессе жизнь, энергию, желание двигаться. Словно бы с получением меча, она обрела какую-то часть себя, о которой она никогда ничего не знала.Её тело будто оживало, осваивало гибкость и силу, становилось средством самовыражения.

Сама она пока не имела имени. Но теперь ей казалось, что меч, пришедший к ней таким случайным путём, помогает определить это имя в её душе. Принцесса часто закрывала глаза и грезила наяву, представляя солнце, которого никогда не видела, и ветер, о котором читала в украденных книгах. Она видела себя под открытым небом — свободную от оков, стоящую подле Элейн.

Так и шли её дни в заброшенных коридорах. Пыль плясала в лучах одинокой свечи, шаги разносились гулким эхом по пустым залам, а хрупкая девушка с алыми глазами настойчиво, день за днём, овладевала искусством владения деревянным мечом. Никто не мог объяснить ей, как правильно обороняться или нападать, но она слышала мелодию, что вела её, рождала из ремесла искусство, а из искусства - величие. С каждой тренировкой она немного лучше понимала собственную природу.

Безымянная и покинутая, она с каждым днём и каждым взмахом понимала о мире и себе больше, чем при чтении тысячи книг. Мелодия вела её и дарила свои секреты, рассказывая не словами, но образами и пониманием.

Принцесса понимала меч и меч понимал принцессу. Безымянная была едина с клинком и клинок был един с Безымянной. Меч был её продолжением и она сама была Мечом.

Лишь в одном мнение принцессы и мелодии меча расходились. Мелодия могла разрубить цветок лилии во имя мира, тогда как Принцесса была готова разрубить мир во имя своей Лилии. В этом был единственный спор Принцессы и Меча.

Но Элейн были невдомёк далёкие материи конфликта и единения Принцессы и Меча. Её уделом была простая человеческая радость и восторг от того, что её Госпожа столь прилежно упражняется с её подарком, постепенно наливаясь здоровьем, уверенностью и какой-то совершенно неземной… красотой.

Принцесса, с которой вместе росла и Элейн и до того была крайне привлекательной. но с обретением меча, её кажущаяся хрупкость превратилась в бритвенную остроту смертельной элегантности.С каждым новым взмахом она становилась похожа на сказочное существо, живущее в лучах лунного света: движения плавные и опасные, словно сплетения шелковых нитей и холодной стали в одном безупречном узоре.

Сама Элейн замечала, как взгляд её вновь и вновь возвращается к Принцессе, будто прикован к грациозным поворотам её гибкого и стройного тела. Когда Безымянная делала очередной выпад, вся концентрация Элейн фокусировалась на точеных запястьях, линиях ключиц, на дыхании, что становилось прерывистым от напряжения — и при этом поражало мелодичностью. Волосы Принцессы, когда-то спутанные и покрытые слоем пыли, теперь падали мягкими струями, обрамляя её лицо, делая его прекрасным, как редчайший лунный цветок.

Элейн частенько ловила себя на том, что непроизвольно задерживает дыхание. Казалось, с каждым движением Госпожи её сердце начинает стучать быстрее. Тот факт, что со стороны Безымянная всё ещё оставалась внешне неприступной, лишь усиливал трепет в душе Элейн. Она смотрела, как Принцесса учится владеть мечом — безучастно-уверенно, и при этом с лёгкой улыбкой, словно та наслаждалась самым естественным занятием в своей жизни.

От такой завораживающей картины Элейн чувствовала какой-то новый, едва понятный восторг. То ли гордость за то, что её подарок стал Госпоже настолько близок, то ли бессознательное восхищение, влекущее её душу. Она замечала, как её руки дрожат, когда она спешит подать Принцессе полотенце или кружку с водой после тренировок. Но ведь она просто волнуется за Госпожу — разве нет?

Она пыталась найти рациональное объяснение сбивчивому дыханию, выскальзывающим из рук вещам и странному покалыванию в груди, стоило Принцессе нагнуться поближе или коснуться плеча Элейн в мимолётном жесте. Может, всё дело в магии, которой окутана её Госпожа? Или в том, что само по себе владение мечом придаёт этой запертой с рождения девушке некую таинственную притягательность?

И всё же, когда Принцесса, закончив очередную серию движений, поворачивалась к Элейн и на миг задерживала свой алый взгляд на служанке, у Элейн внутренности сжимались от невыразимого тепла. Она чувствовала непривычное жжение на щеках и неловко улыбалась. Не в силах разобраться в собственных эмоциях, девушка убеждала себя, что просто радуется за Госпожу и любуется её красотой. Ведь никто, кроме неё самой, не мог видеть Принцессу столь живой и вдохновенной.

Когда же наступал вечер, и обе отдыхали от дневных забот, Элейн продолжала украдкой оглядывать Принцессу. Теперь та всё чаще принимала гордую осанку, а на бледной коже проступал нежный румянец. И хотя она не осознавала до конца, что значит это замирание в груди и тихое желание быть всё ближе — эти чувства заставляли её сердце биться всё сильнее.

Так, день за днём, росла и крепла красота Безымянной Принцессы, которую Элейн видела не только во внешности, но и в тех едва уловимых чертах характера — уверенности, благородстве, почти опасной притягательности. И чем больше Принцесса раскрывалась в своём танце с мечом, тем более Элейн понимала, что не может отвести взгляд и что в жилах у неё разливается сладкая дрожь восхищения, граничащая с чем-то большим.

