Медведев книга 6. Противостояние

Я в очередной раз чертыхнулся с тем отчаянием, которое обычно приходит к человеку, который слишком поздно понял, что его уговорили на глупость. Если бы кто-то со стороны услышал мои мысли, он бы решил, что я участвую в спасательной операции, а не плетусь по лесу с рюкзаком, который тянет плечи к земле.

Морозов шагал рядом с такой довольной улыбкой, будто не устроил вылазку, а вел меня знакомиться с лучшими видами родного края. А самым главным было то, что рюкзак за его плечами сидел так легко, будто был набит не снаряжением, а пухом. Впрочем, зная воеводу, я вполне допускал, что он действительно не ощущал тяжести.

— Долго ещё? — просипел я, вытирая испарину со лба тыльной стороной ладони. Капли пота выступали мгновенно, как будто лес специально нагнетал духоту вокруг одного конкретного князя.

— Совсем немного осталось, — бодро отрапортовал Владимир Васильевич. И бодрость его была той самой, которая особенно раздражает у людей, не уставших вообще.

— За той елью будет поворот, и там до старого домика рукой подать, — продолжил он.

Я уныло посмотрел на ель. Она выглядела так, будто намеренно отодвинулась подальше. Впрочем, Морозов уверенно шагнул вперёд, и мне пришлось направится следом, мысленно напоминая себе, что я же сам согласился отправиться сюда.

Мне всё больше хотелось кинуть во Владимира чем-нибудь тяжёлым, желательно массивным и мягким одновременно, чтобы не нанести вреда, но при этом отвести душу. Всё потому, что эту его оптимистичную фразу про «рукой подать» я слышал уже в третий раз. Каждый раз он говорил это с тем же уверенным выражением лица, будто он искренне полагал, что нужная ель и поворот за ней появится вот-вот.

Но тропа только тянулась вперёд, становясь всё более однообразной, а нужный дом будто растворялся где-то в бесконечной череде елей и кустов, ни разу даже не намекнув на своё существование.

— Вы уверены, что обязательно было идти через лес? — спросил я, в который раз чувствуя, как лямки рюкзака впиваются в плечи. — И никак нельзя было туда подъехать?

Владимир Васильевич усмехнулся так, словно давно ждал этого вопроса. В его улыбке было что-то подозрительно довольное, как у человека, который заранее знает, что собеседник не обрадуется ответу.

— Мы не смогли бы проехать туда, куда нам следует попасть, — уверенно сообщил он, чуть замедлив шаг, будто давал мне насладиться этой мыслью.

Я мысленно выругался, но не сказал ни слова.

— К тому же, — продолжил воевода с непробиваемым спокойствием, — когда бы мы ещё так славно прогулялись?

Я обречённо взглянул на его спину, прямую, гордую, абсолютно невозмутимую, и понял, что «славной прогулкой» это считает один-единственный человек из нас двоих. И, к сожалению, он сейчас шёл впереди и задавал темп.

— Славно? — возмутился я так громко, что лес, кажется, на мгновение притих. И тут же едва не рухнул, споткнувшись о кочку, которая возникла передо мной с такой внезапностью, будто была подговорена лично Морозовым.

Воевода, конечно же, оказался рядом в ту же секунду. Словно заранее знал, где именно я свалюсь. Он легко ухватил меня за плечо, удерживая на ногах так, будто я был не взрослым мужчиной, а плохо воспитанным подростком.

— Осторожнее, княже, — произнёс он с едва заметной усмешкой. — А то познакомитесь с северской землицей особенно близко. И отмыть грязь получится только в ручье. А он студёный.

— Вы бы могли подогреть воду, — буркнул я, выпрямляясь и демонстративно стряхивая пылинки с рукава.

— Мог бы, — согласился Владимир Васильевич. А потом, уже себе под нос, добавил таким тоном, будто комментировал погоду: — Но не уверен, что стал бы это делать.

— Я всё слышал, — фыркнул я, покосившись на него исподлобья.

