Меч и дрон. Война против ящеров. Книга 1

2038 год. Альтернативная реальность.

Все события, герои и описания — вымышлены.

Любые совпадения с реальными людьми,

организациями, странами и событиями случайны.

Автор не выражает политических или идеологических взглядов.

Книга создана исключительно в художественных целях.

***

Я смотрю на землю глазами дрона — серые квадраты посадок, иссечённые воронками поля, тёмные линии дорог и вот она, наша цель, где прочно обосновался противник. Корректируюсь по пришедшей наводке: чуть западнее, ещё ближе к складам. Глушилка рвёт сигнал, картинка сбивается, каждое движение стоит мне нервов. Такие «птицы» на вес золота — и сейчас моя душа летит вместе с ней.

В наушниках трещат голоса, в чате мелькают подсказки:

— Чуть правее, на сто метров… ещё ближе, ближе…

Вбиваю поправку. Экран мигает, картинка замирает. Только бы не потерять её так близко к цели. Чёрт, почти потерян сигнал, толстые стены блиндажа его перестали пробивать. Я срываюсь наружу, из блиндажа, не реагируя на окрик командира.

Не успел.

Земля взревела, ударила снизу, сознание залилось вспышкой света. И словно миллион осколков впился мне под кожу. Меня отбросило, руки и грудь обожгло, будто в них вдавили осколки раскалённого металла. Я посмотрел вниз — кровь. Моя. Командир кричал, лица ребят мелькали рядом, но звуки вытянуло, сделало чужими. Небо чёрное, исцарапанное дымом, словно кто-то когтями прошёлся по облакам. Опустил взгляд на землю и последнее, что я запомнил — на меня кто-то смотрел, но это были не мои ребята, в меня впился взгляд — нечеловеческий, змеиный, холодный.

…Я открыл глаза. Белый потолок, трещины на штукатурке, жёсткая железная кровать. Запах йода, антисептика и сырой батареи. Госпиталь. Снова тот же сон, мой последний день на передке.

Попытался вдохнуть глубже — грудь резануло, будто внутри всё ещё горели осколки. Повернул голову — рядом стонали такие же бедолаги, кто-то кашлял, кто-то бредил.

Пошевелил рукой. Пальцы едва дёрнулись, кисть тяжёлая, будто чужая. Стиснул зубы.

— Очнулся? — сосед слева, молодой, с головой, замотанной бинтами, посмотрел на меня мутным взглядом.

— Очнулся, — буркнул я.

— Ну, поздравляю. Значит, жить будешь.

Он усмехнулся так, что захотелось врезать, но я лишь отвернулся.

Жить… А зачем? Там, на передке, я знал своё место. Я был нужен. Там люди, для которых я был не просто фамилией в списке. Здесь же я чувствовал себя сломанной техникой, которую собираются списать. Хотя может, не всё так плохо.

Дверь хлопнула. В палату вошёл врач в мятом халате, за ним медсестра с подносом. Он проговорил сухо:

— Травма грудной клетки тяжёлая. Повреждение нервных окончаний. Длительная реабилитация. Возможно, частичная утрата функций руки.

Голос его был как молоток. Спокойный, без эмоций. Будто речь шла о бездушном роботе, а не обо мне. Я сжал простыню кулаком здоровой руки, слушая каждое слово, словно приговор.

Сосед хмыкнул, не удержался:

— Видишь? Тут так всем говорят. «Будете жить». На передке ты им уже не нужен.

Я не ответил. Внутри поднялась злость — густая, тягучая. Как это — не нужен? Там, где гремит артиллерия, где дроны кружат над головами, где каждая секунда на вес золота — я умел делать то, чего не умели другие. А здесь? Здесь я — сломанный механизм, которому уготована роль инвалида боевых действий.

Снова попытался подняться, дёрнул плечо — и мгновенно рухнул обратно. Боль пронзила, дыхание оборвалось, в глазах мелькнули искры. На миг показалось, что земля уходит из-под ног, как тогда.

Закрыл глаза и вместо белого потолка увидел небо — тёмное, разорванное трассерами. Услышал гул дронов, далёкие голоса командира.

И всё сильнее стучало в висках: если дорога туда закрыта — что тогда остаётся?

Вечером дверь снова хлопнула, и в палату вошёл командир. Не с холодной рожей чиновника — а человек дела, усталый, помятый, глаза красные, видно, не спал толком. В руках — коробочка.

