Медведи бродят во тьме

1.

Консервные банки с колечком на крышке и без. Плоские и пузатые. Золотисто-коричневые со шпротами, голубые со сгущенкой и черные с большими изображениями фруктов. Этикетки должны были показывать содержимое банки. Их нутро было всегда особенно вкусным. Вкус этот выделялся либо своей молочной сладостью, либо сладостью сахарного фруктового сиропа, либо был насыщенным жирным и немного соленым.

Банки привлекали Костю больше всего и не только своим вкусом. Это было похоже на подарок в упаковке. Он узнал о том, что такое подарок не так давно, но в полной степени понимал, что это может быть как что-то полезное так и очень вкусное.

Но консервные банки стояли не все в одном месте, как те же фрукты, что было бы логичней, как казалось Косте, но их надо было искать по всем магазину.

Потом Костя начал понимать, зачем их ставят все-таки не в одном месте, а по разделам, как и все остальные продукты. Ведь что-то было сделано из молока, что-то из зерна, что-то из пластика, что-то из хлеба, что-то из сосисок и колбасы, что-то из сои и туалетной бумаги (как объяснили Косте продавцы, загадочно улыбаясь), а что-то вообще не сделано, например, кисель. Костя уже читал про кисельные реки. Но все равно это было очень сложно понять.

Перед ценниками Костя поначалу терялся, бледнел и на пальцах, которые еще называл “когтями”, вникая в свой образ и путая все время, что он должен ассоциировать себя с человеком, а не с животным, пытался посчитать цифры.

До десяти это удавалось неплохо. До двадцати надо было обращаться к пальцам “задних лап” и визуально прицелившись на темные ботинки прибавлять через них единицы. Отнимать Костя еще не решался.

После двадцати девяти он продолжал считать “двадцать десять, двадцать одиннадцать” и окончально сбивался. Но все же он был счастлив, ведь вежливые продавщицы за кассой никогда не ругали его за то, что он взял лишнего. Они сами все считали, когда Костя выкладывал перед кассиром какую-то помятую бумажку с какой-то цифрой. Он удивлялся человеческому миру, как здесь все было тяжело и как продумано, чтобы облегчить эту тяжесть. Ведь он начал понимать размер денег по цвету бумажки. Она могла быть темно-фиолетовой, могла быть бирюзовой или голубой или зеленой (каждый, кого он спрашивал отвечал по-разному), но самая большая бумажка, которую следовало бы беречь от потери была рыжая как цвет ржавчины на некоторых станках на заводе.

Продавец, обычно какая-нибудь красивая “человеческая” девушка (Косте вообще казалось, что все люди красивые) щепетильно выбирала из мятых бумажек, монет, фантиков от конфет, чеков, трубочек чупа-чупсов и другого мусора нужное и даже иногда выдавала ему другие бумажки и монеты. Костя был безмерно ей благодарен за честность и так же безмерно удивлен очереди, которая образовывалась за ним. Он обычно озирался по сторонам, быстро и неловко запихивая остатки бумажек, монеток и остального нужного сора по карманам, которые снова перемешивались там со всякой всячиной.

Вот и теперь Костя искал консервированные фрукты: он хотел попробовать те самые аппетитные разрезанные персики, которые были нарисованы на пузатой банке. Сегодня на работе, которую он “работал” почти каждый день им выдали бумажки- деньги, которые называли “авансом”. Как Косте объяснили, аванс - это когда работал “работу” как бы весь месяц, а получаешь только половину. Другую половину надо было получать, когда шло уже к половине следующего месяца.

Это человеческие правила были невыносимо тяжелы для Кости, и он верил человеческому сложному мироустроению и человеческому честному слову. Так как все правила были несомненно созданы ради порядка. И Костя не мог в этом сомневаться. Он каждый раз убеждался, что правила помогают жить, а не мешают, как могло бы показаться вначале.

