Медведка и конь Табуретка

В летоставный день Князь призвал ее и велел идти прочь со двора.

— А вот, слышь, — говорил Князь, почесывая пуп и тараща глаз в бронированное оконце, на резвящихся в саду девок, — тут такое дело, что лекарца сыскать надо. Середку новить пора, требуху перебрать... Мне ворожбит казанул, типа есть один чел, Вайдой кличут, го в Коробки. Я б сам, да стрелу перебивать не в мазу, ты сгоняй на-час, а? Я типа озолочу туды-сюды типа... Шубу с плеча, портки с жопы... Не приведешь, алибо язык распустишь — башку твою кудлатую с плеч да на грядку, всосала, тварина?

Говорил он ровно, вздыхая от липкой духоты и телесной избыточности. Был тучен, как красный терем, нравом лют и тем людям люб. Про гряду же, хоть до потехи охоч был, не шутковал. На заднем дворе, рядом с отхожим местом, чернела распашка. Там и сидели кочерыжки, одна к одной. Глазами вращали, рты разевали, языками проходящих дразнили, а говорить не говорили.

В другое время, люди шептались, и над кочерыгами метаморфоза творилась.

Черема, по-дорожному одетая, молча поклонилась в пояс.

Взяла из конюшни медведку Забаву, натуго стянутую обручами, заседлала и направила к Лебяжьим Воротам. В другое время те же ворота звались Жабьими, но то время еще не исполнилось.

Черема прошла мимо детинца-зверинца, где игрались гридни, молодые щени-отроки на службе Бора. Ее провожали возгласами, она отвечала приветно, чуть наклоняя голову. Сама недавно из общего Кута вышла, заделалась ловеей. Темные вьющиеся косы Черема прятала под синей наметкой, к вискам лукаво льнули кольца-глядельца.

Медведка шла ровно, гладко. Опорных ног у нее было четыре, да еще две пары ложных, ухватисто прижатых к тулову скобами-обручами. Уродица вылепилась из сора на свалке Пеструхе за речкой Смородиной. Там ее Черема-Черноморка и подобрала, когда ходила икру в банках искать.

И икра пригодилась, и банки, и найденыш.

Город стольный под жарой стоял, как под колпаком стеклянным. Народишко попрятался, а кто по делам торопился, те парасолями яркими укрывались. Медведка топала по горбылям мостовой, стучала подрезанными когтями. Раньше они у нее втяжными были, кошачьими, а на возрасте окостенели.

Над Лебяжьими Воротами, как раз над створами, в нише сидело лезвие баснословной востроты. Ходило-гуляло свободно до самой земли, и, случалось, к себе в темную укромину возвращалось рудным, словно закат на ветер.

Черема, хоть и служила честно, все равно к воротам подъехала с мокрым затылком и сухим языком.

Стража без спешки потянулась навстречу.

— Поздорову, Черноморка, — наперед приветствовал младший двойник, лисовин с красивыми желтыми глазами и жестоким шрамом от скулы к подбородку.

Шрам рассек и рот, но его умельцы-лекарцы подсобрали, подшили. Улыбаться не мог, деревянно гнул губы, только глазами смеялся. Черема с ним давно дружбу водила.

— И тебе привет, Истома, — Черема спешилась, возложила руку на жаркую шею медведки.

Забава послушно нагнула бошку, позволяя стражу проверить намордник.

— Как за ворота выйдешь, сымай приблуду, жарко животине, — пожалел ездовую страж, — парун сегодня, не иначе оземь грянет.

— Далече собралась? — справился другой страж.

Старший, тяжелый в плечах, сбойливый, с литым именем Корга. Молчал он больше младшего, но смотрел вдвое пристальнее.

— До Коробок и обратно, в день должна уложиться, до Кувырка поспеть, — отозвалась Черема.

Корга кивнул, проверяя сигнатурки.

— Добро. Поспеши, иной раз раньше срока кувыркается, — Корга вернулся к воротам, вложил в нишу десницу.

Лисовин встал с другой стороны, повторил жест напарника. Только Корга запирал лезвие, а Истома — отмыкал створы. Поодиночке не срабатывало.

Черема поклонилась, вывела медведку под уздцы. Та топала, горячо фыркала в затылок. Волновалась.