Но также как её госпожа менялась внешне, так менялось и её отношение к Элейн. Госпожа, став более раскованной и открытой, одновременно обрела настойчивую, почти властную черту, требующую не просто присутствия служанки, но её постоянного и безоговорочного внимания.

Сначала Принцесса лишь намекала, что не хочет оставаться одна на ночь. Сплетала пальцы с рукой Элейн чуть дольше, чем обычно, задерживала служанку в своих покоях, прося почитать ещё одну страницу, а затем ещё… и ещё. Но вскоре её прихоть превратилась в неотступное требование — стоило колоколу, что возвещал о наступлении полуночи прозвучать, как она велела Элейн остаться. Спать за затворёнными дверями Запретного Крыла.

Такая близость пугала и будоражила Элейн. Ещё недавно она могла спокойно уходить к себе в предрассветные часы, но теперь Принцесса требовала её присутствия повсюду: в полумрачной спальне, у постели, возле огромных, покрытых пылью драпировок. Безымянная желала, чтобы Элейн дышала с ней одним воздухом, ложилась рядом — пусть даже и не прикасалась напрямую, но была здесь, принадлежала лишь ей одной.

Нередко Элейн ловила на себе странно пронзительный взгляд красных глаз, в котором вспыхивало нечто большее, чем просто симпатия или благодарность. Казалось, Принцесса, впивая в неё взгляд, проверяла, не вздумает ли служанка уйти, бросить её в одиночестве. Кожа Элейн покрывалась мурашками от такого внимания, а сердце сжималось от какой-то неизведанной сладко-горькой тревоги.

Зачастую Принцесса совершенно не хотела отпускать Элейн даже в соседний коридор, а если служанка под разными предлогами пыталась выскользнуть, чтобы принести воды или убрать принесённые тарелки, Безымянная могла, пусть и без грубой силы, но весьма настойчиво перехватить её за запястье и прошептать:

«Не уходи. Останься со мной…»

В такие минуты Элейн не знала, что сильнее: страх перед собственными чувствами или жалость к этой одинокой, нуждающейся в тепле душе. Возможно, её душа желала именно такого — пылкого и всепоглощающего внимания. А может, её сердце сжималось в тисках непонимания, ведь она никогда не была объектом столь сильной, почти болезненной привязанности. Даже маленькие дети из Дома Одиночества не столь сильно привязывались к более старшим товарищам, не требовали настолько много внимания, насколько требовала Безымянная от своей служанки.

Элейн, боясь сказать «нет» и одновременно не желая причинять боль, уступала всё чаще, оставаясь на ночь всё чаще и чаще. Стражники и Священники смотрели на неё диким глазами, но они разрешили ей притащить свой старенький соломенный матрас и постелить его рядом с кроватью Принцессы. Однако Принцесса противилась, предлагая Элейн разделить вместе с ней своё пускай и старое, но когда-то бывшее королевским, ложе.

Как могла Элейн отнекивалась, настаивая на том, что негоже служанке спать вместе с Госпожой и Безымянная даже уступала ей в этом споре, однако нередко, засыпая на своём соломенном матрасе, поутру Элейн обнаруживала себя спящей в королевской кровати. Принцесса делала вид, что она ничего не знает про такие таинственные перемещения, однако Элейн не была настолько глупой! Однако смущение и бешено стучащее сердце не давали ей полноценно воспротивиться такой наглой лжи.

Внутри Элейн расцветала целая буря противоречивых эмоций: смущение и волнение, тихая радость и нарастающая растерянность. Она понимала, что нужность Госпоже делает её сердце горячим от гордости, но и не могла избавиться от лёгкой дрожи — вдруг однажды требовательность Принцессы станет ещё сильнее, почти поглощая?

Иногда, уткнувшись лбом в колени, Элейн тихо думала: «Может, я ей действительно дорога? Или я всего лишь способ развеять её безумную скуку?..» Она хотела убедить себя, что всё это лишь проявление благодарности и одиночества. Но всякий раз, когда Безымянная тихо произносила её имя в полутьме, притягивая к себе ближе, сердце Элейн дрогнуло куда сильнее, чем от простой благодарности.

Одержимость Принцессы росла вместе с её красотой и силой. И Элейн была не в силах противиться этому магнитному притяжению — слишком глубоко пустили корни её собственные, ещё неосознанные чувства.

Так проходили день за днём, ночь за ночью, месяц за месяцем, год за годом. Пока внутри Запретного Крыла крепла связь двух одиночеств, снаружи отношения к Элейн неуклонно менялись в худшую сторону. Когда-то её воспринимали как бессловесное орудие, просто «ребёнка, приписанного к Проклятой», ещё одну смертницу, что была достойна сочувствия за свою жертву, то теперь, когда она стала юной девушкой, да ещё и проводящей всё больше и больше времени наедине с Безымянной Госпожой, не выказывая признаков того, что она в скором времени умрёт, многие начали поглядывать на неё косо.

Стражники у ворот Запретного Крыла перестали смотреть на Элейн с привычным равнодушием. Их взгляды были либо насторожёнными, либо презрительными, а один из капралов даже шепнул ей как-то раз сквозь зубы: «Вся эта мерзость с Проклятой передастся и тебе, девка. Сгинешь вместе с ней». Каждый раз перед тем, как войти, её проверяли особенно тщательно, порой хватая за руки чуть грубее, чем нужно. Стоило Элейн протестовать, её тут же осаживали, напоминая, что она «всего лишь служанка, к тому же связанная с Проклятой».

