Медиум из второго подъезда

— Сашок…

Кто-то настойчиво и устало повторял его имя раз за разом. Саня накрыл голову одеялом и опять отправился к Морфею в тёплые объятья — утром надо было рано вставать.

— Сашок, Саня, — в голосе послышались отчаянный нотки, заставляя перевернуться набок и узнать, кому он понадобился ночью. Саня прищурился, силясь разглядеть туманное нечто с правой стороны кровати. Именно оттуда, со стороны окна, доносился негромкий старческий шёпот.

— Дядя Игорь, — выдохнул он, узнав в полупрозрачной фигуре старика из соседней квартиры, — ты, получается, всё?

— Да не знаю, — ночной визитёр пригладил ладонью растрёпанные волосы. — Лежал, лежал, а потом раз — и в воздухе очутился. Не понял, что такое… И нутро больше не болит… И вообще…

Дядя Игорь переместился ближе к подоконнику и сгорбился ещё больше. Он всегда был таким, невысоким, щуплым и сутулым — как будто в определённый момент жизни законсервировался и больше не менялся. Разве что морщин прибавилось, и волосы из тёмных стали седыми. Года два он практически не выходил на улицу, а месяц назад всезнающая старшая по дому доложила, что доживал старик последние деньки — уже с кровати вставать перестал и есть толком.

Не то чтобы Саня переживал или тому подобное, но увидеть с детства знакомого человека в виде бесплотного духа было… странно. Пусть не в первый раз, но всё так же неуютно становилось у него на душе: как будто очередной перешедший за грань человек приближал его собственную встречу с неизвестным и неизбежным, заставлял думать о мимолётности жизни, и показывал, как быстро существование может смениться небытием.

Вот, к примеру, был дядя Игорь. Был, да весь вышел. А ведь когда-то он тоже дышал полной грудью, улыбался проходившим мимо девушкам и смотрел в будущее с надеждой… А теперь что? Всё по Есенину. Прошло, как с белых яблонь дым, и сам он сделался дымом, который ещё трое суток побродит по знакомым местам, истаивая с каждым днём, а затем и вовсе канет в Лету — или куда там отправлялись души после гибели физической оболочки…

— Ну, нормально, — Саня осторожно свесил ноги вниз, чтобы шевелениями не разбудить жену, — пойдём, поговорим, что ли…

Где можно было уединиться ночью, чтобы не вызвать подозрений? Он щёлкнул выключателем, запер дверь и водрузился на белый трон совмещённого санузла. Кто порукастее и посвободнее, давно уже разделили крошечное пространство на полноценные туалет и ванную, оттяпав кусок от коридора, а у Сани то отпуск срывался в последний момент, то поясницу прихватывало, то Катькина мать приезжала с визитом… В общем, стоял их храм чистоты в первозданном виде с того самого момента, как в 1973 году дед получил от завода квартиру за стахановский труд — на благо Родины и собственной семьи. Нет, ремонт делали, конечно, но глобальных изменений с перепланировкой не наблюдалось.

— Отмучился, значит… Анна Фёдоровна говорила, что из дому не выходишь. Ну, оно теперь по-другому будет, не как здесь было…

— А как?

От одинаковых вопросов, которые задавали ему с завидной регулярностью, веяло неуверенностью и страхом. Ладно, когда из тела по несчастливой случайности вылетал тот, кто мог бы ещё жить и жить — тут всё понятно. Но в исполнении стариков, которые по возрасту давно приблизились к черте и вроде бы должны были сами понимать, что к чему, подобные фразы выглядели по-детски наивными. Жалко было, конечно, но что поделать… Саня ничем помочь не мог. Разве что поддержать разговор в меру своих скудных способностей к коммуникации.

Ну не был у него язык подвешен, как у журналистов или политиков, которые могли болтать без умолку на любые темы. Ему каждый раз приходилось напрягаться, чтобы найти нужные слова. Раз уж небеса — или кто там заведовал раздачей способностей — возложили на него эту миссию, следовало выполнять её без отлынивания.

— Да кто его знает, — он потёр влажную от выступившего пота лысину, — мне не докладывали. Никто ещё не возвращался, чтобы рассказать. Приходи, если получится, я послушаю и другим передам.

Дядя Игорь сморщился ещё больше, сделавшись похожим на смятый пакет из пакета с пакетами, и ткнул пальцем в рулон туалетной бумаги, притулившийся на стиральной машине рядом с порошком, отбеливателем и ещё бог весть какими средствами. С места сдвинуть не смог и теперь с интересом рассматривал собственную ладонь с такими же, как при жизни, искривлёнными артритом пальцами.

— А чего это, — выдал наконец он, сложив в уме два и два, — я умер, что ли?

— А ты не помнишь, как сюда попал? Двери-то заперты…

— Ну, получается, что да. Через стену прошёл. Ты же во втором подъезде живёшь, а я в третьем. Ну дела…

Саня хмыкнул согласно и вздохнул — чтобы приободрить и выразить поддержку. Кого живого он бы обнял или по плечу похлопал, а вот с духами — или душами — можно было только разговаривать. По первости он пробовал прикоснуться, но пальцы проходили туманный образ насквозь, не чувствуя сопротивления. На то он и бесплотный дух, чтобы в материальном мире не ощущаться физически.

— А… а обратно как же? — дядя Игорь смотрел заискивающе, будто Саня сейчас не на крышке унитаза сидел, а как минимум в кресле руководителя, и готов был дать ответ на любой вопрос об устройстве Мироздания.

Но Саня не мог. Он не знал. И даже чтение эзотерической литературы не приблизило его к пониманию, потому что каждое учение отличалось от остальных таких же теорий и в единую систему координат встраиваться не желало.

— Хочешь обратно?

— Так не знаю… Там вроде всё ясно было, а тут полная неизвестность.

— Ну, попробуй, — Саня пожал плечами, — я вряд ли смогу помочь.

Почему-то люди, узнав, что он работал в бригаде скорой помощи, совершенно искренне считали, что Саня должен был разбираться во всём, начиная от причины головной боли и заканчивая способами вывести из запоя с помощью народных средств. И даже то, что водители к медицине имели примерно такое же отношение, как осветители к балету, их не останавливало. Думали, наверное, что знания от человека к человеку передавались эмпирическим путём, по принципу сообщающихся сосудов — достаточно лишь постоять рядом, и ты в дамках.

Дядя Игорь исчез за дверью, а Саня встал и умылся холодной водой. Всякий раз, когда приходилось сталкиваться с умершими, он испытывал что-то вроде мандража перед экзаменом, когда в животе холодело, ноги становились ватными, а ладони — потными. Его давно уже не пугала встреча с потусторонним, а вот вероятность быть раскрытым кем-нибудь из живых заставляла нервничать и тщательно контролировать поведение, чтобы никто ничего не заподозрил.

Потому что, как он успел убедиться за прошедший год, никто, кроме него, таким даром не обладал. Саня тоже феерии чувств не испытывал, но всем своим флегматичным нутром постарался убедить себя в простом постулате: если звёзды зажигали, значит, это было кому-то и зачем-то нужно. Знать бы только, зачем именно…