***

С Терруара словно лилось волнами плавленое золото. Черема не пожалела, что вздела кольца — в такое пекло они еще и омывали прохладой голову, точно речная водица. Смотреть наверх было больно, девушка вспоминала князевы вторные очи, из дымчатого стекла, и, вспоминая, невольно завидовала. Такой красный товар на ярмарках не сторговать, у лотошников не сыскать; только редкий стеклу кузнец отковать мог.

Ближе к Кувырку сам Терруар менялся. От Белобока оставался один скелет, голые обглоданные кости сыпались вниз, люди же их подбирали. Кто растирал в порошок, сдабривал растущую землю, кто мастерил себе приспособу по руке. У Черемы как раз такое было, да не рабочее орудие, а послушливое оружие-полиморф.

Накатанная дорога текла гладко, виляла между плавными холмами, густо поросшими чернолесьем. Где деревья расступались, являли себя поля, сплошь укрытые слоем жирной пуховой земли. Земледелы бахвалились, мол, удалась в этом году сырая. Ярмарку по листовалу сулили богатую, житную. Пахло с тех полей молнией, земляным орехом пахло.

Коробки искомые нынче стояли почти на границе с соседней клеткой-княжеством. Там, говорили люди, Кувырки случались не так часто, все держалось на своих местах. Черема не могла сказать, правда то или лжа. Сама дальше границы не забиралась. Княжеская печатка крепко вязала.

Нужный Бору человечишко был приписан к местному столбу, значит, без спроса сняться с места не мог. У Черемы, счастливицы, поводок куда длиннее был.

***

Коробки оказались деревней так себе, застоялой. Обычно подобные жилые образования снимались с места раз в пять лет, а это, видимо, крепче прочих прижилось, корни пустило. Пока весь сок земляной горячий-горючий не выпьет, дальше не пойдет. Черема пригнулась, проезжая под воротной перекладиной. Самих ворот не было. Ни тына, ни забора.

А между тем, деревня казалась не из бедных. Еще с взгорья Черема углядела ровные белые шары изб в два оконца, аккуратные заплаты огородов, далекий блеск рыбного озера, накатанные дороги. Людей не было, по домам сидели, зной пережидали.

Забава несла седока по главной улице, тихо топтала мягкую пыль. Черема поглядывала по сторонам. Много изб здесь было изрядной конструкции — скатанные плотно друг к другу, торчком поставленные, одна на одну взгроможденные. С выдумкой жили.

Только собралась к избе какой за спросом свернуть, как углядела — к забралу дома спиной прилепился, видать, местный юродивый. Патлатый, чумазый, в штанах голубых с прорехами, в рубахе на два объема больше. Стоял, во все глаза глядел на Черноморку. Редко кто на нее так зенки пялить решался, видя отметитны-оплеухи княжьего двора.

Девушка легла на луку седла локтем, пытливо рассматривая перехожего, сличая его черты с полученной от Князя картинкой. Выходило, именно это чучело и было ей нужно.

Вздохнула тяжко. Парень имел вид забитый. Лекарцы, по памяти Черемы, глядели иначе.

— Ты лекарец?

— Все верно. — Отозвался тот спокойно. — А что, болит у тебя?

— Не у меня, — буркнула ловея, охлопывая по шее Забаву. Та с интересом тянулась к лекарцу. — Садись, к столу поедем.

— Я бы и рад, смуглая дева, но...

— Ээээ, отрыщь, отрыщь! Слышь, девка, тебе говорю!

Из правого окна верхней избенки высунулся мужик, по глаза заросший бородой. Задергал руками, и лекарца плотно прижало обратно к забору. Медведка утробно загудела, возмущаясь, подняла щетинки.

Ага, смекнула Черема. Петрушку пользует, да на зное таком. Экий пакостник.

— Что он тебе сделал, добрый человек? За какие грехи казнишь? — спросила внешне мирно.

— Пользовать женку отказывается, сучччий потрох! А плату наперед взял-загреб, а до дела дошло — в отказ!

— Не брал я платы-жетонов, — твердо проговорил Вайда, — обидные слова твои. И пользовать не отказываюсь, только ты ведь сам бабу свою смертным боем изводишь, своей рукой потчуешь, а мне и подступиться не даешь.

Черема почесала подбородок, взглядывая на лекарца с прищуром. Один глаз у того заплыл от плюхи, зато второй, синий, горел огнем. Вот отчего Вайда, поняла Черноморка.