Костя взял несколько банок с полки, выбрав как ему показалось с самыми красивыми персиками. Единственное, что его смущало - отсутствие кольца. В данном случае, придется попотеть, чтобы отковырять открывашкой банку, но Костя уже не пугался этого. Он уже по своему обыкновению взял пару батонов белого хлеба с нижней полки. На нижней полке в большом магазине самообслуживания располагался дешевый хлеб, которым можно было сначала наесться, чтобы потом посмаковать персики. Вообще Костя, так как его научили в каком порядке идут цифры, уже догадывался, что стоит дешево, а что дорого. Но проблема оказывалась перед ним в совсем другом - продукты, которые лежали напротив ценников почему-то стоили по-другому, и редко Костя угадывал их настоящую цену.

Он пытался вникнуть в это правило, осознать его своей новой силой человеческого осознания, подчиняться последовательности людского мира, но понимание системы не давалось ему и приходилось смиряться и запоминать. Самым простым оказалось брать продукты с уже известной ценой. Формировать свой обычный “продуктовый набор”, иногда отступая от нормы.

Как бы это сложно не было, но Костя брал банку и шел через весь зал, чтобы узнать ее цену с помощью “волшебной” коробочки, которая знала все цены. Он долго ворочал банку с персиками, прежде чем коробка сама могла прочитать параллельные линии и показать Косте ответ. Костя знал, что три цифры - это было уже не дешево, но тут действовала такая же логика как с одной или двумя цифрами: тяжелая и гениальная логика счета, которая не могла быть в полной мере доступно разуму животного, но вполне доступна человеческому мышлению. И Костя напрягал в себе мышление человека, чтобы осознать ее и почувствовать как приходят человеческие мысли: оценка, счет, рассуждение, логина. Это было странно и приятно. Раньше он не мог думать как это волшебно, когда ты можешь мыслить как человек.

На кассе Костя снова замешкался. Вопреки своему ожиданию помимо обычного продуктового набора: хлеба, сахара, гречневой каши и геркулеса, картошки он не удержался и взял три банки сгущенки, так сказать про запас, три банки персиков, шесть банок шпрот. И теперь долго ковырялся в кармане длиннополого пальто, которого служило ему и кошельком, и сумкой для мелочовки и никак не мог найти “аванс”. Находились не совсем те бумажки. Костя даже испугался, что потерял его. Сослуживцы часто говорили: «Костя, а вот будет в кармане дырка и все потеряешь!». Костя даже закружился волчком на одном месте, рыща в карманах.

Молодая продавщица энергично, но не без доброты сказала: «Ну, что, Вы опять? Завели бы уже кошелек”. Она запомнила чудаковатого посетителя магазина, которому хотела помочь и удивлялась его неряшливости.

Наконец, красная бумажка, на который как казалось Костя был изображен очень гордый человек с усами была найдена. От этого нахождения обрадовались не только Костя и милая продавщица, но и вся очередь, тянувшаяся уже из более чем семи человек. Все словно одновременно вздохнули в облегчении, когда Костя положил сжёванный пятитысячный комок, развернув который продавщица обнаружила еще одну такую же бумажку в нем.

Костя как человек извинился перед милой русоволосой барышней, так же отвесил поклон толпе, которая за него переживала и с пакетами наперевес отправился к себе домой.

Это был невысокий человек с темными глубокими карими глазами, которые не улыбались, даже когда его подвижные губы стремились изобразить улыбку до ушей. Глазами, которые были всегда задумчиво грустны, будто постигали тайну и не разумели в отличие от рта ничего смешного даже в смешном.

Темнота и осенний воздух черного ноябрьского вечера окутывали небольшую подворотню, сквозь которую Костя проходил. Его всегда видели в одной и той же одежде: стоптанных темных ботинках, черных джинсовых штанах с белесыми разводами на коленях, в вязаной кофте с высоким воротником, в которой он пришел на завод летом в самую жару и которую на отбой отказывался снять. Но с удовольствием принял белый халат, чтобы посещать молочный цех и вывозить оттуда на тяжелых тележках готовую продукцию.

