Мечтая о розовых булочках

Людвиг был из тех, при взгляде на кого невольно думается: ну и вешалка. Нет, в самом деле, он был вешалкой для собственной одежды. А ещё шваброй. И сколько он не качал пресса, неуёмные пряди, цвета соломы, все продолжали и продолжали упрямо топорщиться.

Пресс после дневных самоистязаний, кстати, неуёмно ныл. А ещё отваливались руки, и что самое странное, нечто ещё.

Где-то там Людвиг слышал, что приседания плие помогают для этого дела, и это, несомненно, в определённой степени было правдой. Но не когда вскакиваешь как умный каждые двадцать минут и на весь офис кричишь, что «это прекрасное средство от сонливости, друзья!» О боги. Что, кстати, также не ложь: с таким звуком таймера точно не уснёшь.

Промучившись в таком режиме целый день и выйдя наконец из конторы на улицу, Людвиг почувствовал себя наконец живым. По его собственному мнению это был результат плодотворно проведённого дня. Хотя, конечно, в большей степени это было следствие дождя, который его умыл.

Приседания с широко расставленными ногами (носки строго по направлению сгибания коленей и до уровня, когда бёдра становятся параллельно полу) возымели своё волшебное действие: шёл Людвиг очень медленно. Сил придавали привкус петрушки, ну и, конечно, мечта.

Наконец-то! Наконец, он будет жить… с бимбо. А что? Что такого?! У всякого, между прочим, может быть мечта. У Айко вот, что полдня дремал напротив, нахлыст. Людвиг же хотел вот этого.

И нет, предосудительного в этом ничего не было: сам он старался соответствовать.

— Ловите его, ловите! Человека сносит!

— Здесь просто скользко.

И нет, платить за этакую «прихоть» Людвиг не собирался. Точнее, не намеривался «разово» платить, а как человек рачительный и умеющий считать, решил вложиться в рост. Долговременное, так сказать. Так, чтобы наверняка.

Как человек непосредственно работающий с цифрами, Людвиг довольно быстро сложил два бобра с форелью.

Задача. В месяц вы получаете жалованье в 3000. Минус налог, минус ссуда в 1278. 200 забирает квартплата. Столько же еда. И не стоит ещё забывать о подушке на случай износа одежды. Нужно приобрести бельё, канцелярию, хозяйственные и бытовые товары. Предметы первой необходимости, санитарию, лекарства, оплатить телефон. Чуть менее шести десятков стоит проездной.

Вопрос. Сколько палок можно кинуть в остаток?

Другое дело, если хозяйство изначально делилось надвое. Целый ряд пунктов сразу худел, а оставшиеся, взбодрившись, оседало в семье в виде упругих и округлых вложений.

Трамвай! Стараясь на ходу справиться с ветром, зонтом и собственными ногами, Людвиг не без труда утрамбовал себя в жёлто-белый вагон.

Эрика. Такое имя и такая… Эрика. Нет, природа наделила его давнюю подругу всем, что нужно было в семье. Под её булочками способны были обвалиться снежные шапки Цугшпитце и Хохваннера, на балконе можно было отплясывать кадриль, но… О боги.

Её волосы. Ещё на прошлой неделе, сразу после съёма первого его личного жилья (Ещё один шаг!) Людвиг проводил-таки даму в салон. «Причёска как на развороте», — сказал он. Всего полчаса прохлады в зале, а каков эффект!

И с этой потрясающей причёской, в халате, что по чуду божественному охватывал её холмы, Эрика стала… намывать полы. И напевала ещё при этом, как Элизабет Шварцкопф, раскачиваясь то вправо, то влево, словно эквилибристка. Нет, вид при этом открывался прекрасный. В общем-то, ради этого вида Людвиг и затеял всю эту ерунду со ссудой на брата, расплачиваться за которую придётся отнюдь не братской зарплатой, но не надо же при этом так решительно выжимать тряпку, боги!

И рукава не стоит-таки закатывать. Кружевные и с оборочкой, наподобие розовой рыболовной сетки.

Эрика не на русалку становилась похожа, а на майора Шварца. Ей только усов и трубки не хватало, чтобы отправить Людвига чистить рыбу к обеду.

Впрочем, вздор. Всё вздор. Очень скоро его урождённая Гербер выяснит все радости диеты, и сил у неё на подобные выкрутасы не останется.

Дальше пойдут упражнения, солярий, розовая (непременно цвета белёсой спелой вишни) помада, тени, и вот она — мечта в супермини.

А глаза у Эрики и так были голубые. Голубые и очень добрые. Всегда, когда она только не мыла полов и окон.