— Плату мне положил опосля врачевания, — пояснил шепотом лекарец, — я к жинке его только подступился, сразу увидал, что та битьем битая, да скинула от таких дел. Саму еле вытянул, лежит сейчас плохая. Хозяин серчает, что дите не сберег. Вот, примотал.

— Чевой-то шеплетесь, а, подзаборники? — бородач в окне занервничал, опасно натянул петрушку, так, что Вайду белобрысого затылком о доски стукнуло. — Ты, девка, лучше иди куда шла.

— Дак я уже пришла, дядя, — Черема хмуро отвернула полу короткого, под грудь, куртака, демонстрируя кумачовый подклад. — Отпускай лекарца.

Человек охнул, пробормотал что-то. Из окна убрался, споро скатился вниз. Вайда смотрел с любопытством, но без страха. Как будто сон интересный наяву зрил.

Пока бородач отвязывал петрушку, Черема тяжело гладила его взглядом по затылку.

— Бросай жену колотить, корыто немытое, да смотри за ней хорошенько, — сказала напоследок, — помню, где живешь. Сейчас не до тебя, а в следующий раз наеду — руки отрублю, а дом жене отпишу. Глаза везде.

Достала из-за пояса сложенный веер, раскинула перед человеком внешней стороной, с павлиньими живыми глазками. Щелкнули те глазки, собирая картинку, щелкнула Черема веером, обратно пряча.

Бородач поклонился в пояс, косясь на куртак, мелькнувший красным исподом. Черема редко когда красную сторону надевала, чтобы зазря людей не полошить.

Вайда благодарно выдохнул, получив свободу. Погладил себя по горлу с тонкими полосами, следками от ловушки. Глянул выжидательно.

— Спасибо тебе, дева смуглая. К столу зовешь, а сама здоровьем пышешь, чей ты посыл, кому я сподобился?

— Князеву двору, — Черема хлопнула по крупу Забавы, приглашая седока, но Вайда головой помотал.

— Благодарствую, а есть у меня свой конек, конек-огонек-Табуретка. И снарягу лекарскую из дома прихватить надобно, как я к такому человеку, да без оборудования?

Дом у лекарца был совсем безобидным, лепился с краю. Из щелей-трещин перли цветы всегдашние, два больших окна строго глядели над узким третьим, пролаз тонко прикрывала завеска.

Пока лекарец в доме возился, Черема его от столба открепляла. Прижала к скуле дома веер с княжеской сигнатуркой, шильцем специальным процарапала цифири, вот и вся процедура.

Лекарец недолго сбирался, выбежал с легкой сумкой за плечами. Волосы собрал очельем, даже умылся наскоро.

— А конек твой где? — подняла бровь Черема.

— А сейчас будет, — легко откликнулся лекарец и посвистал в глинку-птичку, что на снурке шейном болталась.

Выкатилось на свист из-под зыбицы диво самоходное: голова конская, шея крутая, спина широкая, две передние ноги вилочкой, а задних нет, дуга от крупа гладкая. Сам белый, как избы, в яркое веселое яблочко. Уши торчат и круглые рожки между ними поставлены.

Черема одобрила, большой палец показала, как в Куту щенячьем привыкла.

— Игрушечка. Сам мастерил?

— Куда мне, — заскромничал лекарец, усаживаясь, — за лечение в благодарность определили.

— Корма-то хватит?

— Хватит, еще и останется, он у меня внешне подпитывается, — успокоил Вайда.

И поехали.

***

Первую часть пути хорошо прошли. Впереди Черема на медведке, позади Вайда на Табуретке. Жар черту миновал, начал оседать, подсасываться холодной землей. Дрожали в закатной пудровой дымке вервия-канаты, жилы воздушные. Прокатывались по ним отблески золотыми червями. Черема сверялась с веером. Раз, другой, а на третий встала.

— Ах тыж, засада злая, — пробормотала, щелкая ногтем по узким пластинам.

Те подрагивали, в подвижную картинку складываться не желали. Так вели себя в Кувырок, но вроде и время неурочное было.

— Ознобно, — лекарец потянул воздух носом, дернул острыми плечами, — как бы не кувыркается раньше положенного, а?

Черема тоже так думала. А еще думала, что с Кувырком дотемна не вернуться ко Двору, и что проляжет дорога впритирку к Тень-озеру, месту дикому, непокойному.