Потом один сочувствующий грузчик подарил Косте старенькое тканевое пальто бежевого цвета, когда тот приходил весь мокрый под октябрьским дождем. И тогда Костя надевал белый халат поверх пальто, правда его быстро отучили от этой привычки. Он словно общий любимец, зверек, прибившийся к конторе, был принят на работе летом. И если бы не дефицит рабочих рук в связи с большой загрузкой и маленькой зарплатой, то, возможно бы он никогда и не нашел бы работы.

Переходя через дорогу, невысокий мужчина, уже стремился к знакомым развалинам церкви Иоакима и Анны, где стоял его строительный фургончик, оставшийся после археологов. Холодная коробушка, которую забыли словно предмет никчемный, доставшийся задаром и оставленный, задаром никому ненужный.

Уже поднимаясь на пригорок, Костя даже в густой ноябрьской темноте различил вмятины на земле, размазанные следы на пожухлой траве. На неубранной ранее территорию храма валялись кирпичи от церковных стен, и уже заботливой рукой Кости были сложены в отдельную кучу. Этой же рукой были собраны различные упаковки от чипсов и сухариков, пластиковые бутылки и другой сор.

Церковь была разрушена, как и все остальные церкви в городе. Никольский Собор был в таком же запустении. Говорили, что там должен был открыться швейный цех в прошлом году, но по сей день храм, который двести лет был украшением города, пришел в запустение, став живым напоминанием охлаждения человеческой души. Косте почему-то было обидно за людей, ведь и церковь Иоакима и Анны и Никольский собор ему очень нравились. Он живо представлял себе как должно было быть красиво там, когда шла служба, как ему рассказывал товарищ. Он только мог представить это, ведь Костя появился в городе всего несколько месяцев назад, а в храме службы не было очень давно. Один сочувствующий человек с его работы сказал, что люди пока что не могут проявить в себе столько “энергии”, чтобы вновь восстановить храмы. Он сказал, что почти все церкви или разрушены или просто пусты. Он говорил про энергию, потому что пытался объяснить Косте на его языке, ведь тот был способен понимать только буквально. Сочувствующего человека звали Иван Иванович, он мог использовать переносный смысл слов. И поэтому часто как будто им пользовался, объясняя, что благодаря любви можно и горы перевернуть, что чтобы обладать энергией надо ее сначала излучать, а не поглощать. И Костя совсем этого не понимал. Хотя ему очень было интересно послушать про этакий Перпетуум-мобиле, где можно было бы даже не спать и работать в два раз больше. Даже починить храм, чтобы там опять служили.

“Всякое дыхание да хвалит Господа,”- с грустью и надеждой говорил неслучайный Костин друг Иван Иванович.

Костя не знал и не понимал может ли быть Бог или нет, но тогда кто же ему позволил принять человеческий облик и даже позаботился о том, что у него появилась работа и крыша над головой? Он не мог поверить, что все это было случайно. Слишком прямо вела его дорога из животного в люди.

Кирпичи на территории храма Костя постарался сложить аккуратно в одно место, но пока что он не убрал их все и поэтому в темноте не увидел и споткнулся об один. Шурша пакетами упал на землю. Хоть Костя и выглядел как человек, но не до конца потерял звериное чутье, как и звериную интуицию, поэтому он сразу подумал, что нехорошо было падать и что подниматься тоже не стоит. Где-то рядом ходило большое животное. Он подумал, что вообще не стоило бы идти домой в свою бытовку и лучше убираться по-добру по-здорову, потому что здесь запахло страхом. И этот страх передался и Косте.

Костя содрогнулся от мысли, что это может быть медведь. Он мог разодрать его на клочки, на маленьких бурых медвежат, ведь Костя стал теперь человеком и пах по-человечьи. Он уже не мыслил, чтобы вновь обернуться и дать сдачи, хотя мог бы это сделать. Костя почувствовал как могут быть слабы и уязвимы люди, когда у них нет никаких средств защищать себя, но как ближе они станосятск к Богу, когда “оголены” перед лицом опасности.