— Не сомневаюсь, — ответил воевода, будто ему это даже льстило.

Он обогнал меня, шагнув так уверенно и легко, словно шёл по паркету в бальном зале, а не по северскому лесу. Уже отдаляясь, он бросил через плечо:

— Не отставайте, Николай Арсеньевич. Шагайте бодрее, пока комарьё не проснулось. А то идти будет не так приятно.

Я только вздохнул и поспешил за ним, осознавая с горечью, что если это прогулка, то я искренне боюсь увидеть, что воевода называет испытанием.

— Мне и сейчас неприятно, — выдохнул я негромко, больше для порядка, чем в надежде на сочувствие.

Однако мое признание растворилось в воздухе. Лада, идущая следом, ничего не замечала. Или делала вид, что не замечает. Она двигалась так легко, что казалось, будто не касается земли вовсе. Каждое её движение было плавным, отточенным, словно она не шла по лесной тропе, а исполняла старинный танец, известный только северским дружинницам.

И я, как ни старался быть суровым князем, невольно любовался этой походкой каждый раз, когда поворачивал голову. В ней было что-то завораживающее: простота, уверенность, красота без фальши.

За Ладой шагал Гаврила. Лицо парня было напряжено, а уши чуть покраснели. Парень изо всех сил старался не пялиться на красивую девушку, но этот его героизм выглядел так трогательно, что я едва удерживал улыбку. Стоило Ладе чуть замедлить шаг или поправить ремень сумки — Гаврила моментально начинал задыхаться, будто воздух вокруг внезапно становился гуще.

Морозов заметил всё сразу. У него, кажется, глаз на такие вещи был наметан лучше любого разведчика. Он выразительно посмотрел на дружинницу, давая понять, что неплохо бы пожалеть столичного гостя и, быть может, ненадолго занять место в конце группы. Но Лада только лукаво, по-девичьи уверенно ухмыльнулась. И конечно же не согласилась замыкать наш строй.

Тем самым она с чистой совестью вынудила бедного Гаврилу шагать прямо за ней и, волей-неволей, смотреть ей в спину всю дорогу.

Парень покорно терпел и старательно притворялся, что ему всё равно, что перед ним ступает красивая девица. Но красные уши выдавали его хуже любого признания.

И я поймал себя на мысли, что если уж эта прогулка кому-то и доставляет удовольствие, то Ладе определённо.

— Долго ещё? — глухо спросил Дроздов. В голосе его звучала такая тоска, будто он уже внутренне попрощался с надеждой когда-нибудь добраться до цели.

— Избушка старой колдуньи находится где-то у подножья горы, — спокойно сообщила Лада.

— Где-то? — оживился парень, словно в этом слове услышал шанс на спасение или, наоборот, понимание, что судьба его окончательно оставила.

— На то она и колдовская, — пояснила девушка с ленивой улыбкой, — что не обязательно будет стоять там, где её видели в последний раз.

Она бросила через плечо хитрый взгляд, быстрый, почти незаметный, но Гаврила уловил его мгновенно и снова стыдливо потупился. Уши его вспыхнули таким румянцем, будто парень стоит у костра, а не шагает по лесу.

Я усмехнулся, отметив про себя, что бедняга окончательно попал под чары дружинницы, хотя Лада и не старалась казаться соблазнительной. Никаких притворных жестов, томных вздохов или игривых взглядов. Лишь уверенная походка, лёгкая улыбка и природное северское спокойствие.

Но смотрелась она и вправду ладно. И Гаврила был уже потерян. И Лада, похоже, знала об этом лучше всех.

Воевода скрылся за указанной елью, растворившись в её тени так легко, словно лес сам уступал ему дорогу. И почти сразу откуда-то оттуда выкрикнул уверенным и чуть насмешливым голосом:

— Не отставайте! Тут тропа может вильнуть, и вы меня потом не нагоните!

Эхо прокатилось между стволов, как предупреждение и как поддразнивание одновременно.

— Что он имеет в виду? — спросил Дроздов, настороженно переводя взгляд с ели на меня, будто ожидал, что ответ будет утешающим.

