Медальон

1. Зов прошлого

Секонд-хенд «Старая Нора» пах пылью, нафталином и чужими жизнями. Анна бродила между стеллажами, вороша груды потрепанных пальто, чувствуя себя мародером на руинах чужих судеб. Ей отчаянно нужен был рюкзак - большой, удобный, с кучей карманов, чтобы разложить по полочкам не только вещи, но и свою жизнь, которая в последнее время трещала по швам.

И он висел в углу, на кривой вешалке, словно ждал. Кожаный, темно-коричневый, с потертостями на лямках и десятком разномастных карманов. Он был идеальным. Продавщица, женщина с лицом высохшего пергамента, взяла с нее смехотворно мало, ее пальцы на мгновение коснулись запястья Анны, и та почувствовала ее ледяное прикосновение.

Дома, перебирая покупку, Анна нащупала под подкладкой главного отделения еще один шов, почти невидимый. Потайной карман. Внутри что-то мелкое и твердое упруго упиралось в палец. Это был медальон. Старинный, серебряный, на такой же старой цепочке, покрытый сложной вязью символов, которые вызывали странную тревогу. Крышка была наглухо закрыта. Анна пыталась поддеть ее ногтем, монеткой, но все было тщетно. Боясь повредить изящную вещицу, она сдалась. Медальон был прекрасен в своем мрачном великолепии. Цепочка холодной змейкой обвила ее шею, а металл после чистки сиял благородным блеском

В ту же ночь пропал кот Маркиз. Рыжий толстяк, ленивый домосед, никогда не выходивший дальше кухни. Анна обыскала всю квартиру, потом подъезд, двор. Сердце сжималось от паники. На третий день жалобное мяуканье донеслось из-за двери. Маркиз сидел на полу, целый и невредимый, но его шерсть стояла дыбом, а зрачки расширены. Он вжался в косяк, когда Анна попыталась взять его на руки, и, пронзительно вереща, рванул обратно в подъезд. Больше она его не видела. Соседка снизу, встретив Анну в лифте, поморщилась: «Детка, от тебя холодом веет, как из склепа».

На следующей неделе пришло официальное письмо из университета. Ее фамилия значилась в списке участников археологической экспедиции в Шотландию, для раскопок в замке Дунбрах, известном лишь тем, что был стерт с лица земли во время Войн кланов и с тех пор считался проклятым местом.

Анна пошла выяснять. Секретарь деканата, милая девушка Лиза, смотрела на нее с искренним изумлением.
- Ты сама приносила заявление, Симоненко. Все оформлено. Ты даже подписала контракт. Смотри.
Она протянула лист. Подпись внизу была ее - до последнего завитка. Но Анна ничего не помнила. Ей стало дурно.

Отказаться было невозможно. Пункт о штрафе за односторонний разрыв контракта был написан четко, а сумма заставляла похолодеть. Поездка была неизбежна, как осенний ливень за окном.

Замок Дунбрах представлял собой мрачные, полуразрушенные руины, впившиеся в скалу над свинцовым морем. Первый же порыв ветра, встретивший группу у ворот, пролезал под одежду ледяными пальцами. Анну охватило чувство дежавю. Она знала каждый треснувший камень мостовой, каждый изгиб узкой винтовой лестницы, ведущей в башню. Она знала, что за поворотом будет ниша с обвалившейся фреской, и она там была.

Раскопки в подвале были самой жуткой частью работы. Воздух был густым и спертым, пах сырой землей и тлением. Фонари выхватывали из тьмы низкие своды, поросшие плесенью. И здесь ее ноги сами понесли ее вглубь, к глухой стене, заваленной камнями. Сердце колотилось где-то в горле. Она стала отбрасывать камни, не понимая, что делает. Под ними оказалась небольшая ниша. Внутри, на истлевшей бархатной подложке, черной от времени, лежал один-единственный предмет - маленький ключик, странной, витой формы.

Холод медальона на ее груди вдруг стал обжигающим. Руки сами потянулись к нему. Сердце бешено колотилось. Ключ вошел в замочную скважину, скрытую в орнаменте, идеально. Раздался тихий, но четкий щелчок.

Крышка отскочила. Внутри, на крошечной миниатюре, была изображена девушка. Невероятной, ледяной красоты. Темные волосы, бледная кожа и глаза такого ярко-синего цвета, что казалось, они светятся изнутри. Они смотрели прямо на Анну. В них была бездна веков, тоска и ненасытный голод.