Жрецы, контролировавшие порядок, были обеспокоены: время шло, а Проклятая Принцесса не проявляла признаков смирения или слабости. Напротив, слухи доходили, что заточённая «дочь короля» крепнет, будто набирается сил. Они подозревали, что Элейн способствует этому, принося «запрещённое». Официальных доказательств не было, ведь никого кроме неё Принцесса к себе даже близко не пускала, безошибочно определяя вошедших, изгоняя их из своего места заточения тем или иным способом. Но священники всё чаще вызывали Элейн на «беседы» — холодные, пропитанные тонкими и не очень угрозами. Пара старших жрецов намекали, что если Элейн не перестанет «искушать» Проклятую мирскими занятиями, её могут публично наказать. Однажды даже выпороли девушку на глазах нескольких аколитов, оставив рубцы на спине, — наказание за «осквернение святынь», хотя по факту никто не объяснил, какую именно святыню она осквернила.

Служанки, с которыми Элейн некогда общалась более или менее дружелюбно, теперь предпочитали обходить её стороной. Они шушукались за спиной, пересказывали друг другу жуткие слухи: будто она обрела часть проклятия, будто у неё в глазах проступает красный огонь, как у Госпожи. Никто больше не спешил поделиться с ней лишним кусочком хлеба или улыбкой. Её начали называть «Тень Проклятой» — иногда в полушутку, а иногда с откровенной враждебностью. Хотя пакостей они ей не делали, видимо в память о старой дружбе. Элейн хватало и этого, чтобы быть благодарной тем, благодаря кому выжила она сама и её Госпожа.

Аристократы изредка упоминали об этой «маленькой служанке», которая столь предана дочери короля. Но если раньше кто-то мог проявить жалость или снисходительное любопытство, теперь — лишь брезгливый страх. Молодые дворяне, проходящие мимо, отворачивались, дабы не встретиться с ней взглядом, а придворные дамы прятали лица за веерами, чтобы не запятнать свою репутацию общением с «испорченной девчонкой». Одна влиятельная маркиза, услышав о присутствии Элейн на заднем дворе, высокомерно бросила: «Прочь её с моих глаз! Ведьма проклятая!» — и слуги тут же выгнали Элейн взашей.

Шаг за шагом это давление извне делало положение Элейн практически безвыходным. Во дворце и окрестных коридорах её уже не ждали с сочувствием. Напротив, каждый раз, когда она пыталась выйти из Запретного Крыла по своим делам, на неё обрушивались косые взгляды, тихие оскорбления или даже открытая агрессия. Шепотки и угрозы стали привычным фоном.

На этом фоне и в королевстве начали происходить зловещие перемены. Из дальних земель приходили слухи о неурожае и странных болезнях, выкосивших целые деревни. Жрецы бормотали о знамениях: небо в полночь освещалось фиолетовыми всполохами, а на городские стены с ветром налетали чёрные перья непонятных птиц. Говорили, будто из-за проклятия Принцессы смещается баланс сил, и Королевство неминуемо катится к пропасти.

Сперва это восприняли как обычные суеверия, но вскоре дело дошло до настоящих бедствий: на южных рубежах вспыхнул мятеж, разгорелся пожар, уничтоживший несколько станиц и поглотивший все запасы зерна. На востоке объявился неизвестный «Король Разбойников», чья банда терроризировала торговые пути, преследуя послов и купцов, направляющихся в столицу. Даже в самом дворце появились тревожные знаки — кто-то повредил священный алтарь в храме, оставив на нём загадочную надпись кровью.

Постепенно шёпот о надвигающейся катастрофе сменился возгласами гнева: «Разве не для того держат Проклятую под замком, чтобы не допустить подобного? Почему же беды сыплются на наши головы?» - Те немногие Аристократы, что были посвящены в тайну шептали люди в ухо королю. Люди, не способные найти простые ответы, искали виноватых. И все чаще пальцы указывали на Безымянную Принцессу: «Она — источник проклятия, её лучше предать жертве, пока совсем не поздно.»

Элейн узнавала эти новости лишь по обрывкам разговоров стражников или жалким слухам, приносимым случайно заходившим слугой. Но и этого хватало, чтобы чувствовать, как атмосфера вокруг сгущается. Хуже всего было то, что теперь всю вину за «содействие Принцессе» возлагали и на неё. Вместо прежней детской жалости ей бросали злобные упрёки, грозились судами и наказаниями, если она «продолжит потворствовать проклятию».

«Теперь вы обе враги королевства», — проскрежетал однажды старший жрец, когда Элейн попыталась спросить о детях Дома Одиночества. «Пока король не решит, что с вами делать, сидите тут и не смейте высовываться.»

Со временем стража и жрецы, возможно опасаясь, что Элейн может выдать какую-то «тайну» или начать бунт, фактически загнали её в те же оковы, что и Принцессу. Тот самый узкий коридор, ведущий к покоям Безымянной, уже не предполагал свободного выхода. Стражники встречали Элейн, если она осмеливалась покинуть крыло, и приказывали ей «возвращаться к Госпоже», грозно рыча, что она «не имеет права шататься тут, будто свободная птица». Единственным исключением было время, предназначенное для доставки пищи для Проклятой. Стража не смела противиться королевскому указу.