Костя подумал, что, наверное, вот в такие минуты святые молились, чтобы Он не покидал их, чтобы дал сил не встать на сторону зла. Костя решил, что точно не будет оборачиваться вновь в зверя и мысленно попросил Бога вывести себя живым из этой передряги.

Костя начал пятиться задом, отпустив свои котомки и не поднимаясь с травы, но почувствовал как что-то тяжелое легло ему на спину и придавило точно кирпичом к земле. Как чей-то большой влажный нос уже касается его затылка. Как прохладное дыхание обдает кожу шее. Костя отчетливо ощутил как шершавый язык прошелся по его коротким волосам головы и коснулся уха. Повеяло запахом, теплым гнилостным, в котором однако он не ощутил мясного духа, что могло бы окончательно лишить его надежды.

-Не убивай, брат,- сказал Костя тихо, чуть дыша, все еще всасывая запах жухлой травы и камней, в которые уперлось его лицо, - я тоже медведь, честное слово!

Лапа с Костиной спины так и не сошла, но послышалось шуршание пакетов. Костя повернул голову в сторону звука и испугался: неподалеку, буквально в полуметре огромная белая голова на крупной светлой шее была погружена в пакеты и уже вытаскивала оттуда хлеб.

Костя изумился до чего крупный был белый медведь. Не зря его в новостях называли то “Гуливером”, то “Гаргантюа”.

Костя уже более уверенно и громче проговорил: “Отпусти, брат, я тебя по-королевски угощу”.

-Ты, наверное, устал идти, - продолжил Костя, когда голова обернулась на него и два глаза словно две пустые воронки на светлом фоне уперлись в его испуганный взгляд, - Может быть, ты болен? Может хочешь погреться? Скажи, мне, что ты хочешь, если ты умеешь говорить.

Тяжелый груз убрался с Костиный спины. Медведь позволил ему встать.

-Ты голоден? - спросил добродушно Костя, нагнувшись и пытаясь разглядеть в темноте глаза нового знакомца ответ.

Тот потряс головой, стряхивая с себя ноябрьскую влажность. Последние капли холодной осени, которые едва покрыли его шкуру. Они попали на губ, нос, глаза Косте, и тот вытер рукавом мокрое лицо. Потом медведь широко зевнул, обнажая большую пасть с белыми клыками показывая, что понимает слова и говорит словно по собачьи “расслабься”.

Костя понял, что следует принять гостя.

Он пришел в этот неласково обошедшийся с ним город без имени.

В него поверили и приютили, когда он просил где-то внутри себя, что будет вести по-человечески, если ему дадут шанс. На заводе ему дали имя Костя в честь известного актера по фамилии Хабенский, которого он напоминал внешностью и приняли, так сказать, в семью “человеков”, о чем Костя и помыслить вначале не мог. Ведь он решил, что его дорога могла вести только в ад к легионерам, которые так жаждали головы зверя и так дорого ее оценивали.

Часто на заводе Костю называли Бимом, за то, что взгляд его был как у потерянной собаки. Некоторые грузчики свистели ему, как собаке, чтоб подозвать к себе. Когда начальник записывал нового грузчика, то ослышался и записал его фамилию как Любимов.

Любимов верил, что Бог, по всей видимости, очень добрый. И Костя понимал Его. Ведь он видел и зло, но старался не обращать внимание на некоторые выходки по отношению к себе. Понимал, что если храмы разрушены, то сколько доброты и терпения необходимо иметь, чтобы прощать за такое отношение к Себе.