Но Лада беззаботно отмахнулась, шагнув вперёд:

— Тропа к колдовской избе тоже может менять своё направление.

Произнесла она это так буднично, словно рассказывала о парадной, в котором лампочка на площадке периодически перегорает.

Гаврила наверняка решил, что его разыгрывают. По лицу проскользнуло то самое выражение человека, который колеблется между: «вы шутите?» и «а вдруг нет?».

Но парень оказался воспитанным. Не возмущался и не выказывал недовольства. Он лишь шумно выдохнул, будто пытаясь выдуть из себя последние остатки здравого столичного мышления, и поправил лямки рюкзака.

И с обречённой решимостью пошёл дальше.

Стоило признать: Гаврила держался стойко с самого начала пути. Ни единой жалобы, ни вздоха, ни попытки списать усталость на столичную тонкую душевную организацию. Он, наоборот, умудрялся вести себя так, будто хотел доказать всем нам, и в первую очередь себе, что поход по северским лесам для него дело привычное, почти родное.

Он даже попытался забрать у Лады её рюкзак, заявив с серьёзностью настоящего защитника, что девушке незачем таскать тяжести в обществе мужчин. Лада сначала хохотнула, но рюкзак не отдала. Однако по тому, как она потом смотрела на Гаврилу краем глаза, я понял, что его забота пришлась ей по душе. Пусть она и притворялась, что всё это пустяк.

Солнце тем временем поднялось довольно высоко, рассыпав тёплый свет между деревьями. Воздух становился тяжёлым и жарким, рубашка липла к спине, а каждый шаг давался чуть тяжелее предыдущего. Поэтому, когда мы, наконец, вошли под густую тень старой ели, все почти одновременно выдохнули с облегчением. Тень словно окутала нас прохладой, спрятав от назойливого солнца.

Воевода ждал под толстой веткой, прислонившись к стволу так уверенно, будто был здесь хозяином. И выглядел он при этом раздражающе бодрым. Ни капли усталости, ни намёка на то, что только что преодолел тот же путь, что и мы. Казалось, будто его вообще сюда телепортировало лёгким северским бризом.

Если бы я был уверен, что он не увернётся, то кинул в него старую шишку. Или даже две.

— Изба рядом. Я это отсюда чую, — сообщил Морозов с таким воодушевлением, будто говорил о долгожданном ужине, а не о жилище старой колдуньи.

— Чуете? — неверяще переспросил Гаврила и на всякий случай втянул воздух носом. — Дымом несёт?

Он огляделся так серьёзно, что я бы не удивился, припади он к земле и попробуй выслеживать печь по запаху.

— Этот дом давно заброшен, — напомнил я. — В нём не может топиться печь.

Лада выпрямилась, словно хищная птица, уловившая шорох добычи, и с готовностью сообщила:

— Но его всё равно можно учуять. Он и впрямь рядом.

Сказала она это спокойно, уверенно, будто речь шла о большом, хорошо знакомом доме, который просто скрыт за поворотом.

Лада не стала ничего объяснять, а легко шагнула в сторону от тропы, будто её там и не было вовсе.

— За ней, — коротко велел Морозов. — Осторожно, но быстро.

Тон у него был такой, что спорить никто бы и не подумал.

Мы двинулись следом, стараясь не отставать. Под ногами пружинил мох, корни цеплялись за подошвы, ветви мягко касались плеч. Чувствовалось, что мы идём уже не по обычной тропе, а по той самой, которую видят только те, кому позволено.

Лада двигалась уверенно, почти скользя между деревьями, и вскоре лес начал меняться. Тени сгущались, становились плотнее, воздух делался прохладнее, как будто мы шагали в другое время, а не просто вглубь чащи.

И вдруг после очередного поворота, девушка остановилась.

Перед нами стояла изба. Старая, словно выросшая из самой земли.