Так шаг за шагом жизненное пространство Элейн всё сильнее сужалось. Если поначалу она хотя бы могла выходить за еду или воды набрать в колодце, то вскоре стражники под любым предлогом стали задерживать её, унижать грубой бранью. Доходило до того, что они насмехались, швыряя ей плохо приготовленные остатки еды: «Вот тебе, скормишь своей Проклятой».

Элейн терпела это ради Принцессы. А когда возвращалась в затхлые коридоры, у неё на глазах невольно выступали слёзы. Но она сразу же вытирала их краем рукава, боясь, что Госпожа заметит. Ведь безымянная особа, хоть и вела себя иногда властно и даже одержимо, всё-таки оставалась для Элейн единственным теплом, единственной душой, которая видела в ней не врага и не отверженную.

Вскоре, даже Принцесса начала чувствовать всё более сгустившуюся тьму за стенами дворца. Она замечала, как Элейн возвращается с синяками и порванной одеждой, дрожит и старается не говорить о том, что случилось «там, снаружи». Порой Безымянная задавала прямой вопрос, получая лишь уклончивый ответ и печальную улыбку. Но чем сильнее крепла одержимость Принцессы, тем яростнее вспыхивало в её алых глазах желание «не выпускать» Элейн из своих покоев.

Так постепенно сама Элейн стала узницей вместе с Принцессой. Была ли в этом хоть толика воли Короля или сквозившая в сердцах жрецов ненависть, уже не имело значения. Элейн заметно реже выбиралась наружу — а в один из дней, вернувшись, обнаружила, что на дверь поставили дополнительные печати. Ей попросту закрыли возможность уйти, если вдруг она вздумает «блуждать» по дворцу. Еду доставляли прямо к двери.

Это явление смущало и пугало Элейн. Её душила неприязнь людей, которых она когда-то считала чуть ли не товарищами по низкому происхождению, и острый стыд за собственное бессилие. Она пыталась сказать себе, что, возможно, так даже лучше: рядом с Госпожой она чувствовала, пусть и тревожную, но безопасность. Там была хотя бы одна душа, которой она была нужна. Но каждый вечер, когда тишина сгущалась в тёмных коридорах, внутри у Элейн шевелилась тоска: «Я ведь не могу даже увидеть небеса, как остальные. Я стала её живой тенью.»

Безымянная видела её боль и тоску, но ничего поделать не могла. Песнь, что вела её нашептывала, что время ещё не пришло. Что Принцесса и Клинок ещё не готова выйти против всего мира, сорвать свои оковы окончательно. И потому той лишь и оставалось, что поднимать плачущую по ночам Элейн с её соломенного одеяла и класть на свою постель, обнимая её и прижимая к своей груди, как когда-то она держала куклу подаренную ей той, которую она забыла.

Слёзы Элейн поднимали в ней гнев, ярость, злость. О да, она узнала имена этих чувств, поняла их значимость, вкусила их пьянящую силу дурманящую ум. То было частью Песни. Но она не могла позволить себе быть поглощённой этим дурманом, потерять из виду то что действительно важно.Тукто действительно важна. и потому она сжимала её ещё крепче, выжидая дня, момента, когда в её сил будет достаточно, чтобы что-то изменить.

Но беда наконец-то нагрянула. Сначала это были лишь слухи — тихие, ползущие по задворкам и разрывающиеся шёпотом на крестьянских ярмарках: ”говорят, с дальних рубежей несёт запах гари, а оттуда движется тёмная армия.” Но очень скоро эти слухи переросли в настоящий ужас: на востоке, в бескрайних степях, видели целые легионы демонов, выжигающих деревни, ломающих любые попытки сопротивления. Старинные дороги были завалены беженцами, умолявшими о пощаде. Даже плотные крепостные стены глухо отзывались страшным эхом отдалённых боёв.

Двор короля Альмара долго пытался вести себя так, будто ничего не происходит. Придворные старались устраивать приёмы и балы, хвастаясь друг перед другом новыми нарядами. Но страх стучался в каждую лазейку: гвардейцы болтали о нечеловеческих воплях, которые по ночам слышали на окраинах столицы, а младшие слуги перешёптывались о том, что демоны скоро будут здесь.

Наконец, жрецы Верховного Бога, разбирая древние пророчества, вспомнили самое зловещее из них: «Когда иссякнут силы людей перед гневом тёмных орд, явится жертва, чья кровь утешит врага…» Все взгляды невольно обратились к Запретному Крылу, где с рождения томилась «Проклятая Принцесса». Многие вздохнули с облегчением — ведь вот оно, решение многолетней тайны: «Отдадим Проклятую демонам, и всё прекратится».

Король Альмар, ослабевший разумом и телом, решился издать приказ: «Подготовить Проклятую к ритуалу жертвы». На самом же деле никто не собирался её «готовить» — казалось, достаточно лишь вытолкнуть несчастную за ворота, чтобы обезумевшая орда насытилась её проклятием и отступила.

Гвардия пришла внезапно, под покровом ночи. Под своды Крыла ворвались стражники и несколько жрецов с зажжёнными факелами, что озаряли коридоры масляно-жёлтым светом. Запечатанные двери трещали под ударами тяжёлых сапог, магические печати ломались со скрежетом и хрустом, будто зубы чудовища.