Любимов с интересом слушал, как грузчики обсуждали на заводе, что одного крупного белого медведя видели то в одном городе, то в другом. Потом в тех же новостях белый медведь размножился. Он был как бы уже не один. И стал в два раза крупнее и больше. Писали даже, что это и не белый медведь, а снежный человек. Но, тем не менее, неизбежно его передвижение фиксировали именно в направление к Можайску. Не было случаев с убийством людей и прочих страшных новостей. Правда, был один случай, что когда медведь хотел перейти дорогу на зеленый свет. Он “незаметно” подошел в переходу позади ожидающих, а когда машины начали сигналить, одна дама обернувшись упала в обморок.

Но Костя как-то не пугался этих новостей, он просто думал: “Наверное, он тоже ищет свет. Интересно доберется ли до сюда, как и я?”

Любимов думал, что белый медведь идет очень издалека, гораздо дальше, чем он, но что чутье тоже не подводит белого мишку. Костя так же шел, а когда пришел в город, то уже не понимал куда делась эта невидимая волшебная нить от энергии, которую он так желал здесь увидеть. Словно он вошел в облако из энергии и чувствоваться она уже не могла. Она была вокруг.

Это было очень опасно со стороны белого миши так далеко идти в медвежьем обличье, но Костя его прекрасно понимал, ведь и его любопытство тоже было большим. Это было любопытство подобно смерти. Если ты не узнаешь, то умрешь.

Помимо забавных новостей, которые читали вслух на работе из различных интернет-каналов обсуждали также сколько будет стоить голова этого медведя, его шкура, мясо. Легионеры предлагали за информацию о медведе баснословные деньги, которые были настолько велики, что Костя не мог оценить. От ста тысяч рублей. За мертвого медведя предлагали полмиллиона. За живого два миллиона рублей.

На заводе иногда в шутку говорили Косте: “Хочешь разбогатеть? Приведи живого медведя. Ты же так любишь медведей, они же твои друзья”.

Один грузчик потешался над ним, когда Любимов решил защищать белого медведя, будто это живой человек. Обычно молчаливый и добродушный Костя почему-то решил дать ответ на риторический вопрос: “А почему-бы этому медведю самому не прийти и сдаться и получить за себя награду?!”

Ответ Кости был наивен и посмешил не только грузчиков, но и работниц цеха, которые стояли тут же в импровизированной столовой.

“Но ведь тогда легионеры будут пытать его и сами же отберут деньги?”

-Но тогда пусть снимет с себя шкуру и продаст ее!- сказал Фома, один из грузчиков.

-Как же он без шкуры ходить будет? - наивно спросил Костя, в глазах его уже обозначилась печаль.

-А на том свете походит!

-Неужели? Как хорошо, - согласился Костя, думая, что Фома имеет в виду, что на том свете все медведи становятся людьми. -Наверное, там все без шкур.

Все рабочие засмеялись выводу.

Легионеры - действующая партия, которая готовилась к выборам, уже развесила объявление о поимке медведей, любых мертвых или живых. Поймав медведя, можно было бы заполучить преимущество перед другими партиями. Легионеры говорили, что медведи обладают знаниями об энергии, чистой и делающей человека счастливым. Они рекламировали то, что если бы они поймали медведя, то смогли выведать его тайну, в том числе и химическим образом.

На заводе в столовой был телевизор и там подробно рассказывалось как собираются из головы медведя вынуть гипофиз и с помощью химии, словно работая с атомным ядром, разобраться и составить формулу счастья. Это счастье можно было бы отдавать, продавать, и оно не было бы ядовито. А главное, что оно было бесконечно, словно вечный двигатель, о котором говорил Иван Иванович.

Все смотрели, открыв рот. Костя даже прослезился, потому что ему было жалко чучело, из головы которого вынимали пластиковый мозг. Иван Иванович утешил его говоря, что этот медведь не настоящий. На что Костя заметил, что у манекена шкура-то была как у настоящего медведя.

Жаль, что Любимов не мог сам из своей головы вынуть гипофиз. Может быть, тогда он бы понял формулу бесконечной энергии, которая наполнила бы его существо счастьем и разогнала тоску, не уходившую от него пять месяцев.

