Меч Забвения

Из путевого журнала Гарлана:

«День сорок второй. Мы спустились ниже, в Утробу, чёрт разберёт этот замок, идём то вверх, то вниз. Воздух здесь спертый, пахнет мокрой известью и старым железом. Берт погиб час назад. Глупая смерть — наступил на плиту, и из стен ударили копья. Я даже не успел закрыть ему глаза.

Рана в боку горит огнем. Я перевязал её куском рубахи, но кровь не останавливается. Сил нет. Меч сломан. Остался только этот огрызок карандаша и моя глупая вера.

Элина, маленькая моя пташка. Если этот дневник найдут раньше, чем меня — знай: дед шёл к тебе, всеми силами старался спасти. Я помню, как ты просила принести тебе куклу с ярмарки в Верхнем Городе. С синими глазами, как у твоей матери. Я найду её. Я вытащу тебя из этого проклятого замка, даже если придется ползти по костям.»

Тьма в склепе была плотной, осязаемой, словно грязная вода. Гарлан привалился спиной к холодному камню, чувствуя, как жизнь толчками покидает тело через прореху в кольчуге. Каждый вдох давался с хрипом, каждый удар сердца отдавался звоном в ушах.

За дубовой дверью, которую он успел подпереть обломком балки, кто-то скребся. Звук был тихим, влажным — когти рвали древесину медленно, с наслаждением. Гончие Цитадели не спешили. Они чуяли кровь. Они знали, что дичи бежать некуда.

— Проклятье... — выдохнул Гарлан. Голос был сухим, как осенняя листва.

Он попытался приподняться, но ноги, сведенные судорогой, отказались служить. Старый Волк, как звали его в гильдии, попал в капкан. Жалкий конец для того, кто пережил три войны. Умереть в темноте, вдали от солнца, так и не увидев внучку.

Глаза, привыкшие к мраку, скользнули по залу. Это был не просто подвал. Это была усыпальница. В центре, на возвышении из черного гранита, виднелся трон.

На троне сидел воин.

Гарлан моргнул, прогоняя пелену боли. Фигура в древних, изъеденных ржавчиной латах не была скелетом. Это был иссохший, похожий на мумию старик. Кожа, натянутая на череп, напоминала пергамент, рот был приоткрыт в беззвучном крике. Его руки, похожие на птичьи лапы, сжимали эфес двуручного меча.

Клинок. Даже в этой бездне, где не было ни луча солнца, только лишь отблески факелов, он казался темнее самой тьмы. Черный, зазубренный, хищный. От него веяло холодом, от которого стыли зубы.

Удар

Дубовая дверь содрогнулась. Щепка отлетела в сторону, и в образовавшуюся щель просунулась узкая морда, блестящая от слизи. Гончая втянула носом воздух и тихо, утробно зарычала.

У Гарлана не было выбора. Его собственный меч остался в груди одной из тварей этажом выше. Нож потерян.

Он стиснул зубы, подавляя стон, и пополз к трону. Камни раздирали колени, кровь из раны чертила за ним багровую дорожку.

— Прости, брат, — прохрипел он, подбираясь к иссохшему стражу. — Тебе он уже без надобности.

Он протянул дрожащую руку к эфесу.

Едва его пальцы коснулись шершавого металла, произошло нечто жуткое. Веки мумии дрогнули и поднялись. На Гарлана уставились глаза — не мертвые, а полные безумного, нечеловеческого ужаса. Живые глаза в мертвом теле.

Сухие губы шевельнулись, и шорох, похожий на шелест песка, сложился в одно слово:

— Беги...

В тот же миг тело на троне осело. Доспехи с грохотом рухнули на камень, а то, что было внутри, рассыпалось серым прахом. Словно меч был единственным стержнем, что держал эту плоть в мире живых последние сто лет.

Гарлан не успел отдернуть руку. Он сжал рукоять.

Мир перевернулся.

Боль исчезла. Не утихла, а была вырвана с корнем. Рана в боку затянулась с тошнотворным хрустом срастающейся плоти. Артрит в суставах, мучивший его последние годы, растворился в потоке ледяной силы, хлынувшей из рукояти прямо в вены.

Дверь разлетелась в щепки.

В зал ворвались три тени. Гибкие, мускулистые твари, словно созданные из безумной ярости и голода.

Гарлан встал. Он не чувствовал тяжести доспехов. Меч в его руках ничего не весил, словно был продолжением руки.

Первая гончая прыгнула.

Гарлан не думал. Его тело двигалось само, ведомое чужой, совершенной памятью мышц.

Шаг в сторону. Поворот. Свист рассекаемого воздуха.

Черное лезвие прошло сквозь шею твари, даже не замедлившись. Голова чудовища, все еще клацая зубами, покатилась по полу.

Вторая тварь попыталась ударить сбоку. Гарлан крутанул меч, парируя когти, и тут же нанес ответный удар — снизу вверх, вспарывая брюхо. Из раны на пол хлынула черная жижа.

Это был не бой. Это была казнь. Танец стали и смерти.

Когда последняя тварь рухнула, разрубленная пополам, в зале воцарилась тишина. Только тяжелое дыхание Гарлана и тихий, едва слышный гул, исходящий от клинка. Меч был доволен.

Гарлан стоял, глядя на свои руки. Они не дрожали. Он чувствовал себя сильным, как в двадцать лет. Даже лучше.

Но тут его повело.

В затылке кольнуло — резко, холодно, будто кто-то приложил к мозгу кусок льда. Перед внутренним взором вспыхнула картинка: лицо бородатого мужчины, который смеется, хлопая Гарлана по плечу.

Вспышка погасла, оставив после себя серую дымку.

Гарлан тряхнул головой, отгоняя наваждение. Он посмотрел на раздробленную дверь, на коридор, ведущий вниз. Надо идти. Элина ждет.

Он сделал шаг и замер.

Нахмурившись, наемник почесал заросший щетиной подбородок.

— Странно, — пробормотал он в пустоту. — Я ведь спускался сюда не один. Со мной был... кто-то еще.

Он попытался нащупать имя в памяти. Оно вертелось на языке мгновение назад. Б... Бар? Брон?

Пустота.

Гарлан помнил, что человек был. Помнил, что тот погиб. Но ни имени, ни лица больше не существовало. Словно этот человек никогда не рождался.

— Должно быть, головой ударился, — буркнул Гарлан, загоняя тревогу поглубже. Он вытер черный клинок о шкуру убитой твари.

Меч хищно блеснул, отражая невидимый свет. Он был голоден, и первый кусок пришелся ему по вкусу.

Гарлан перешагнул через трупы и шагнул во тьму коридора.