Нужно было как-то выбраться из вагона. Ещё накануне Людвиг сам организовывал переезд. Денег на мероприятие уже не оставалось, зато имелся племянник, у которого завалялся сильно помятый фургон. Юноша с уверенностью взял на себя всё. Он взял отгул.

Как человек разумный, как мыслящий индивид, Людвиг сообразил: всего лишь нужно чередовать работающие мышцы. «Да! Это ведь даже можно назвать тренировкой. Я ведь уже скоро собираюсь тренироваться, вот и начну» — подумал он. К сожалению, довольно скоро мышцы закончились, и началась спина.

Ещё вчера это казалось такой хорошей мыслью, а теперь проблемой было просто держаться за поручень.

«Её булочки».

Он выбрался из вагона.

Размышляя подобным образом, Людвиг и сам не заметил как, поддерживаемый розовыми мечтами, прорвался сквозь бурю, нашёл пока ещё незнакомое родное гнездо и, преодолевая боль (при широкой постановке ног, внезапно, мягкое место работает даже сильнее) поднялся на третий этаж.

Лампочка не горела. Не горела ни одна из четырёх на этой лестничной клетке. Впрочем, чего он ожидал за братскую ссуду.

Трясясь, и не от жгучей боли (словно сел на плиту), а от предвкушения, Людвиг вставил-таки ключ в замочную скважину. Провернул.

В нос тут же ударил сильный запах пыли и, как это ни странно, нафталина.

«К чему бы! — тут же прорвалась раздражённая мысль. И тут же: — Розовое масло всё перебьёт. От него как будто слоны даже чихают».

И действительно, импортное розовое масло чувствовалось. И это притом, что Людвиг завернул его в две упаковки, а после ещё и в плотный пакет. Захотелось чихнуть.

Выработанным за последние годы движением Людвиг — вытер ноги. В это же мгновение он сунул зонт под мышку и снял насквозь промокшую и напоминающую медузу шляпу.

Следующим движением — он закрыл дверь. Попробовал нащупать выключатель... Тот не нашёлся. Удивительное дело. Людвиг совершенно точно помнил, что ещё этим утром пресловутый класс 9 был на месте. Предыдущие хозяева так спешили съехать, что сменённый подрозетник остался стыдливо торчать. А теперь его не было. Ни выключателя, ни зелёного подрозетника. Только гладкая прохладная поверхность как будто бы со структурой дерева. И вообще, всё вокруг было как-то странно. Темно как в гробу, и даже тесно как будто.

«Я в шкафу», — после почти полуминутной интенсивной работы мысли заметил наконец юноша. Но ещё больше, нежели это открытие, Шварца потрясли звуки.

Скрипели пружины. Играла танцевальная музыка, и, стуча, «ходила» койка. Чахлая и с матрасом, которую Людвиг уже решил для себя заменить на розовый пуфик в форме сердца (и зеркало на потолке). Некто тяжело и басовито, очень «крепко» дышал.

— О да! Да! Это фантастика! — внезапно. С нескрываемым восхищеньем. И сразу: — Глубже! Глубже!

— А ну, отойди.

Это был другой голос. В смысле не тот, что сопел и восхищался. Хотя звучал он ничуть не менее внушающе. Людвиг с ходу мог сказать, что обладатель этого горла довольно много курит и не пренебрегает спиртными напитками.

Внизу живота протяжно заныло.

«Всё же не надо было столько приседать», — чахлая мысль.

— Горячая?

— Норма-ально.

— Глубже! Ещё! — знакомый голос… Его родной.

И возня.

Сердце стучало. Басовитые раскаты эхом били по пустому сознанию. И пот, казалось, пропитал даже старенькое пальто. Парень на всём экономил. Он не мог дышать.

— Вот так… Так хорошо-о, — приглушённый музыкой и скрипом девичий голос.

Этого Людвиг стерпеть уже не мог. Челюсти его сжались до придела, а колени, чуть подрагивая, свелись. Пальцы нащупали холодную ручку двери.

Внезапно скрип стих.

Пауза.

— Глотай-глотай, — насмешливо.

Шляпа упала. Тощие колени встретились, удерживая вдруг замершую, обмякшую фигуру. Что… это было? Шесть лет Людвиг дружил с Эрикой, встретив её однажды на книжной выставке-ярмарке. Он рыскал в поисках «Свода гражданского права», она же листала «Всё самое вкусное».

Мать Эрики тогда ещё лежала в больнице, и юная девушка хотела готовить ей домашнюю еду. «Больничная — это ужас, — твердила она. — Моя мама всегда, всегда очень хорошо готовила». Это продолжалось два года, пока фройляйн Гербер не стало лучше. Эрика словно летала. Они катались на лодке, и Людвиг работал не только руками. Её смех навсегда остался в его памяти. А после… всё кончилось. Людвиг был с Эрикой, когда спускали гроб. Он был с ней после, приходил каждый день. И они вместе заново учились жить. Эту жизнь.