Наличие добрых людей,по-настоящему живых и сочувствующих, делало его существование наполненным. Он чувствовал, что это подарок, за которым он и шел сюда.

Новоявленный человек не держал зла ни на кого за шутки на заводе, и уж тем более не держал зла на легионеров, первая и последняя встреча с которыми стала для него страшным испытанием.

Территорию храма освещали уличные фонари, которые стояли вдоль дороги. Костя верил, что в городе все само собой устроится. Так и получилось и поэтому у него не было недостатка в свете.

Любимов начал собирать ужин для нечаянного знакомца, который расположился перед дверью его бытовки и доедал остатки второго батона.

На электрической плитке в оцинкованом ведре Костя варил овсяную кашу. Сперва он принес воду с колонки, которая находилась чуть ниже по дороге. Добрые люди только недавно провели Косте электричество от соседнего столба и научили Костю готовить. Это было несложно, ведь самым тяжелым оказалось именно научиться работать руками вместо лап: зажимать поварешку и мешать кашу в ведре. На завое руками было работать гораздо тяжелее: без порывов и резких движений чувствовать под ладонями гладкие упаковки с творогом и банки йогурта, которые закладывал в коробки. Склеивать коробки скотчем с готовой молочной продукцией. Аккуратно сгибая пальцы брать железную ручку тележки, чтобы вести вперед. Сложно было наконец-то перестать называть руки “лапами”, над чем смеялись цеховые сотрудники.

Пока варилась каша, Костя смотрел как поглощаются белым медведем консервы с персиками, как уходят шпроты в большую пасть, и как туда же заливается открытая Костей с горем пополам ржавой открывашкой сгущенка.

-Ничего, ничего, - сейчас будет готово - приговаривал Костя, будто его словно кто-то торопил, - он мешал второе ведро каши. - Ты умаялся, бедный столько пройти. Тебе еще крупно повезло, что тебя не схватили.

На вид белому медведю было не больше двух лет, он был крупным для бурого брата, и Костя побаивался его. Он знал, что любой медведь может в момент озвереть. Даже на Костю в зверином облике, когда он уже научился говорить и понимать людей иногда нападало затмение, и он как бы проваливался, забывая что теперь “умный медведь, образованный”. В такие моменты он не помнил, сколько прошло времени и что он делал, будучи зверем. Когда он стал человеком, то зверь в нем ни разу не проявлялся.

-Как тебя зовут? - спросил Костя, когда белый медведь уже лениво ел из второго по счету ведра, опуская туда огромную морду. - Можно я тебя буду называть Мишей?

Сам Костя ел кашу как человек из тарелки, сидя на пороге бытовки.

Медведь сказал лениво: “Можно”. Он проговорил, не открывая рта, но голос его отчетливо был слышен. Умению говорить из сердца не учили нигде. Костя сам это смог сделать, когда начал общаться с людьми задолго до того, как пришел в город.

-Мой друг человек называл меня Умкой или Нануком, но мне все равно, главное, чтобы имя означало что-то хорошее. Ведь все слова что-то значат.

-Миша и есть медведь, -заверил Костя, - и оно означает и человеческое имя.

-Я медведь и мне нравится быть медведем, поэтому, когда зовешь меня Мишей имей в виду медведя, а не человека, - строго заметил Миша, - тебе так нравятся люди, что сам ты обернулся человеком? Что ты в них нашел?

Костя вжал в голову в плечи, доедая из тарелки кашу. Он смутился. Он не мог рассказать, что он в них находил. Ему просто было любопытно как живут люди. Любопытно до ужаса. Ему было стыдно признавать,что он восторгался от того как все больше и больше открывал человеческий мир как человек. Когда он был медведем по его разумению люди делали много лишнего и ненужного. Он не мог бы убедить Мишу, ведь считал, что Миша в своем понимании прав.