— Вот что, — сказала ровным голосом, — сам ближе держись. На оклики не отвечай, на крики не оборачивайся. Если в карусель попали, делать нечего, катаемся.

Сама она допрежде в Кувырок только раз проваливалась. Случай не смертельный, как наставник в Куту учил. Сам он, муж сединами убеленный, застал еще пору, когда Терруар только-только крючьями-зацепами поймали, притянули, да на вервия тугие закрепили. Так и укрылись-спаслись, зажили под золотым змеем, жар дарующим, и Белобоком. Только вот с Терруаром этим и начались Кувырки — черед смещений, карусельное время, когда все со всем смешивалось и местами менялось.

Как раз на ту пору и Лебяжьи Ворота делались Жабьими, и головам на грядах речь возвращалась. Болтали всякое, будущность сказывали. Многие девки любопытные бегали их слушать, да после многие ополоумели. Не след людям в Кувырок из домов выходить.

Лекарец, против ожидания, в панику не ударился, словно не впервой. Будто даже спокойней сделался. У его конька меж рожек побегивала синяя искорка.

— Как скажешь, дева. Ты ведешь.

Ветер стих. Терруар над головами сделался мягким, низким, погасли краски. Светились только вервия да Белобоковы косточки. Дорога, прежде прямая, теперь свернулась клубком, как издыхающая гадюка, а лес уже на нее навалился зеленым подбрюшьем, начал осваивать. Пройти-проехать еще можно было, пока совсем не загустел.

Черема застегнула куртак, проверила, хорошо ли ходит в ножнах кость-грызть и направила Забаву исчезающей тропкой. Лекарец покатил следом.

Лес оплескал приветной прохладой, влажно дохнул земляной прелью. Остатки дороги едва угадывались, верхние деревья уже сплетались пальцами, отнимая свет. Ехали как можно быстрее. Ловея из быличек знала, кто там, в нутрях лесных, обретается, и встречи с ними не жаждала. Оглядывалась на спутника. Тот с любопытством озирался, качал головой, словно дивуясь и самосветным гирляндам, что по стволам вились удушающе, и бабочкам-медведицам с кожаными крыльями, и промелькам пушного скакучего зверя.

Цветы прямо под лапами медведки раскрывались, отрыгивали ночных насекомых в липком соке. Те, как обсохнут, крылья растыкнут и наполнит лес пильчатый гипнозный звон...

Вырвались на пустое место, Черема только уловила краем глаза раскидистые чьи-то рога, да краем уха — глухие колокольчики.

Опять на веер глянула. Врал тот, что загребли они совсем в сторону. Да и стемнело вовсе, обнищал свет. Кольца височные выручали, давали глазам во тьме глядеть.

— Не кручинься, дева, — подбодрил лекарец, — куда-нибудь да выйдем.

Черема не кручинилась. Одним из правил Кувырка было двигаться. На месте стоять нельзя было, иначе место тебя и займет.

— Оружен ли ты? — спросила в ответ.

Вайда молча развел руками. Улыбнулся:

— Скарб мой весь лекарский, однако нож острый там сыщется.

— Так вынь да держи к себе ближе, — посоветовала ловея.

Вытащила из глубокого кармана шарвар катушку с самопрядными нитями, обмотала себе шею да запястья с бедрами, перекинула лекарцу. Тот, в сумраке, споймал неожиданно ловко.

— На-ка вот, прикрой жилы. Если рвать полезут, пусть для начала пасть обожгут.

— Крапива горячая? Затейно придумано.

Дальше двигались с подсветом — совсем тихим, чтобы не манить. Веская тишина стояла, такая хрупкая, что Черема свое дыхание слышала. Медведка щетинки топорщила, а как путь лекарец держал — про то ловея не спрашивала.

— Шарвары на тебе крепкие, сапоги бумазейные, куртак с исподу алый, да наметка синяя. Видать, у Князя ты любимая отроковица?

От тихого, вдумчивого голоса Черема даже вздрогнула. Нахмурилась.

— На что тебе, лекарец? Лишнее спрашиваешь.

Вайда рассмеялся негромко.

— Обидеть не хотел. Не серчай, дева. Князь не первый вершок, который к своему столу зовет, но ты первая дева, которую за мной послали. Гадаю, к худу или к добру.