— Чернов, — голос у него был низкий, хриплый. — Держи. Спасибо тебе.

Я взял коробочку, открыл. Лёгкая красивая медаль, легче пульта дрона. В руке она ничего не весила. Я смотрел на командира, который справлялся о моём здоровье и рассказывал, как там ребята, ожидая чего-то большего.

Когда слова закончились, он тяжело вздохнул, подоткнул край моего одеяла.
— Слушай… Ты молодец. Без дронов бы нас тогда просто в фарш перемололи. Но… — он замялся, и я впервые увидел, как человеку, который орал на меня под обстрелом, сейчас не хватает слов. — Но тебе дорога туда закрыта.

Я моргнул.
— В смысле «закрыта»? Вы чего, списывать меня собрались?

— Илья, — он посмотрел прямо, жёстко. — Ты серьёзно ранен. Грудь, рука. Сам понимаешь: там секунды решают всё. А если рука подведёт? Если дыхание снова собьётся? Ты не только сам двухсотым станешь. Ты пацанов подставишь.

Слова били по голове, словно обстрел.

— Да пошло оно! — выдохнул я. — Я справлюсь. Я же не инвалид какой-нибудь! Я там нужен!

Командир помолчал. Достал из кармана сигарету, покатал между пальцами, но не закурил.

— Знаешь, сколько таких, как ты, я уже видел? Крепкие парни. Герои. И каждый думал, что сможет вернуться. А потом — всё. Один тянет раненую ногу, другой с рукой не справился… И итог — не только сами гробились. Они гробили тех, кто рядом. Понял?

Я до скрипа сжал зубы. В груди всё кипело.
— И всё? Отстрелялся и в утиль?

Он снова вздохнул, посмотрел куда-то мимо.
— Мне жаль, Илья. По мне — ты бы до конца со мной шёл. Но я не могу взять на себя ответственность. Ты уже сделал больше, чем многие за всю службу.

Он похлопал меня по плечу — аккуратно, будто боялся сломать ещё сильнее. И посмотрел в глаза.
— Спасибо, брат. Правда.

И ушёл.

Дверь закрылась, а у меня внутри всё клокотало. Я смотрел на медаль и думал: красивая, гордость каждого, кто её получил. Но странно, что лёгкий кусок металла может оказаться таким тяжёлым приговором.

Закрыл глаза. Снова будто побывал там — блиндаж, дроны под моим управлением, ребята, которые верили в меня. Там я был частью чего-то большего. Не просто винтик — дроновод, которого уважали и который прикрывал ребят до последнего. А тут… Тут я «боец с ограниченными возможностями».

— Ограниченными, мать их, возможностями… — пробормотал я и хмыкнул, почти засмеялся. Чертовски смешно. Ограниченные у них мозги.

Сосед слева повернулся, уставился на меня мутным взглядом.

— Чего смеёшься?

— Да так, медаль дали. — буркнул я. — А ещё теперь могу гордо ссать с помощью левой руки.

Он отвернулся, бормоча что-то про «поехавшего». А я лежал, осматривал стены и думал о будущем, которого у меня вроде как не было.

И тут… заметил.

У окна, на фоне жёлтого света фонаря, кто-то стоял. Высокий, в длинном плаще — не врач, не санитар. Слишком неподходящий для этого места. Я же вояка со стажем и сразу понял, что он стоит таким образом, чтобы никто в палате не смог увидеть его лицо.

Я моргнул, приподнялся — боль тут же вонзилась в грудь, будто кто-то засадил нож:

— Эй, ты кто?..

Сосед дёрнулся:

— Чё орёшь?

Я мотнул подбородком на окно:

— Да вот же…

Но у окна никого не было. Только пустой облупленный подоконник и грязные разводы на стекле.

Сосед зыркнул на меня, как на психа, и снова отвернулся.

А у меня внутри всё похолодело. Я видел это. Клянусь, видел. Чужой, словно не из нашего мира.

Закрыл глаза и вспомнил — как небо тогда было исцарапано трассерами. Как казалось, что за нами кто-то смотрит. Не командование, не «спутники». Кто-то другой.

Не мог уснуть. Боль тянула плечо, будто под кожей копошилось что-то живое. Сначала терпел, думал — нервы, фантомы, «побочки» после операции. Но жар пошёл сильнее, будто кто-то ткнул раскалённой спицей.

Я рывком сел, задыхаясь, и дёрнул рукав пижамы.