-А тебе чем нравятся люди? Зачем ты пришел человеческий город? -задал вопрос Костя. Ему было интересно, почему Миша имея такую предвзятость к людям все-таки посмел явиться.

Миша посмотрел на Костю недоуменно, словно Костя знал ответ и зачем-то его спрашивал.

-Я не виноват, что свет, который я почувствовал исходил отсюда. И люди не виноваты, что здесь живут. Свет, видимо, не выбирал, где появляться? -Миша положил свою массивную голову на лапы. -Ты знаешь, где он?

Костя оживился:

-Я тоже ищу свет. Но его очень давно не было. Он словно спрятан. Я уверен, что найду его.

Белый медведь разочарованно вздохнул.

-Но всё-таки как ты добрался сюда, ты не боялся, что тебя схватят? Знаешь, сколько я узнал о тебе в новостях, -продолжил взволнованно Костя. Он бы хотел пересказать все эти новости.

-Эти люди только зря шум поднимают. Я сначала думал, что они мне дорогу короткую подскажут, будут нормально отвечать, как мой друг, но они оказались совсем не похожи на него. Когда я подошёл к парочке людей они так закричали, что я чуть не оглох. И каждый раз боялись. К одной даме подошел и вежливо спросил: “Как выйти из города?” Она так растерялась, что оставила свою сумку валяться передо мной и в одном башмаке побежала по улице. Второй просто слетел, когда она упала прежде, чем рвануть наутек. Только пятки сверкали. Точнее пятка. Какой-то мужик тоже выронил из рук бутылку, когда я к нему обратился. А дети в меня тыкали пальцем и кричали, словно я игрушка в магазине. Пришлось избегать человечьих мест. Ночью идти как вору. А я не вор и не убивец. Вот, что из меня люди сделали. Какие они все-таки мерзкие, когда бояться. Я их тоже боюсь, но я же веду себя прилично. Вот ты говоришь, как меня не поймали? Да я сам удивляюсь как это удачно вышло. То за кусты спрячусь, когда с сетью шли. То за угол во время заскачу. Главное в этом деле умение сделаться невидимым. Я ловко это умею делать. Я как…, не знаю, как сказать.

-Как шпион, - поговорил Костя, глядя на большую медвежью тушу, да еще к тому же белую, которая так отчетливо выделялась бы среди серого городского асфальта, среди цветастых городских стен. - Ну, ты даешь.

-Да, главное вовремя притвориться частью чего-то большего, почувствовать себя деревом или камнем, — это я сам придумал. Хотя один раз меня чуть не сцапали. В городе шумно, особенно днем. Я рылся в баках и не заметил, как машина подъехала, а оттуда вышли люди. В руках - оружие. Я никогда не видел такого: оно стреляет палочками с хвостиками как у птички.

-Дротиками! -угадывал Костя. Ему нравилась уже это игра.

-Я - наутек. Они, видимо и сами были не рады. Один выстрелил и попал в своего друга.

-А они не были в таких костюмах… коричневых с белой нашивкой, там еще череп нарисован?

-Они были в коричневых куртках в кепках. Как, по-твоему, я должен разглядывать одежду, если мне убегать надо? Даже поесть не дали. А еда у людей очень вкусная, особенно сгущенка, - вдохновенно говорил Миша.

-Вкусная, только иногда я не понимаю из чего она сделана. Они меня так запутали. Я сейчас на молочном заводе работаю. Каждый день нюхаю, как вкусно пахнет. И мне дают немного еды.

-Ты никак совсем человеком решил стать, - брезгливо сказал Миша. Он уже закрыл глаза, чтобы погрузиться в сон.

-Люди добрые. Но вот этих, в коричневых куртках надо бояться - они легионеры. Их вожак, тот, что на плакатах обещает большие деньги за наши с тобой головы.

Миша сразу ободрился.

-Что я ему такого сделал? - проревел он. — Вот за это я и не люблю людей. Им еще ничего не делаешь, а они уже на тебя охотятся, как будто я добыча. Как будто им есть нечего.