Бревна, из которых она была сложена, покрылись толстым слоем мха. Крыша оказалась настоящим лугом. На ней густо росла трава: длинная, шелковистая, прядущаяся в порывах ветра. Между стеблями тянулись цветы: мелкие белые, огненно-рыжие, синие, как утреннее небо. Казалось, что вся эта красота выросла сама, без чьей-либо помощи, и давно решила, что дом теперь её, а не того, кто когда-то в нём жил.

Изба будто слегка осела в землю, как старик, уставший сидеть прямо. Маленькие, кривоватые окна были затянуты паутиной, но в них не чувствовалось запустения. Скорее молчаливое ожидание.

Земля вокруг казалась мягкой, покрытой иглами и листьями. Тишина стояла такая плотная, что ощущалось, что даже лес задержал дыхание.

Я невольно остановился рядом с Ладой, всматриваясь в этот странный дом, который одновременно и пугал, и притягивал.

Он выглядел так, будто мог исчезнуть в любую секунду. Морозов некоторое время молча рассматривал избушку, словно проверял, не решит ли она в последний момент перелезть на другое место. Затем коротко кивнул Ладе:

— Лада, войдёшь туда и проверишь печь.

Она уже сделала шаг вперёд, но не успела ударить по земле каблуком, как Гаврила взвился, будто его ужалили:

— Ни в коем случае! Это слишком опасно!

Мы одновременно повернулись к нему. Парень стоял с таким видом, будто собирался грудью прикрыть весь дом. Щёки пылали, глаза блестели — настоящая смесь благородного порыва и паники.

— Опасно? — приподняла бровь Лада, в голосе которой прозвучало невольное удивление. — Для меня?

— Ну… да! — выдохнул Дроздов и, кажется, сам испугался собственных слов. Но отступать уже было поздно.

Прежде чем кто-либо успел его одёрнуть, он решительно подошёл к узкому оконцу, с трудом просунул туда плечи и, издав звук, похожий на скрип дверцы шкафа, полез внутрь.

— Гаврила… — только и успел произнести я. Но парень уже исчез в темноте дома, оставив нас гадать, сумеет ли он выбраться обратно.

Морозов хмыкнул и прислонился к стволу соседней ели, наблюдая за окном так внимательно, будто ждал отчёта от опытного разведчика.

— А парень-то неплохой, — произнёс он негромко. — Характер есть. Не изнеженный столичный житель, как некоторые думают.

Я слегка покосился на него, понимая, к кому именно он сейчас обращается, но промолчал.

Воевода продолжил, уже чуть мягче:

— Вполне может здесь прижиться. Видно же: не трус, голова светлая, руки на месте. А там, глядишь… и семью создаст.

При этих словах Лада фыркнула так выразительно, что листья на ближайшем кусте едва не дрогнули.

— Семью? — переспросила она. — Одна прогулка по лесу — ещё не показатель. Он просто… старается.

— И что же в этом плохого? — усмехнулся воевода.

— Ничего, — признала Лада, но отмахнулась. — Только вряд ли кто-нибудь из местных девушек согласится строить семью со столичным.

— Почему? — удивился я.

Лада вскинула подбородок, как будто это была очевидная истина:

— Потому что рядом есть северские парни. Крепкие, надёжные, свои. А столичному тут… сложно. Другие у нас ритмы жизни, иные привычки.

Она произнесла это спокойно, без злобы. Морозов тихо хмыкнул, но спорить не стал.

Мы все трое замолчали, слушая, как внутри избы что-то поскрипывает. Оставалось надеяться, что это просто Гаврила, а не бывшая хозяйка решила поприветствовать гостей.

Парень, наконец, высунулся из оконца. Он был лохматый, запылённый, но чрезвычайно довольный собой. Волосы торчали в разные стороны, на щеке виднелась полоска паутины, зато глаза блестели победоносно.

— Печь развалилась! — сообщил он громко, будто докладывал об успешном завершении военной операции. — Но заслонка на месте! Сейчас… я её достану!

Он уже начал протискиваться обратно внутрь, явно собираясь устроить там разбор завалов.