И Анна поняла всё. Покупку рюкзака. Бегство кота, который почуял чужое. Поддельное заявление. Все это вело сюда. В эту ловушку. Она попыталась швырнуть медальон прочь, но ее пальцы не слушались. Она пыталась отвести взгляд от этих синих омутов, но было поздно. Миниатюра словно ожила. Взгляд девушки стал гипнотическим вихрем, который начал вытягивать из Анны все. Тепло, воспоминания, чувства, саму ее суть. Она чувствовала, как ее душа, словно шелковая лента, вытягивается из тела и втягивается в маленький портрет.

Одновременно из медальона стало изливаться что-то холодное, темное и древнее. Это нечто входило в нее, заполняло опустевшую плоть. Звук собственного крика застрял у Анны в горле, который ей уже не принадлежал. Она отступила, вернее, ее отбросило в угол собственного сознания, ставшего тесной темной камерой. Она смотрела чужими глазами. Ее тело - нет, ЕЕ тело - выпрямилось. Плечи расправились, движения стали плавными, царственными. Оно подняло руку, рассмотрело ее с любопытством, сжало и разжало кулак. Потом дотронулось до щеки, провело по губам. На лице, ее лице, расцвела улыбка. Холодная, торжествующая, прекрасная и бесконечно чужая.

- Свобода, - прошептал ее голос, но интонации были иными, певучими и протяжными. - Наконец-то.

Новая Анна захлопнула медальон. Щелчок прозвучал как удар молотка по гробу. Теперь Анна была там, внутри. В тесном, душном пространстве, запертая на крошечном портрете. Она билась о стенки своей темницы, беззвучно крича, но ее никто не мог услышать. Её душа была в ловушке, обреченной смотреть в одну точку маленькую замочную скважину на крышке медальона. Она видела, как ее руки - руки той, другой - подняли фонарь и Та, другая пошла к выходу. Навстречу жизни, солнцу, воздуху. Всему, что было отнято у нее.

И тут ее накрыло. Не понимание, не ужас - а всесокрушающая, абсолютная волна отчаяния. Оно поднялось из самой глубины того, что еще оставалось от ее «я», и застыло ледяной глыбой в горле, которого у нее больше не было. Оно сдавило ее со всех сторон, не оставляя ни пяди пространства для надежды. Это был не крик, а беззвучный визг души, осознавшей вечность заточения.

Никогда.
Это слово раскалилось докрасна и вжалось ей в сознание.
Никогда она не почувствует солнце на коже.
Никогда не услышит шум дождя.
Никогда не обнимет другого человека.

Ее существование свелось к крошечной сфере немого ужаса. Она была заперта в самом сердце бесконечного «Никогда», и та, что носила ее лицо, ее улыбку, ее жизнь, была тюремщиком у этой двери. Та, другая знала. Знала, ЧТО внутри, и никогда, НИКОГДА не повернет ключ. Для нее, той, другой этот медальон был клеткой, в которую она сама когда-то была заточена, и она с радостью оставила свою тюрьму позади, сменив ее на украденный мир.

Безнадежность была ядом, разъедающим последние остатки чего-то светлого. Не было будущего. Не было прошлого - оно было украдено и переписано. Была только бесконечная, растянувшаяся в вечность, пытка - осознание каждой секунды этого небытия. И следующей. И следующей.

И тогда на смену первому, оглушительному визгу отчаяния пришла Тишина. Не та тишина, что бывает в библиотеке, а полная, всепоглощающая, тишина, в которой тонет все. В которой уже утонуло все, что было Анной. Она стала ее единственной спутницей, ее саваном и ее вечной, неминуемой казнью.

Другая сторона вечности.

Века. Они тянулись бесконечной вереницей в кромешной тьме и гнетущей тишине. Меня зовут Моргана. Некогда моя сила заставляла трепетать кланы Шотландии, но старая ведьма Элспет, моя тетка, позавидовала моей мощи. Она опасалась, что я превзойду ее. И потому заманила в ловушку, вырвала мою душу из тела и заточила ее в этой серебряной темнице, скрепив замок своими самыми крепкими чарами. Мое физическое тело умерло тогда, много веков назад, обратившись в прах в сырых подземельях Дунбраха.