Под светом тусклой лампы на коже проступило нечто — не синяк, не ожог, не снаряд. Четыре длинных, тонких борозды, сходящиеся к точке. Как коготь, оставленный зверем.

Я потрогал — холодно. Ни крови, ни гноя, но кожа будто вибрировала под пальцами, как под напряжением.

— Чёрт… — прошептал я. — Осколок?

Но ни один осколок не ляжет так ровно. Симметрия была нечеловеческой — будто кто-то выжег знак специально.

Жжение пошло вверх по шее, отдавало в висок. На секунду показалось, что свет в палате дернулся, а в оконном стекле — совсем мимолётно — скользнула чья-то тень. Та самая.

Я втянул воздух, до боли сжав зубы.

Сосед повернулся:

— Ты чё, боец, опять?

Я ничего не ответил. И скоро меня перестало это беспокоить — всё тело и так иссечено снарядами, рука работает через раз, а с легким вообще беда. Хоть местные лепилы за месяц и подняли меня на ноги, вердикт был один — реабилитация дома.

***

Электричка гремела, словно у неё глотка из железа, и колёса били в такт. Сквозь мутное окно мелькали поля, серые пятиэтажки, облезлые гаражи. Вот оно — Подмосковье, родное болото. После передка, где каждую минуту решалось, жив ты или уже удобрение для полей, эта тягучая провинциальная размеренность казалась издёвкой.

Я сидел у окна и держал в руках рюкзак, где кроме документов, медали и пары потрёпанных вещей ничего не осталось. В груди тянуло, рука ныла, но всё это было терпимо. Гораздо больнее было смотреть, как люди вокруг возвращались со смены, переговаривались о скидках в «Пятёрочке», о том, как «Женька опять бухой пришёл» или «крыша у ТСЖ протекает». У них жизнь продолжалась. У меня — оборвалась.

На станции меня встретила Кира. Та самая, ради которой я когда-то полез в этот ад с дронами и окопами. Худая, в модной мини-юбке, открывающей больше, чем нужно. С накрашенными губищами, волосы собраны в хвост. Она улыбнулась, но не так, как раньше — тепла в этой улыбке было на грош, остальное — дежурная маска.

— Привет, герой, — сказала она, обнимая меня так, будто боялась испачкаться. — Как ты?

— Нормально, — буркнул я. — Как видишь, целый.

Мы пошли к её машине — старенькой «Киа». В дороге она болтала про какую-то подругу, про новое кафе, про ремонт у родителей. Я слушал вполуха и смотрел в окно.

— Слушай, Илья, — вдруг серьезно сказала Кира, бросив взгляд в мою сторону. — Ты же понимаешь, что служба — это всё в прошлом. Тебе теперь надо думать о нормальной жизни.

— О какой «нормальной»? — хмыкнул я. — Чтобы за тридцать тысяч жопу в офисе просиживать? Или курьером на «Яндекс» носиться?

— Не начинай, — вздохнула она. — Ну правда, Илюш. Здесь никому твои подвиги не нужны. Здесь ценят другое — диплом, связи, опыт в бизнесе.

Я усмехнулся, но внутри всё закипало. «Никому не нужны». Сказать такое человеку, который недавно вытаскивал своих под артой, глотал пыль и кровь…

— Зато нужен какой-нибудь дохляк с «корочкой», который не умеет ни автомат зарядить, ни удар держать, — процедил я. — Вот это, по-твоему, мужчина?

— Мужчина — это тот, кто может обеспечить семью, а не бегать с автоматом или мечами, — отрезала она, добив меня и намеком на моё реконструкторское прошлое. Стерва.

Я дёрнулся. С мечами. Вот так она обесценила все годы, когда я занимался реконструкцией, когда в доспехах месился на турнирах, когда собирал шмот викинга или дружинника. Для меня это было школой жизни, семьёй, которой у меня до этого, считай, не было. Для неё — «детские игры».

— Кира, я, может, в свой клуб вернусь. Инструктором. Мальчишек тренировать, щиты, мечи… — начал я, но замолчал, когда увидел её взгляд. В нём не было ни поддержки, ни интереса. Только насмешка.

— Ты серьёзно? — сказала она. — Хочешь жить вечно подростком? Люди взрослые бизнес делают, деньги крутят, а ты опять в игрушки.

Я сжал зубы.

— У тебя, кстати, есть вариант получше, — продолжила Кира. — Помнишь моего одноклассника, Диму Кравцова? Он сейчас в «Москва-Сити», у него своя команда, бизнес, и он ищет людей. Я могу договориться о встрече.