— Князь строг, но справедлив, — сказала на то Черема, — выправишь его, отблагодарит. А ты выправишь. Видала я твои бумаги, хороший ты лекарец.

Вайда на это почему-то опять засмеялся, словно Черема его не хвалила, а шутила.

— А худое замыслишь, голову сыму, — предупредила, супя брови.

— Сперва свою убереги, — вздохнул Вайда, — в Кувырок-то.

Вывел их кривой Кувырок к изгибу реки. Реки непростой, Каменки, что текла-шуршала гранитными окатышами и булыжником, ломала все на своем пути. Знала ее Черема, видала, только раньше текла она за два дня пути. А нынче вон как завернуло.

— Переправу ладить надобно, без оной штурмовать смысла нет.

— А вброд?

— Нет у нее брода, всюду сильна, — отозвалась Черема.

Скрежетала река, ползла сквозь ночь, как сколопендра. Медведка и та пятилась. Топорщила щетинки. Только конек у лекарца спокойно стоял, подмигивал синей искрой.

— Из леса если?

— Лес заест.

Думала Черема, только не шло в голову ничего путного. Река широка боками, скотине ездовой ноги перетрет, самих перемелет. Никак нельзя.

— Вдоль давай. Кувырок завел, Кувырок и выведет.

Только стронулись, прошли всего-ничего, реку из глаз не выпуская, как заволновались височные кольца, обозначили движение впереди. В Кувырок им Черема особо не верила, но и медведка насторожилась, загудела, как бортня.

— Что ты, волчья сыть, — проворчала Черема, но из ножен кость вынула.

И вовремя. Шел к ним вприскочку зверь-не зверь, человек-не человек, а так, слепное диво. Множество. С рук на ноги колесом перескакивало, пело разными голосами. Вспомнила Черема. Кодекс Дивия эту напасть как швец-жнец определял, от встреч с ним всячески опасал. Да и жило-кормилось страшило обычно у бочаг, а тут вынесло.

— Экая эклектика, — испуганно ахнул Вайда, и Черема махнула ему рукой.

Мол, не мельтеши. Сама же спешилась прыжком, кинулась ничком, кувырком обернулась и как раз первой сети избежала. Прорезала та воздух, упала морозным выдохом. Черема кость встряхнула, задавая ей сабельную форму, прыгнула в сторону и ударила, разом снося половину тулова вместе с руками.

Диво заголосило на разные голоса, откатилось, оземь брякнулось и распалось. Встали кругом бывшие люди, кто в слизи, кто в черной крови, но все с одной мыслью, с одной целью. Выдохнула хрипло Черема и пошла волчком вертеться. Швец-жнец правил благородных поединщиков не знал, бросался скопом, норовил повалить, задрать да сожрать. Черема этому противилась.

Рванули было за горло — уберегла крапива, полыхнула, зубы противнику обжигая до гнилой кости. За руку потянули, за бедро цапнули, а после Забава тараном в кучу втолклась, оттесняя от хозяйка поедучее зло. Загудела-завыла низко, так, что у некоторых и впрямь головы разорвало.

Черема в передышку утерла лоб, огляделась и увидала, что Вайда за коньком своим притаился на корточках, мешок рядом лежит, а сам он держит на коленках главный лекарский инструмент — зеркальце — и над ним что-то мудрит. Швец-жнец в его сторону и не глядел, ровно не живой лекарец, а место пустое.

Вспрыгнула Черема на холку медведки, та учено завертелась, покуда хозяйка саблей пластовала. Гудела исправно, а клыки-когти-ножи со шкуры складчатой соскальзывали, как с камня-голыша.

Изрядно Черема тварь попортила, а все одно не отмахалась бы одна против множества. Ухватили за руки, за ноги, за голову, потянули разом — Черема не сдержалась, закричала криком. Ну разорвут сейчас, живьем пожрут...

А вдруг отпустили. Ловея так и завалилась, вскочила, оглядываясь. Не стало никого, не осталось ни следочка.

Кувырок учудил?

— Жива ли, дева? Цела ли? — подступил лекарец. Головой покачал. — Лиха ты драться. Но и тебе досталось... Давай подсоблю, покуда время есть.

Черема подумала и взяла его за горло. Кусачую кость к тощей бочине лекаря приложила.