Но душа колдуньи не умирает. Она тлела в этой темноте, питаясь ненавистью и жаждой свободы. Я стала призраком в украшении, рабом без тела. Я могла лишь слабо проецировать вовне ощущения - легкий холод, чувство тревоги, смутный зов. Я искала проводника. Того, кто будет достаточно чувствителен, чтобы услышать мой шёпот в подсознании, и достаточно слаб, чтобы не суметь мне противостоять.

Я звала десятилетиями. Столетиями. Мимо меня проносились чужие жизни, руки трогали медальон, но никто не был тем, кого я ждала. Одни были глухи к магии, другие чувствовали неладное и отшвыривали меня. Я почти погрузилась в безумие от безысходности.

Пока не ощутила ее. Анну. Ее энергия была чистой, яркой, полной потенциала, но без единого знания о том, как этим пламенем управлять. Она была идеальным проводником. Я направила на нее весь свой многовековой голод. Я нашептала ей мысль о необходимости нового рюкзака. Я отвела ее в тот затхлый секонд-хенд и заставила ее пальцы выбрать именно тот, в потайном кармане которого был спрятан медальон. Она даже не удивилась, найдя меня. Это была моя воля, а не ее удача.

Ее дом пах теплом и жизнью. Но там был свидетель. Проклятый кот. Эти твари всегда чувствуют потустороннее. Он шипел на меня, его шерсть вставала дыбом. Он видел мою истинную сущность сквозь чары. Он пытался предупредить ее, глупыш. Мне пришлось выгнать его, наслав на него такой ужас, что его животный инстинкт пересилил привязанность к хозяйке. Он сбежал, и слава Богам, что не вернулся.

План был в действии. Теперь нужно было вернуться к источнику моей силы, к месту, где меня предали. Ключ от медальона был спрятан в подземелье Дунбраха, и только там, на древней земле, пропитанной моей кровью и магией, я могла ослабить чары Элспет достаточно, чтобы попытаться освободиться. Во что бы то ни стало, нужно было отправить Анну в Дунбрах. Сквозь щель между мирами, сквозь серебряную щель медальона, я просачивалась в ткань ее действительности. Мне нужны были сны и тени.

Я ловила дремлющее сознание декана - уставшее, обремененное рутиной. В его сны, подобно чернильной капле в воду, я вплела образ: яркую, заинтересованную студентку Анну, рвущуюся в экспедицию. Я вышила эту картинку так искусно, что, проснувшись, он был абсолютно уверен, что это его собственная, гениальная идея - включить ее в список. Его рука выводила ее фамилию на бумаге, а моя воля заставила его видеть лишь благосклонность судьбы, пославшей ему такого мотивированного практиканта.

С ней было проще. В пелену ее сна я вбросила семя - навязчивую мысль, что она уже все подписала, что все решено, что это ее собственный, хоть и слегка забытый выбор. А утром, когда ее пальцы машинально листали почту, я лишь подтолкнула ее взгляд скользнуть по строчкам договора, не задерживаясь. Ее разум, уже обработанный, услужливо подсказал: «Ты же помнишь, да?» И она, смутно беспокоясь, соглашалась - ведь и правда, кажется, помнила что-то такое. Ее собственная рука, ведомая моей инерцией, могла бы сама вывести подпись на чистом листе - настолько крепко было внушение. Она пыталась сопротивляться, ее душа инстинктивно чувствовала ловушку, но что могла поделать ее воля против моей, отточенной веками в заточении? Штраф был лишь еще одной цепью, приковавшей ее к моей цели.

И вот он, Дунбрах. Камни помнили мои шаги. Воздух трепетал от моей вернувшейся силы. Когда мы спустились в подвал, я вела ее тело, как марионетку. Она шла, думая, что это ее собственные ноги несут ее к разгадке. И вот ключ. Мой ключ. Он блестел в луче ее фонаря, как обещание. Ее пальцы, уже наполовину подвластные мне, схватили его. Я чувствовала, как дрожит ее душа, как бьется в панике ее сердце. Слабое, беспомощное. Всего лишь свеча на ветру. Щелчок замка прозвучал для меня симфонией. Крышка отскочила. И я ринулась наружу. Ветер свободы! Ощущение плоти! Холодный воздух подвала, который для нее был предвестником конца, для меня был нектаром жизни.