Элейн и Безымянная спали в одной постели, с тех пор как Принцесса не желала отпускать служанку ни на шаг. Они так и лежали, обнявшись, под грубо заштопанным одеялом. Проснулись лишь тогда, когда в дверь вломились тяжёлые фигуры в доспехах. Булькающий страх сковал их. Принцесса попыталась приподняться, но тут же ощутила, как холодные руки в латных перчатках хватают её за плечи и шею.

— Что вы делаете?! — сорвалось с губ Элейн, но её тут же отшвырнули, а удар рукоятью копья по затылку заставил мир качнуться.

Грубые окованные железом цепи, исписанные священным текстом, с лязгом оплели Принцессу. Схожие оковы достались и самой Элейн: их сковали по рукам и ногам, не оставив места даже на жалкое сопротивление. Стражники, зло ругаясь, поволокли девушек по тёмным коридорам наружу. Никаких церемоний, будто обращались не с людьми, а со скотом.

Во внешнем дворе, промёрзшем от ночного ветра, уже стоял тяжеловесный железный дилижанс — устрашающая повозка, вся покрытая выбитыми рунами, призванными сдерживать любую тёмную или магическую силу. Элейн слышала лишь панические обрывки фраз, раздающиеся от жрецов:

— Скорее запирайте! Пока не началось!

— Дьявольское дитя… держать её в покое!

Принцессу втолкнули внутрь этой клетки на колёсах, захлопнули дверцу, а магические печати засияли холодным голубым светом. Элейн не слышала криков своей Госпожи — возможно, Принцесса не кричала вовсе, погрузившись в леденящее оцепенение.

А саму Элейн силой поставили перед статной фигурой жреца в богато расшитом одеянии. Она узнала его сразу же: это был тот самый священник, который когда-то выбрал её в качестве прислужницы для Проклятой.

— Мы снова встретились, Грешное Дитя, — молвил он с холодной усмешкой.

— Я бы вам поклонилась, Ваше Высокопреосвященство, но… — Элейн звякнула цепями на руках. В ответ на это жрец сделал знак, и двое паладинов сняли оковы, оставив только насмешливые улыбки на своих лицах. Элейн поклонилась, но неглубоко, потому что её уважение к церкви давно растаяло в дыму их жестокости.

Священник скользнул по ней высокомерным взглядом и скривился, будто презирая всё, что видел.

— Когда мы встретились впервые, — начал он, — я равнодушно смотрел на твою судьбу. Ты была лишь удобным решением, инструментом, чтобы королевская семья не морочилась с проклятым ребёнком. Не думал, что ты проживёшь так долго, да ещё и попадёшься мне на глаза.

— Но вот я здесь, — упрямо ответила Элейн. Боль и ярость бурлили у неё внутри, но она сдержала себя. Ведь не могла сейчас позволить чувствам взять верх.

Священник коротко кивнул, будто признавая её дерзость.

— Раз так, — продолжил он, — хочу сообщить: церковь признаёт твою «службу». Ты не дала Принцессе пасть раньше времени и тем самым… избежала множества жертв, которые мы были бы вынуждены искать взамен тебя. Ты спасла не одну сотню жизней.

Голос его звучал оскорбительно равнодушно, как если бы речь шла о пустой статистике. Элейн сжала кулаки.

— В благодарность, я могу даровать тебе свободу. Будь ты умнее, уже бы сбежала. Но если желаешь, можешь уйти прямо сейчас. Боги простят твой грех, ведь ты искупила его многолетней службой во благо Их. Так что решай.

Элейн почувствовала, как во рту пересохло.

— А что будет с моей Госпожой?

— Она будет отдана Королю Демонов. Проклятие, которым она отмечена, настолько велико, что способно разорвать даже верховное зло на части, — произнёс священник, не выказывая ни тени сострадания. — «Заточённый Агнец низвергнет Зла Посланца», гласит свиток. Но всё это уже не твоё дело. Не стоит тебе заботиться о ней.

Эти слова резанули по сердцу Элейн, словно клинок. Её душила ярость, обида, страх за Принцессу, которую она любила всем своим существом. Но она не позволила себе взорваться, лишь процедила сквозь зубы:

— Предпочту остаться с ней, до самого конца.

Священник приподнял бровь.

— Значит, тебе не нужна свобода?

— Если свобода подразумевает предать… — Элейн запнулась, ощущая, как дрожит её голос, — тогда лучше я стану узницей.

Мгновенье они смотрели друг на друга. В глазах священника появился ледяной блеск.

— Хорошо. Тогда будешь окована вновь и предстанешь перед миром как пособница проклятия. Твоё имя вычеркнут из книги верных, и ты разделишь участь Проклятой. Великий Свет предаст тебя забвению.

Элейн подняла голову, пытаясь противостоять его холодному взгляду.

— Да будет так, — выдохнула она. — Моё имя не важно. Я отрекаюсь от вашей веры, если уж она не видит ничего, кроме жертвы в беспомощном ребёнке.

Лицо священника исказилось презрением.

— Да будет так, Грешное Дитя. Имя твоё будет выжжено из памяти церкви. Уведите её!

