Медовая ловушка

Я познакомился с ней в баре отеля «Ритц» на набережной Ниццы. Был тёплый майский вечер, за окном шелестел дождь, смешиваясь с шумом прибоя, а она сидела у стойки и лениво помешивала трубочкой «Маргариту». Она представилась Алисой. Какая разница, как её звали на самом деле?

Первое, что бросалось в глаза — это глаза. Большие, васильковые, они смотрели с такой искренней грустью, что хотелось немедленно узнать, кто посмел её обидеть, и наказать обидчика. Я заказал ей ещё один коктейль. Через час она уже смеялась моим шуткам, а её рука доверчиво касалась моего рукава. Она сказала, что она искусствовед, приехала на выходные из Парижа, чтобы посмотреть на частную коллекцию импрессионистов в замке какого-то графа.

Сам я был здесь по заданию Центра, ждал связника с микроплёнкой. Но Алиса заставила меня об этом забыть. Забавно, как быстро мозг профессионала находит оправдания своим слабостям. Расслабься, сказал я себе. Это просто удачный вечер.

Следующие три дня были сказкой. Мы гуляли по променаду, ели мороженое, целовались на мосту, где влюблённые вешают замки. Она называла меня «сладким мальчиком», расспрашивала о жизни. Я врал красиво: говорил, что я торговый представитель, много езжу, душа компании, но на самом деле — ужасно одинок. Она слушала, склонив голову набок, и в её васильковых глазах блестели слёзы сочувствия. Как же я хотел, чтобы это было правдой!

На четвёртый день, после того как я узнал, что связник провален, и мне нужно срочно уходить, она предложила романтический сюрприз.

— Поехали за город, — прошептала она мне на ухо, обжигая дыханием. — Я сняла маленький домик в горах, над морем. Только ты и я.

Я согласился сразу. Это был идеальный способ залечь на дно и одновременно побыть с ней. Мы выехали ночью. За рулём был её «дальний родственник», молчаливый тип с бритой головой, который не проронил ни слова. Алиса всю дорогу спала у меня на плече. Я гладил её по волосам и чувствовал себя не разведчиком, а просто счастливым идиотом.

Машина петляла по серпантину, фары выхватывали из темноты мокрые скалы и корявые оливковые деревья. Потом асфальт кончился, началась грунтовка, и мы остановились. Я вышел из машины, ожидая увидеть уютный домик с камином, но вместо этого увидел только поле и сырой, холодный воздух, пахнущий травой и чем-то приторно-сладким.

— Алиса? — позвал я, оборачиваясь.

Удар в затылок был настолько сильным, что я даже не почувствовал боли. Просто вспышка и тьма.

Я пришел в себя по частям. Сначала — боль: черепная коробка превратилась в переполненный стакан, готовый лопнуть от малейшего движения. Потом — осязание: липкая лента на запястьях, холод дерева. И только потом — запах. Он накрыл меня волной, густой и плотной, как патока: запах старого дерева, человеческого пота и чего-то приторно-сладкого, отчего желудок скрутило спазмом, а горло сжалось, будто в предчувствии рвоты.

Я попытался пошевелиться и понял, что не могу. Мои руки были намертво примотаны скотчем к деревянным подлокотникам грубо сколоченного кресла. Ноги — к ножкам. Я был в сарае. Сквозь щели в стенах пробивался серый утренний свет, рисуя полосы на земляном полу.

— Очнулся, сладенький, — раздался грубый голос.

Передо мной стоял тот самый бритый водила. В руках он держал большое помойное ведро, из которого торчала малярная кисть. Рядом с ним, прислонившись плечом к косяку, стояла Алиса. Моя Алиса. Она курила тонкую сигарету и смотрела на меня безо всякого выражения.

— Зачем? — спросил я. Горло болело, голос был хриплым. — Кто ты?

— Я? — Алиса улыбнулась, но улыбка вышла злой. — Я твоя медовая ловушка, милый. Ты думал, что я — сладкая девочка, которая поведёт тебя в постель, а потом — шантаж? Компромат? Это для младенцев.

Она кивнула бритому. Тот подошёл ко мне. Ведро приблизилось, и меня вырвало. В нос ударил не просто запах — это была физическая атака. Запах перебродившего мёда, воска, гнили и смерти.

— Мёд? — прохрипел я, когда спазмы отпустили. — Это шутка такая?

— Шутка, — хмыкнул бритый. Он макнул кисть в ведро и, не церемонясь, начал мазать меня. Липкая, густая жижа потекла по лицу, затекла за ворот рубашки, покрыла руки. Мёд был старым, засахарившимся, с комками и мелким мусором.

Алиса бросила окурок на пол, раздавила его носком туфельки и подошла ближе. Она наклонилась ко мне, и я увидел в её глазах что-то похожее на азарт.

— Знаешь, в чём твоя главная ошибка? — спросила она. — Ты думал, что медовая ловушка — это про бабу. Про то, что мужик ведётся на смазливую мордашку. А на самом деле это про тех, кто не может пролететь мимо сладкого.

Бритый закончил. Я был покрыт слоем мёда с головы до ног. Я дрожал — то ли от холода, то ли от ужаса.

— Теперь он и вправду «сладкий мальчик», — пошутил бритый.

— Хорош, — одобрила Алиса. — Пусть напоследок посидит, подумает о жизни. Тем более, пора кормить моих девочек.

Они вышли. Я услышал, как снаружи задвинули тяжёлый засов. Я остался один, обмазанный мёдом, в темноте и вони. Я дёргался, пытался освободиться, но скотч только сильнее врезался в кожу. «Девочки», — подумал я. — «Какие ещё девочки?»

Ответ пришёл через минуту.

Сначала я услышал гул. Тихий, на самой границе слышимости. Он нарастал, превращаясь в низкое, вибрирующее гудение, от которого, казалось, вибрировали стены сарая. Сквозь щели в стенах, через дырявую крышу, в сарай начали проникать они.

Огромные. Не чета тем безобидным мохнатым пчёлкам, что копошатся в цветах. Каждая была размером с большой палец, с хитиновым брюшком, переливающимся чёрным и оранжевым, и с парой злобных фасеточных глаз. Пчёлы. Гигантские африканские пчёлы-убийцы. Их вывели в каких-то секретных лабораториях и теперь использовали для «деликатных» миссий. Я слышал о них краем уха. Их нельзя было контролировать. Только натравить.

Гул стал оглушительным. Рой сгущался в воздухе, живое, пульсирующее облако. Первая пчела опустилась мне на щеку. Я зажмурился, чувствуя, как её крошечные лапки бегают по липкой от мёда коже. Потом вторая села на руку. Третья — на шею. Они не жалили. Пока. Они просто пировали, слизывая мёд. Но я чувствовал их нетерпение, их злость. Рой гудел всё громче, всё агрессивнее. Они делили меня, огромный, истекающий сладостью кусок плоти, и их терпение заканчивалось.

Последнее, что я увидел перед тем, как сойти с ума от ужаса — это огромный фасеточный глаз одной из «девочек», который смотрел мне прямо в душу, словно прицеливаясь. А потом мир превратился в сплошную, пронизывающую боль и оглушительный, победный гул миллионов крыльев.

Медовая ловушка захлопнулась.