Я вытягивала свою сущность, свою душу, как черный дым, и вливалась в ее разум, вытесняя ее хрупкое сознание. Она пыталась бороться, жалкая искорка, но я - ураган. Я смыла ее прочь, заперев в той самой темнице, из которой только что вырвалась. Ее тихий, беспомощный крик был последним звуком ее свободы. Я расправила свои плечи. Подняла свои руки. Я улыбнулась. Это было мое лицо теперь. Молодое, сильное, живое.

Я захлопнула медальон. Ее крики больше не были слышны. Теперь она там. В вечной тишине. Она не ведьма. У нее нет сил, чтобы наслать видение, прошептать обещание в сознание прохожего или найти другой ключ. Ее душа не обладает силой, чтобы противостоять моим чарам. Она просто… там. Пока металл не рассыплется в прах, а вселенная не остынет.

Я вышла на поверхность, к удивленным лицам экспедиции.
- Все в порядке? - спросил кто-то. - Ты так побледнела там внизу.

Я сделала глубокий вдох, вдыхая запах свободы и ее украденной жизни.
- Теперь идеально, - сказала я своим новым, молодым голосом. - Все просто идеально.

И никто не увидел торжествующей улыбки на моем лице. Улыбки, которой я ждала больше пятисот лет.

Искупление.

Жизнь текла своим чередом. Моргана, вкусившая сполна сладость свободы после веков заточения, поначалу наслаждалась каждой мелочью: вкусом пищи, теплом солнечных лучей на коже, простой радостью движения. Она с жадностью впитывала современный мир, учась пользоваться его технологиями, посещая места, о которых в ее эпоху можно было только мечтать. Но в тишине ночей, когда в квартире стояла благоговейная тишина, ее начинал глодать червь сомнения. Холодок медальона, который она, не в силах выбросить, хранила в шкатулке, словно напоминал о дорогой цене за ее освобождения. Она не была злой. Жесткой - да, отчаянной - несомненно, но не злой по своей природе. Эхо отчаяния Анны, того самого, что вырвалось в последний миг перед заточением, тихим звоном стояло в воздухе ее нового дома. Моргана начала ловить себя на том, что смотрит в зеркало и видит тень чужой тоски.

Сначала это было едва уловимое ощущение, похожее на сквозняк в давно закрытой комнате. Моргана, чье сердце веками выстукивало лишь один ритм - «свобода, месть, выживание» - вдруг начала слышать другой, тихий и навязчивый. Это был отзвук того самого, последнего, беззвучного крика Анны. Он не звучал в ушах - он шептал внутри, напоминая, что ее радость куплена ценой чьего-то бесконечного отчаяния.

Жалость. Для Морганы это слово было синонимом слабости. Но то, что она начала чувствовать, не было слабым. Это была гнетущая, тяжелая, как свинец, уверенность в совершённом зле. Она не раскаивалась в своем побеге - мысль вернуться в медальон повергала ее в ледяной ужас. Но она больше не могла наслаждаться украденной жизнью, зная, что прямо здесь, в нескольких шагах, в шкатулке из черного дерева, томится та, чье место она заняла.

Идея найти Анне новое тело родилась не из доброты, а из желания заглушить этот внутренний диссонанс, стереть кровавое пятно со своей совести. Но даже здесь ее древняя, колдовская сущность восстала против простого решения. Взять первую попавшуюся девушку? Обездолить еще одну ни в чем не повинную, вырвав ее душу и обрекая на небытие? Это было бы чудовищно. Это сделало бы ее не лучше Элспет, ее тюремщицы. Нет, это было неприемлемо. Нет, то, что она сделает не будет новым преступлением. Это должно быть… милосердием. Странным, извращенным, но милосердием.

И Моргана начала поиски. Она рыскала по больницам, интернатам, изучала истории болезней, словно охотник, выслеживающий добычу. Она искала девушку, красивую и здоровую физически, но чья сущность уже покинула этот мир, не умирая, чей разум ушел глубоко внутрь себя, создав свой собственный недоступный другим мир.

Моргана представляла себе эту душу - не погибшую, но заблудившуюся. И для такой души медальон мог бы стать не тюрьмой, а… продолжением ее внутреннего путешествия. Еще одним замком в воздухе, еще одним садом в мире грез. Темницей, которая не будет ощущаться темницей, потому что ее сознание уже давно заключило само себя в куда более прочные, но невидимые стены.