— Твоих рук дело?! Что сотворил?

Вайда же в ответ зубы показал, зубы белые да ровные.

— Охолони, дева. Не враг я тебе. Сама помысли, кабы не вступился, на части бы растащили.

Черема скрипнула клыками. Разжала длань, отпуская лекарца, отступила. Глянула искоса.

— Через зеркало влиял?

— Через него, родимое, — спокойно кивнул Вайда.

Знала Черема, что у немногих лекарцев есть такая штука опасная, мудреная, пластинка чудесная. Видно там не как в воде ровной, видно там другое, чужеядное место, откуда сходни спустились. Знала и то, что лекарцев за то и ценили, что умели они с помощью пластинок этих, зеркал, влиять на существующее. Могли изъять-стереть болесть, могли глаз новый отрастить, изъян поправить.

Сердце вылечить.

И кого волновало, что глаз вырастал другого цвета, а ногу приделать могли короче или длиннее?

Но чтобы лекарец сумел целое существо поправить-забрать, прежде не видела. И где оно теперь, спрашивается?

— Все-таки, давай похлопочу. А то на кровь живую всякое сползется, или ты Кувырок не знаешь?

— Только без зеркала, вживую, — предупредила Черема.

***

Долго на одном месте не задержались. Вайда споро и ловко обработал-стянул раны, но смотрела на него Черема теперь иначе. Знал ли сам Князь? И стоило ли говорить? Иначе станется с Бора врагов своих подправить зеркалом лекарским.

Каменка кончаться не думала, но Кувырок ее сдавил. Набрели на тонкое место — на один прыжок. Посоветовавшись, решили перебраться. Правильно сделали, потому что пошла вскорости с другой стороны другая земля, оврагами-ямами изрытая, замелькали там тени чернее черного. Парочка метнулась было к путникам, да река окоротила, смолола с хрустом под хриплый вой.

— Наставник говорил, что до Терруара такого не было, — заговорила вдруг Черема, — хуже жилось, но спокойнее, ровнее. От Терруара все беды. И Кувырок, и сходни-сволочь.

Вайда хмыкнул.

— Разве не сами люди Терруар к себе приблизили? Притянули да приковали, силой удержали?

— Наставник баял, что людям выбора не стало. Укрывалище нужно было, свет да тепло.

Теперь Вайда фыркнул, точно кот.

— Люди Кувырок себе сами накликали, но сходни-то отчего сволочи? Отчего руки-ноги-глаза от них живых утаскивают?

Ответить Черема не успела. Да и не смогла бы, по совести говоря.

Снова всполошились кольца, Черема положила руку на рукоять кости, а из темноты вышли конные. Кони были живые, мясные, не одменные. Сопели шумно, пахли потом и навозом, ровно как и седоки.

А седоков было пятеро, и шестым держался впереди сергач. Черема пальцы от оружия не отняла, первой не поздоровалась.

Сергача, впрочем, она мало занимала, смотрел он на лекарца. Поигрывал ключом-талхакимтом, на шее висящим. Помалкивал значительно. Такие ключи только у сильных людей заводились. Везли их через три границы, из жарких мест.

— Тихой ночи, — проговорил сергач негромко, приятным голосом, — как же вы, без обережения, в такое время темными дорогами? Провожатые, может статься, вам требуются?

— Спасибо, сами управимся, — Черема улыбнулась, вежливо показала кончики клыков.

Сергач откинулся в седле, точно в кресле.

— А скажи, дева... Спутник твой, не сходень ли, часом?

Черема невольно скосила глаза. Вайда на вопрос низко опустил голову. Ловея прянула вперед и отсекла брошенный нож.

— Мой,— прорычала, удерживая кость в мечевой форме, — не замай! С Княжьим домом спорить, суки?!

— Деву прибить, пожалуйста, — кротко попросил сергач, отъезжая.

Дева крутнулась на пятке, не дала себя заловить. Медведка встала точно вкопанная, надежно прикрыв собой лекарца. Ножи кидать больше не пытались, Черноморка подобралась близко, вцепилась в колено находнику, срубила с коня, стянула, на его место заползла. Сразу сподручнее стало отмахиваться.

Главный из виду пропал, двое его ребят в стороне держались, двое старались дотянуться до девки. Верхом рубиться Черема горазда была, а тут и конь пригодился — дружным верчением-топтанием оттеснили одного к реке, конь его вздыбился, пугаясь каменной волны. Сбросил седока в тяжелые воды.