Паладины тут же снова надевали ей оковы, крепче прежнего, а кто-то толкнул её в спину, вынуждая идти к железному дилижансу. Элейн… что тоже теперь по видимому стала Безымянной, шатаясь, шагнула на холодный каменный пол двора и увидела, как небольшая группа аристократов и придворных с высоты балкона наблюдает за этим «зрелищем». В их глазах читались страх и гадливое любопытство.

В этот миг за одним из балконных проёмов мелькнуло лицо короля Альмара — бледное, старческое, с поджатыми губами. Он отвернулся, не желая встречаться глазами ни с ней, ни с собственной дочерью.

«Просто… бросил её», — подумала Элейн, и в груди у неё закипела горечь.

Железный дилижанс, куда кинули Элейн, был похож на тюремную клетку внутри большой повозки. Тот же бледный отблеск рун играл на стенах. Воздух в нём был затхлым и жёстким, пропитанным запахом старой крови и пота.

На другом конце тесного пространства она увидела Принцессу: Безымянная сидела, обхватив колени, закованная в особые кандалы, от которых исходил лёгкий голубоватый свет. Её длинные волосы растрепались и сползали на лицо, но она узнала Элейн и робко приподняла голову, взглядом спрашивая: «Что происходит?»

Элейн подвинулась к ней, но стражник за пределами клетки злобно рыкнул:

— Не смейте шевелиться! Убью.

Склонив голову, Элейн, однако, не могла скрыть слёз облегчения — она всё ещё могла коснуться плеча Принцессы, пусть и осторожно. Тёплое касание кожи оживило в ней решимость: «Я не предам её».

За стенами раздался лязг цепей, лошади заржали, и повозка качнулась. Гул толпы за воротами дворца словно прокатился низким ропотом: кто-то кричал об отмщении, кто-то плевался в сторону Проклятой, другие просто в ужасе прятали лица.

Двери дворца с грохотом распахнулись, и железный дилижанс двинулся в ночь — прочь из безопасных стен, туда, где демоны уже приближались с каждым днём. Элейн дрожала, не зная, что их ждёт впереди. Но Принцесса, прижавшись к ней, была странно спокойна. Словно всё её внимание сейчас было на том, что ей наконец дали покинуть проклятые стены дворца, пусть и в оковах. Казалось, она ощущала, как мир вокруг дышит ветром и войной.

— Элейн… — прошелестел тихий голос.

— Да?

— Ты не бросила меня.

У Элейн сжалось горло.

— Никогда, моя Госпожа.

В свете тусклых факелов, колышущемся от скачки лошадей, их лица тонули в тенях. Но обе знали, что связывает их крепче любых цепей — и, возможно, именно это давало надежду, когда всё вокруг казалось погружённым в бездну отчаяния.

Путь к «месту жертвоприношения» пролегал через пустынные поля и редкие селения. Стража гналась вперёд, желая добраться туда до рассвета, ведь командиры надеялись «успеть» поставить Принцессу на пути демонов, прежде чем они достигнут столицы. По дороге к повозке приставили жрецов, сидевших верхом на лошадях и беспрестанно читающих молитвы.

Элейн обрывками слышала их речи — там упоминались древние заклятья, призванные сдержать Тёмного Короля, если «Проклятая» вдруг не справится. Но даже в молитвах явственно сквозил страх и сомнение. Тощие крестьяне при виде процессии падали на колени в пыль, кто-то плакал, кто-то осыпал проклятьями. А где-то вдали уже виднелись столбы дыма — вражеские разведчики жгли ближайшие деревни.

Стальной лязг рыцарских лат противно звенел в ушах. Но ещё сильнее тяготил душу холод, исходивший от людей вокруг: ни капли сострадания, лишь прагматичное желание использовать Безымянную как щит от надвигающейся тьмы.

Элейн, растянувшись на холодном полу повозки, прижалась лбом к плечу Принцессы и прошептала:

— Прости меня… Я не смогла защитить нас от них.

Принцесса, всё это время погружённая в молчаливую задумчивость, медленно выдохнула:

— Не вини себя. Я… рада, что ты рядом. Даже сейчас.

Их пальцы сплелись. Цепи негромко позвякивали, когда колесо наезжало на камень. В этот момент Элейн вдруг поняла, что не желает больше ничего, кроме как сберечь жизнь своей Госпожи, пусть даже ценой собственной жизни.

«Я отреклась от веры, — подумала она. — Стала грешницей для всего этого королевства. Но… пусть будет так. По крайней мере, я не отреклась от неё. Дом Одиночества… им всегда было лучше без меня. У Принцессы… у Принцессы нет никого кроме меня».

Повозка продолжала трястись по неровной дороге, унося их навстречу неизвестной судьбе. За толстыми стенами её внутреннее пламя тихонько разгорается, подпитываясь отчаянием, любовью и решимостью. А где-то впереди, на окраинах, уже шагала неумолимая армия демонов, готовая сокрушить любое сопротивление. Но на горизонте судьбы зажглись и другие огни: луч надежды, рождённый в сердце двух душ, сближённых проклятием, а может, и чем-то куда более сильным.

Прошло двое томительных суток. Элейн и Принцесса провели это время в объятиях друг друга, тесно прижавшись к холодным стенам клети, вдыхая запах гари и разложения, что просачивался сквозь узкие прорези. Элейн пыталась найти в себе силы утешать Госпожу, но чудовищный, парализующий ужас душил и её саму, не давая быть опорой, которую Принцесса заслуживала.