И было еще одно условие: отсутствие привязанностей. Никаких любящих родителей, тоскующих друзей, сестер или братьев. Никого, чья любовь могла бы мощным якорем удерживать душу в реальном мире. Нужна была одинокая душа, уже почти оторвавшаяся от берегов нашего мира, чье исчезновение не оставило бы после себя ничего, кроме тихого, давно ожидаемого вздоха облегчения. Каждый раз, просматривая очередную медицинскую карту или видя в интернате пустые, прекрасные глаза, Моргана задавала себе один и тот же вопрос: «Будет ли ей там лучше? Или, по крайней мере, не хуже?». Она искала не жертву, а приют для изгнанницы. И это чувство ответственности, эта необходимость не стать палачом была для нее новой, мучительной и по-своему очищающей.

Ее звали Лилия. Моргана нашла ее в захолустной клинике, прекрасную и молчаливую, с глазами цвета неба, в которых не было даже проблеска мысли или чувства. Ее родители погибли, дальние родственники давно махнули рукой, а друзья забыли. Она жила в грёзах своего сознания, и, судя по легкой улыбке на ее лице, ее грёзы были прекрасны.

Моргана, используя магию и поддельные документы, представилась ее дальней, внезапно объявившейся родственницей. Она стала ее опекуном и забрала Лилию к себе - в ту самую квартиру, что когда-то принадлежала Анне. Ритуал был тихим, без свечей и заклинаний, произнесенных вслух. Моргана взяла медальон в одну руку, а ладонь другой положила на лоб спящей Лилии. Она ощутила безмятежную, глубокую тишину ее сознания - тот самый прекрасный и недоступный дворец разума, где душа Лилии пребывала в добровольном изгнании.

Мысленно Моргана создала мост. С одной его стороны - холодная, давящая пустота медальона, где металась в отчаянии душа Анны. С другой - теплый, светлый разум Лилии. Она не вытягивала души силой, а предложила им обмен. Она распахнула врата обоих темниц одновременно.

Душа Анны, изголодавшаяся по хоть какому-то ощущению, кроме пустоты, устремилась по тоннелю света, как утопающий - к воздуху. А навстречу ей, словно подхваченная встречным течением, понеслась душа Лилии. Она не сопротивлялась. Для нее это не было бегством из рая - ее мир был везде, где пребывало ее сознание. Темнота медальона была для нее просто еще одной комнатой в бесконечном дворце ее разума, новым, тихим и безопасным залом.

Обмен совершился мгновенно. Медальон на мгновение дрогнул в руке Морганы, наполнившись новым, безмятежным содержимым. А глаза Лилии открылись. Но это были уже не глаза отсутствующей девушки. В них плескалась жизнь, растерянность, удивление и боль от долгого заточения. В них была только Анна. помнящая каждый ужасный миг в серебряной темнице.

- Анна? - тихо позвала Моргана.

Девушка на кровати медленно повернула голову. Ее взгляд был ясным - Я… на воле? - ее голос был хриплым от долгого молчания и слез, которые не могли литься в небытии. - Это… не сон?

Она была той же Анной, что была заточена в подвале Дунбраха. Ее душа заняла опустевший храм. Но храм этот был иным. Мозг, годами живший в своем ритме, тело, отвыкшее от сильных эмоций - все это накладывало отпечаток. Ее реакции были замедленными, движения осторожными, будто она боялась разбить хрупкую реальность вокруг себя. Иногда ее взгляд становился отрешенным - это тело по привычке пыталось вернуться в прежнее состояние покоя, но натыкалось на бурлящее сознание Анны, которая яростно цеплялась за вновь обретеннуюсвободу.

Анна смотрела на Моргану (в своем теле) с целой бурей чувств: с болью от воспоминаний, с ужасом перед той, что была способна на такое, с благодарностью за освобождение. Но не было ненависти. Было понимание цены, которую заплатили обе. Между ними возникла странная, почти мистическая связь. Их дружба была тихой и глубокой, как лесное озеро. Они понимали друг друга без слов, обе - призраки в чужих мирах, нашедшие неожиданное пристанище друг в друге. Они сидели вечерами на кухне, пили чай, и Моргана рассказывала истории о Шотландии, которую помнила она, а ее подруга слушала, и в воображении возникали то замки XV века, то фантастические сады, по которым она гуляла в своем одиночестве. Это была не та жизнь, о которой мечтала когда-то Анна. Но для обеих - ведьмы и ее странной подруги - это была единственная возможность просто жить.