Глаза округлившись бессмысленно уставились на полосу света, что отделяла одну дверцу шкафа от другой.

— Вот это булочки!

Локоть ударил так сильно, что, столкнувшись со стеной коридора, в безвкусный псевдоанглийский цветок, дверца отскочила обратно. Ударила по боку.

Дико крича и размахивая чёрным, длинным и сырым зонтом, Людвиг влетел в единственную плохо освещённую комнату. (А чего вы хотели за братскую-то ссуду!)

Немая сцена.

— Л-людвиг? — непонимающе. — Ты пришёл?.. А мы тут почти закончили. Такой дождь.

Вчера ещё юноша битый час изнемогая тащил по лестнице мамонта, в виде книжного шкафа, так что да, он мог и не дойти.

Людвиг замер. На него смотрели четверо. Загорелый мужчина с очень волосатыми руками, такой же грудью и настолько большим… животом, что скажи он: «Я только что съел вепря с вертелом», — влетевший поверил бы.

Он ел парящие вареники, подпирая локтем старое радио.

Ещё двое — по всему запихивавшие в нишу от шкафа кровать. Эрика же стояла в стороне. Рукава её розового халата были закатаны, а весь перед (О боже! Только не снова!) был в белой муке.

— Людвиг, это грузчики из мясной лавки «Хайда», что на углу. Удачно ведь я придумала?.. И совсем недорого.

Тишина. На парня с чёрным, длинным зонтом смотрели голубые, чистые и совершенно не понимающие глаза.

Людвиг стоял. С подозрением он смотрел на белёсые, матовые в тусклом свете лампочки разводы. На грузчиков. Один из них, низкий и с совершенно круглою головой, по всей видимости, страдал одышкой. У другого имелась расстёгнутая ширинка.

Эрика сжимала тряпку. И костяшки пальцев её были белы точно снег.

— Людвиг… Ты как будто призрака увидел.

Действуя неожиданно решительно, он пересёк ставшую не такой и маленькой после перестановки комнату.

— Я хотела сделать сюрприз — мы почти всё перенесли!

Он сдёрнул верхнюю коробку с нижней. Порылся, отшвыривая всё подряд, пока не достал прочный свёрток. Разорвав пакет, дважды тщательно перевязанный, Людвиг достал из одной упаковки другую, из неё достал импортное розовое масло и... И, приоткрыв раму, выбросил дорогой флакон против строгого ветра.

Людвиг знал, что пожалеет об этом. Под окном был бетон. И юноша успел услышать, как разбилось стекло, прежде чем закрыть.

Следующим его действием был поиск саквояжа. Тот нашёлся в районе книжного шкафа. Подобрав комбинацию на кодовом замке, Людвиг едва не по локоть сунул руку в едва заметный карман изнутри и сбоку. Какая-то мелочь и давно позабытая купюра не последнего номинала. Вот.

Выудив небольшой сборник стихов иностранного поэта Бальмонта, карманный вариант, Людвиг открыл его по закладке на 78 странице.

Там оказалось стихотворение иностранного поэта Бальмонта «Я буду ждать тебя мучительно…» и кольцо в долго и нудно протачиваемой ночами прорези.

Эрика раскраснелась. Волосы в её модной причёске совершенно растрепались, сделав прекрасную головку похожей на воронье гнездо.

Людвиг замер. А потом неожиданно для себя улыбнулся. Он вдруг вспомнил: именно такой она стояла у книжной ярмарки — с выбившейся прядью, пахнущей ванилью и чернилами.

«Такой она и была. На ярмарке».

— Эрика фон Гербер, ты выйдешь за меня?

Грузчик с отдышкой перестал дышать.

Рука рыжего Хайда замерла в дюйме от вазочки со свежими пирожками. Чуть желтоватые и прищуренные его глаза переползли с желтоватого презренного металла на девушку.

Эрика замерла в белых пятнах. Она, не понимая, смотрела то на кольцо. А то на бледное и тощее лицо промокшего парня. Пальцы её судорожно стиснули мокрую тряпку.

В больших и открытых, совершенно голубых глазах, внезапно, появились слёзы. Она вскрикнула.

— Говори же! — рявкнул один из грузчиков. Она охнула.

— Ну, — подсказал другой.

— Д-да! — с надрывом.

Медленный выдох.

«Нужно будет переклеить обои… — подумал он. — И найти место для детской крова…»

Но прежде чем мысль завершилась, сочные и большие от природы булочки повалили Людвига.