Всё, на что у неё хватало воли, — вжиматься в грудь своей возлюбленной и, едва сдерживая всхлипы, нашёптывать бессвязные слова, чтобы Принцесса не слышала ни глухих стонов раненых, ни проклятий, доносившихся извне.

Она молилась и проклинала небеса за судьбу своей Госпожи. Когда слёзы иссякли, а голос охрип до боли, Элейн лишь тихо всхлипывала, не выпуская из рук единственный смысл своей жизни. Она была готова отдать душу и тело любым силам — светлым или тёмным, лишь бы кто-то спас её бедную Принцессу. Но ни Святые, ни Проклятые не отвечали, будто застыл сам мир в преддверии неотвратимого.

А Безымянная была спокойна и собранна. Она прижимала к себе Элейн, согревая собственным теплом и унимая её дрожь своей непоколебимостью. Даже лишённая клинка, Принцесса продолжала слышать Песнь Меча, ведь она сама была Мечом — и песнь нашёптывала ей то, чего она желала слышать.

Минута, когда всё решилось, наступила внезапно. Рыцари Веры ворвались внутрь и выволокли обеих девушек на свет. Безымянная впервые ощутила на своей коже то, что Элейн называла солнечными лучами. Покалывание и мягкое тепло в тот миг оказались чем-то странным, неизвестным ей прежде. Но когда её Лилия лежала на каменной земле у ног стражников, Принцессу мало интересовало солнце.

Один из воинов хотел ударить Элейн, однако его одёрнули товарищи, потому что Безымянная лишь скользнула по нему взглядом, полным безмолвной угрозы. Она словно направляла Песнь, и в ней звучала единственная мысль: «Тронете её — и вы умрёте».

Жрецы Светлого Бога — те, что всегда ненавидели Принцессу, — облачили её в белый саван. Из Песни Меча Безымянная узнала: это одеяние мёртвых. Но ей было всё равно.

Элейн же не получиланичего. Её оставили в изорванном лохмотье: старом платье служанки, превращённом в жалкие тряпки. Для жрецов она была «грешницей», недостойной даже посмотреть в их сторону. Песнь рассказывала Принцессе о страхе и брезгливой ненависти, с которыми эти люди относились к девушке, «осквернённой проклятием».

Но Безымянная стиснула зубы, стараясь не показывать гнева. Её душа разрывалась, когда она видела, как на Элейн обрушивается вся враждебность, которая должна была быть предназначена лишь ей, проклятому ребёнку из Пророчества.

Скованных одной цепью, их вывели на площадь, где солдаты расступались перед Процeссией Храма и двумя «грешницами». В их взглядах мелькали страх, отвращение и, при этом, едва живая надежда: вдруг пророчество исполнится, и демоны будут повержены?

Их путь к переднему краю был недолог. Людские толпы рассеялись и тогда, на горизонте Безымянная увидела медленно надвигающуюся чёрную волну.

Демоническая Орда была поистине огромна и неисчислима. Бесчётные толпы самых ужасных и отвратительных созданий которые когда-либо видел этот мир, они шли неостановимым, неизбежным потопом, поглощая всё на своём пути, оставляя лишь руины и отратительный запах сгоревшей плоти.

Сколь бессчётно было их число, столь же бессчётно было и количество их видов. Маленькие и большие, шипастые и аморфные - они были порождениями кошмаров, Бичём Богов, Убийцами Цивилизаций.

И в авангарде их, возвышаясь мрачной башней над толпами слуг, шёл он. Двадцатиметровая машина разрушения, с чешуйчатой кожей, что невозможно было разрубить даже прочнейшим из мечей или пробить мощнейшей из магий.

Король Демонов, их сильнейший Владыка, существо состоящее из чистого, рафинированного зла. В его огромных, алых глазах не было ничего кроме ненависти ко всему живому и безграничного желания уничтожать всё на своём пути.

Его пасть была окровавлена и из частокола зубов, при детальном рассмотрении можно было увидеть человеческие останки, что он перекатывал во рту, доедая свою закуску перед главным блюдом.

Песнь ненавидела его. Рассказывала ей о противоестественности этого создания, о егонеправильности.Сам мир ненавидел своего разрушителя.

Жрецы прибили цепь, что удерживала их к земле стальными кольями, после чего ретировались обратно, вместе с остальной человеческой армией, что спешно начала отступать, оставляя их двоих в одиночестве посреди поля, на растерзание армии врага.

Люди в белых облачениях, вопя молитвы, пригвоздили цепь, что удерживала девушек, к земле тяжёлыми кольями. Затем они и вся армия спешно отступили. Фактически бросив Принцессу и Элейн один на один с тьмой.

Белый саван Принцессы трепетал на ветру — погребальное одеяние ещё живого существа. Армия людей стремительно отходила, надеясь, что «Проклятая» и её несчастная спутница задержат надвигающуюся орду.

Они остались вдвоём против всего мира.

Принцесса набрала в лёгкие воздух, уже собиралась призвать свою Песнь, как вдруг почувствовала движение рядом

Элейн. Её любимое существо, её единственная отрада. Её глаза опухли от слёз, которых уже не осталось, её лицо было измазано в дорожной грязи, в которую её уронили трусливые Псы Господа, её руки и всё тело содрогались от промозглого ветра от которого веяло мором, пеплом и разрушениями.