Косстя подошел к Мише и стал аккуратно гладить его по шее. Его рука погружалась в толстый слой меха, немного грязноватый, но очень мягкий и теплый.

-Тише-тише, -сказал Костя, - ты тоже их напугал. Просто эти легионеры думают, что мы знаем о том, где можно взять счастье. Ты знаешь где его взять?

Миша задумался.

-Конечно знаю, что счастье — это тот свет, который я чувствовал. Он мягкий и теплый. Я бы не оставил свои родные места и своего друга, с которым мы рассказывали сказки, если бы сам не хотел очутиться в сказке. Мой друг отговаривал меня, но я не послушал и пошел.

-Понимаю, - сказал Костя, - я пришел сюда летом. Если бы не люди, то, наверное, бы умер с тоски.

Миша засыпал. Костя перестал гладить его по загривку и сам стал собираться ко сну. Он помыл в ведре тарелку и ложку. Сполоснул само ведро и поставил его в бытовку. А когда на пороге начал снимать с себя пальто, то услышал удивленный вздох Миши:

-Как это у тебя получилось снять свою шкуру?

-Это не шкура, - показывая на плащ сказал Костя. Потом он взял себя за воротник шерстяного свитера, — вот шкура.

Затем Костя подергал себя за штаны:

- Это тоже шкура. И ботинки тоже не настоящие.Правда, это очень неудобно, ведь теперь везде я должен проходить в “обуви”. Вот если кто-то свитер с меня начнет снимать, то будет больно. Но пока, что я остановил людей, чтобы они этого не делали.

-Однако, -сказал Миша, - а ты смелый, - даже не убежал, когда с тебя шкуру начали сдирать.

-Да они не со зла. Просто не знают. Они и счастья, где искать не знают. Вот поэтому и ищут у медведей. Ведь не зря же некоторые медведи научились разговаривать как мы с тобой. Вот и думают, что это какая-то тайна.

Миша вздохнул:

-Получается мы ищем одно и тоже…Но мне здесь делать нечего, ведь я пришел только за светом, - ему стало совсем неинтересно.

Костя почувствовал как белый медведь упал духом. Он расстроился и решил подбодрить.

-Я знаю еще двух медведей, которые живут в Можайске. Может они подскажут. Я, правда, с одним не совсем знаком. Но Федя его знает. Он в городе с самого детства. Выступает в местном цирке. Возможно общается с Рэксом - этот не любит, когда его беспокоят. Я с ним не очень знаком. Точнее не знаком, но знаю о нем от Феди.

-Они тоже стали людьми? Что за имя такое Рэкс? -заметил недовольно и сонно Миша.

-О, у людей все имена что-то значат. Это королевское имя. Правда, он не человеком обернулся, а собакой. Ему так проще, видимо, оказалось.

–Фух, - недовольно высказался Миша, - был медведем, благородным зверем. Сделал из себя даже не человека, а собаку. А ты почему обернулся? - спросил с претензией Миша у Кости. - Что уже не можешь назад?

Костя грустно посмотрел на Мишу:

-Если я обернусь, то боюсь что стану медведем навсегда, забудусь.- А потом добавил - Как же мы пойдем через весь город, если ты - медведь?

-Ты тоже медведь! - выдвинул претензию Миша.

-Но-я то причинно выгляжу, а так придется мне вместе с тобой прятаться. а то тебя быстро повяжут.

-За это не переживай. Я умею быть не заметен - белый медведь зевнул, открыв большую пасть и оголив желтые зубы и темный почти черный язык.

Костя подмигнул Миши.

-Если хочешь спать, спрячься где-нибудь в храме, а то тебя могут заметить. В мою бытовку ты не поместишься.

Ночь давно опустилась на развалины храма, которые стали приютом для двух ищущих света медведей. Тихо, темными пятнами в свете фонарей мелькал снег, который мягко ложился на стены, храма, крышу бытовки, пожухлую траву вокруг нее.