— Сейчас этот чудила всё испортит, — мрачно заявила Лада и решительно направилась к окну.

— Эм… ты куда? — не удержался я.

— Спасать имущество, — бросила она через плечо. — И Гаврилу, если понадобиться. Он нам может еще пригодиться.

И пока мы моргали, Лада уже повторяла подвиг Дроздова: ухватилась за раму, подтянулась и исчезла внутри с ловкостью кошки.

Морозов проводил её взглядом и тихо заметил:

— Никогда не видел в ней такой сердечности.

Он чуть приподнял бровь и добавил, уже с намёком:

— Может, семья у нашего Гаврилы будет не со столичной барышней…, а с северской дружинницей.

Я задумался на секунду и вынужден был признать, что идея не лишена смысла. Пара у них могла быть боевая, пусть и неожиданная.

— Посмотрим, что из этого выйдет, — пробормотал я. — Но скажите лучше: зачем нам эта заслонка? Что в ней такого?

Морозов чуть повернулся ко мне, глядя серьёзно, но с огоньком в глазах — тем, который обычно появляется у него перед длинным объяснением или неприятной правдой.

— О, — сказал он. — Это одновременно и интересно и глупо.

Морозов отряхнул с плеча хвою, оглянулся на избушку и негромко произнёс, будто продолжая мысль, давно терзавшую его самого:

— В этом доме когда-то жила колдунья.

— Ведьма? — уточнил я.

— Колдунья, — строго поправил меня Морозов. — Это две большие разницы.

Я приподнял бровь, приглашая его объяснять дальше.

Он кивнул, будто этого и ждал:

— Ведьма связана с людьми. Им мстит, их соблазняет, от них питается. А колдунья — нет. Она никогда не делала ничего для людей. Жила в лесу, отдельно от всех. Не помогала никому, не вредила никому. Просто существовала.

Он ткнул пальцем в сторону избы:

— Всё, что у неё было от человеческого мира это заслонка. Кусок печи, который напоминал ей, что она когда-то жила среди людей. А потом она заперлась здесь окончательно.

Я нахмурился.

— И каменному народу зачем-то понадобилась эта заслонка?

Воевода шумно выдохнул, глядя куда-то в сторону, будто и сам не верил в произносимое:

— Да что с них взять — с дикарей. Они в мире старшего народа — жуткие провинциалы. Хотят они эту заслонку, и всё тут. Упрямые, как стая баранов. Сказали: «принесите и будем говорить с князем».

Он развёл руки, показывая, насколько бессмысленно это обсуждать.

— И вы решили не спорить? — уточнил я.

— А кто их знает, что им взбрело в голову, — фыркнул Морозов. — Захотели заслонку — значит, пойдём и достанем. Лучше уж исполнить их причуды, чем потом год объяснять им, что князь не обязан бегать по лесу в поисках хлама.

Меня, однако, занимал другой вопрос.

— Хорошо…, но почему сами каменные жители не могут забрать её? Если им так нужна, то пусть войдут, найдут и возьмут.

Воевода усмехнулся уголком губ, как делал всегда, когда я задавал глупый вопрос.

— Не могут, княже. Именно не могут.

— Почему?

— Потому что эта изба и впрямь прячется.

Он сделал паузу и произнёс со значением:

— От старшего народа.

Мне стало немного холоднее, чем позволяла погода.

— А кто же может её найти? — спросил я осторожно.

Морозов повернулся ко мне и развёл руками:

— Люди. Только люди. Мы для неё не опасны. Бесполезные, слабые, непредсказуемые…, но всё-таки — свои.

Теперь я понял, почему Лада ни разу за всю прогулку не проявила свою вторую натуру.

Морозов хмыкнул:

— Вот и приходится нам таскаться по лесу. Пока горный народ сидит где-то на камнях и ждёт, когда же князь, наконец, принесёт им железку от печи.

От автора

Боярка здорового человека. Алхимия, создание древних Рун, возрождение питомца, целебные зелья, яркий харизматичный герой и колоритные персонажи: https://author.today/reader/542890