— Кравцов? — я усмехнулся. — Этот слизняк, который за тобой хвостом бегал в школе?

— Не перегибай, Илья. Он сейчас серьёзный человек. Ты же не будешь вечно сидеть на пособии и ждать подачек. Или за три копейки тренировать неблагополучных пацанов в нашем гетто. Съездишь к Димуле, он тебя пристроит.

Я представил, как этот «серьёзный человек» сидит в офисе на сороковом этаже, боится запачкать рукава белоснежной рубашки от Хьюго-Хуюго Босс и рассказывает, как «правильно работать в команде». Пока я служил, он, видимо, до посинения лизал чужие жопы и прогибался, чтобы построить карьеру. И теперь мне к нему в подчинённые?

Я отвернулся, глядя на серый асфальт за окном. В груди уже закипало.

— Подумай, Илья, — сказала Кира мягко. — Ради нас.

Мы добрались до её квартиры — хрущёвка, где я когда-то чувствовал себя хозяином. Всё казалось прежним: ковёр на стене, красный чайник на плите, запах её духов. Но теперь всё было другим. Словно чужое.

Кира разулась, прошла мимо, будто меня и не было. Я поставил рюкзак у стены и тяжело сел на диван. Грудь снова заныла.

— Илюш, ты не дуйся, — сказала она с кухни. — Я же не враг тебе. Я просто хочу, чтобы у нас была нормальная жизнь. Дом, машина, поездки на море. Разве плохо?

— Плохо — это когда твой мужик на передке, а ты уже присматриваешь тех, кто в «Сити» перебрался, — вырвалось у меня.

Она резко вышла, грохнув кружкой о стол. В глазах — ледяной огонь.

— Ты несправедливый ублюдок, — бросила она. — Думаешь, мне было легко, пока ты там свои подвиги совершал? Я здесь, одна, всё тащила на себе!

Мы сцепились взглядами. Я почувствовал, как злость и обида превращаются в ком под рёбрами. Но вместо того чтобы рявкнуть, я встал и подошёл ближе. Она смотрела на меня с вызовом, будто специально доводила.

— Думаешь, я слабак? — спросил я тихо.

— Думаю, что ты застрял в прошлом, — прошипела она.

Я схватил её за талию, притянул. Она не оттолкнула — наоборот, упрямо прижалась. И в этом взгляде — смесь злости и желания, которое я видел лишь в начале наших отношений. Когда оно разгоралось лишь от одного взгляда на меня, и она становилась дикой кошкой.

Её руки легли мне на шею, ногти впились в кожу. Она поцеловала меня жестко, прикусила за губу. Словно мы оба пытались доказать своё — я, что ещё мужчина, она — что всё контролирует. Я впивался в её сладкие губы, вдыхал аромат её волос. Её руки опустились ниже, я же прижимался к ней, чувствуя, как внизу, под её модной юбкой разгорается тепло.

Мы повалились на диван, задевая подушки и сбивая с полки книги. Она кусала мои губы, я сорвал её топ, провёл руками по коже. Упругая, живая, она отзывалась на каждое моё прикосновение. Я чувствовал, как внутри кипит всё, что не было выплеснуто словами. Спускался ниже, целуя её всю. И сам не мог больше сдерживаться…

Кира кричала:

— Вот так, Илюш! вот так…

Сосед начал стучать в стенку, но мне было все равно, я думал: «Сука. Но моя сука».

И в этом было всё — злость, ревность и животная страсть, от которой внутри снова зажглась жизнь.

Мелкая дрожь шла по её телу, бёдра тряслись, пальцы сжали простыню. Я держал её крепко, пока сам не взорвался вместе с ней.

Мы рухнули рядом. Комната была пропитана потом и жаром. Кира ещё дрожала, улыбаясь дико и зло.

— Вот, — прошептала, — именно это мне нужно. Настоящий мужик. А всё остальное… найдём. Работу, место. Главное, чтобы ты был.

Я не ответил. Грудь тяжело вздымалась, внутри бродило приятное опустошение, но снова скреблась злость: «Настоящий это кто? Тот, кто долбит её до потери пульса или кто хавает говно в офисах в попытках обеспечить семью?»

Выдохнул, глядя в потолок. Забить на «собеседование» или сходить, чтобы Кира отстала? «Метка» на плече снова заныла и почему-то показалось: завтра я выхожу не на поиски работы… а на войну.