Прилетел нож ночной птицей-пугалицей, наметку мазнул, с головы сорвал. Волосы рассыпались, потянулась рука, за косы сгрести. Черема крикнула злобно, отрубила ту руку.

Отвалились уцелевшие ватажники. Застыли. Черема злобно скалилась, фыркала. Еще один покалеченный у лап медведки валялся.

— Твоя взяла, дева, — подал голос сергач, — вези Князю подарочек. Но, сдается мне, не довезешь. А довезешь, так беды не оберешься. Попомни мои слова.

Глянул в сторону лекарца и отступил с оставшимися. Товарищей мертвых прибирать не стали, оставили Кувырку заботу.

Черема проводила их взглядом. Спешилась, ударила по крупу коня, послала вдогонку. Подошла к медведке, приласкала и, оправляя сбрую, спросила у Вайды:

— Когда собирался сказать, что сходень?

— А ты мне призналась бы, что рука твоя — пришитая? — негромко, в тон, отозвался лекарец.

Черема глянула рассеянно. Обе руки левые, на месте правой чужая сидела, белая, как та кость. Наверное потому оружие ее водилось. За своего признавало. За сходня.

— Я с малолетства такая, — буркнула нехотя, — руку родную мне отстегнуло, а Князь пожалел, новую пришил. Я уж привыкла, но людям дико.

Вайда кивнул.

— Думаешь, у кого-то из сходней ее тогда отняли? — Черема сжала-разжала пальцы.

Долгие, белые, изящные. Видимо, Князь с лекарцем долго тогда не выбирали.

— Теперь понимаешь, почему Князю я помочь не хочу? Знаю, что середкой он слаб. Но здесь его вылечить, значит там у кого-то сердце вынуть.

Вайда замолчал, и Черема не ответила. По-хорошему, не могла она такое слушать и так думать.

— Со мной зачем поехал? От столба я тебя отвязала, мог утечь по дороге.

— Общая у нас дорога, дева.

Черема молча забралась в седло.

— Тень-озеро, — не спросила, сказала.

— В Тень-озере средостение общее, сшивка. Как ее рассеку, так перестанут зеркала чужность казать, отражать будут только то, что есть перед ними. Разойдутся люди и сходни миром, не случится побоища. В Кувырок такое проделать можно. Повезло мне с тобой, подфартило.

Черема кусала губу. Скакали в голове мысли, как блохи на псарне.

— Долго стоим, — отозвалась хрипло, — поехали.

Правду сказал лекарец, одна у них дорога вышла. И вывела та дорога к Тень-озеру, месту дикому, непокойному. Лежало оно точно камень черный в двух ладонях, и в самую ясную погоду темным оставалось. Никто, знала Черема, в черные воды лезть не решался. Глубоки волны были, холодны.

Вайда недолго рассматривал озеро. Скинул обувку, рубаху, остался в портах. Черема смутно представляла себе, как лекарец собирается сопряжение разорвать, но не спрашивала. Видела, что и так волнуется.

— Ну как потонешь? — не выдержала. — Или не выйдет ничего?

— Ну, как, — отозвался тот, крутя руками, разогреваясь, — если потону, то не жди обратно. Если ничего не выйдет, поедем к Князю. Если получится...

Сильно выдохнул. Труском начал спускаться, оскальзываясь на траве. Роса, подумала Черема. Утро наступало. Забава тянула шею, гудела встревоженно. Конь Табуретка стоял истуканом, пялил глазища. Меж рожек скакала искра. За хозяина нимало не переживал.

— Колода ты бессмысленная, — шепотом упрекнула Черема.

Негромко плеснуло. Вайда плыл ровно, красиво, светлая голова на фоне скульптурной черноты волн. Черема без спешки вытянула из ножен кость, бросила в лучевую форму. Из ворота освободила струнку. Натянула тетиву.

Выцелила подвижную мишень.

Убьет сейчас? А долго Князь, с лоскутным сердцем?

Не убьет? А долго вершки, без лекарцев и зеркал?

Что правда из сказанного, что кривда кривая?

Закусила губу, прищурилась. Ветер просыпался, дул в мокрый висок. Кончался Кувырок. Стояла Черема, целилась.

Вайда плыл.