Но она поднялась с колен, и нетвёрдым шагом, вышла вперёд, натягивая до предела вбитую в землю цепь, заслоняя собой Принцессу.

Она расставила руки в стороны и осталась стоять в таком положении.

- Что ты делаешь, Элейн? - спросила Безымянная, не понимая мотивов своей Лилии.

Элейн ответила, не поворачивая головы.

- Е-если нам суждено погибнуть здесь, моя Принцесса. Т-то я хочу принять на себя хотя бы один, самый первый удар. Чтобы вы прожили при свете дня хотя бы на секунду больше. Э-это всё чего подобная как я м-может хотеть. Я всегда… хотела быть с вами, д-до самой смерти. И пусть лучше я, чем вы…

Сердце Безымянной дрогнуло, чтобы забиться в бешеном ритме.

Её милая, глупая, возлюбленная Эллейн… готовилась пожертвовать собой, принести себя, своё драгоценное итак настрадавшееся тело в жертву лишь для того, чтобы она могла прожить подольше?

- До самой смерти? Ты уверена? - тихо спросила Безымянный Меч.

- И… ни секундой меньше, - ответила её спасительница.

- Да будет так. Я… принимаю эту клятву.

Она более не слышалаПесни Меча,ведь она сама была ею.

Последний рубеж, что отделял человека от чего-то большего был перейдён, перепрыгнут.

Она была Проклятой Принцессой, Безымянной Принцессой, Проклятой, Предвестницей Конца. У неё было много титутлов что ничего не значили, не было имени записанного в Священных Книгах, но была судьба, столь ужасная, сколь и великая, в зависимости от точки зрения.

Но ничего из этого не значило сейчас.

Ничего.

Ведь она.

Была.

Мечом.

Меч Лилии вышла из-за спины той, кого должна была защитить, столь быстро, что та не могла даже заметить её движения, не то что отреагировать на него.

Её рука сжала пустоту.

Не более чем простой рефлекс, фокус, позволяющий задатьНаправление.

Меч Лилиивзмахнула.

Разделила.

На мгновение, мир перед ней разделилсянадвое.Жалкое мгновение, тысячная доля секунды, но этого было достаточно.

Мир замер, ведь на мгновение само время былоРазделено.

Чёрная волна, что находилась в каких-то сотнях метров от неё замерла, недвижимая и невозможно тихая.

В небо ударили бессчётные фонтаны разноцветной крови. Ни один враг перед ней, обладай он прочнеейшей бронёй и величайшей регенерацией, летай он по небу, ползи под землёй, все, все онибез исключения.

Разделены надвое.

Король Демонов взвыл от боли, когда его верхняя половина отделилась от нижней. Его угольно чёрный ихор оросил собственных подчинённых, заставляя тех сгорать в чёрном пламени ещё быстрее чем они умирали будучи разделёнными.

Два мрачных, невозможных крыла за его спиной взметнулись вверх, понеся разделённого, раненого короля вперёд, прямо на неё Прямо к её застывшей в оцепенении Эллейн.

Меч Лилии… Лилиан… не могла позволить себе этого. Не могла позволитьэтомудобраться до них.

Потому онавзмахнулаво второй раз.

Вертикальный удар. Снизу - Вверх

Разделила.

Земля раскололась, обнажая недра свои от начала и до горизонта.

Неботреснулообнажая в бездонной синеве угольно чёрную Бездну сияющих Звёзд.

Брызнули ихором божьи посланники, что невидимые наблюдали за боем,разделённыенадвое даже будучи бессмертными.

Цитадель Пекла приняла на себя удар и проиграла,разделённаянадвое.

Врата Небесного Престола отворились настежь,разделённыенадвое.

Король Демонов распался на две части, не пролетев и десятой доли оставшегося пути.

Лилиан вслушалась.

Армия демонов была уничтожена,разделена.Но это не значило, что все её враги пали. Оназнала,что есть тот, кто пытался помешать ей. Тот, чьим именем клялись подлецы и жалкие Псы.Она была Песнью и Песнь была ею, она моглазнатьо таких вещах.

Лилиан обратила свой взор к небесам. К самому Солнцу и тому, кто стоял за ним.

- Отзови своих Псов и заставь их каяться, Светоносный. Иначе явзмахнув третий раз. - прокричала она Небесам.

И Тот-кто-стоит-за-Солнцем ответил. Не словом, ни чудом, но согласием, в котором читалась нотка страха. Согласием, что услышала только Лилиан.

Покончив наконец с делом, Лилиан повернулась к своей избраннице. Ставь единой сПесньюона мигом узнала много чего… нового. И ей не терпелось опробовать эти знания на практике.

Элейн пребывала в полнейшем шоке. Её… её Принцесса сделала…что-то,несколько раз махнула рукой… и всё, все демоны… умерли. Небо и Земля раскололись.

А ещё… её госпожа сейчас стоит опасно близко к ней и как-то очень подозрительно улыбается…

- Зови меня Лилиан, моя дорогая. - прошептала ей принцесса, после чего закрыла её раскрытый от шока рот долгим поцелуем.

Поцелуем, который смыл все тревоги и печали, оставив после себя вкус того самого чая из лилий.

И погрузившись в это сладостное чувство, Элейн впервые за долгое время почувствовала, что...

Теперь всё будет хорошо.