Медведь-интеллигент (сказка)

Жил да был Медведь-интеллигент. Хотя, может быть, правильнее было бы назвать сказку Медведь-долгожитель? Ведь он и при Орле жил, и при Ящере, и при Снегирях. И теперь, при зайцекратии он всё как молодой.

И, ведь, талант какой! И романы, и стихи пишет и всё не в бровь, а в глаз!

Заметили его ещё в эпоху Ящера, премию дали, из берлоги выдвинули. И дали задание: освещай героическую жизнь зайцев. Зайцев, мол, у нас полно. Всё, мол, на их на их рабочих лапах держится. А медведю что? «Я и сам, из рабочих,­ – говорит, – у меня отец Потап Иваныч и вершки, и корешки всю жизнь сеял» Сказал так и давай валять! То песню про солидарность ушастых всех стран напишет, то фильм про трудовые подвиги лесного общества поставит, а то и целую сагу про древних русаков выдаст.

Всё хорошо, в общем. Только помер Ящер. И оказалось, что при нём как-то всем холодно было. А уж как он помер, так и оттепель началась. А где оттепель, там и снегири.

Снегирь Первый так сказал: «Мёрзли! Поэтому молчали про холода! Ну, теперь-то мы молчать не будем! Чирикать будем!» И грудь красную выпятил и зёрна жёлтые клюёт.

Вызвал он к себе Медведя и велел всю правду-матку про Ящера лесному населению изложить в художественной форме.

Медведь поначалу всё то же делал, что и раньше. То статую «зайцы Мазая покоряют половодье» слепит, то картину «Морковные дали» нарисует. Напишет, бывало, гимн, а по старой памяти про руководящую роль Ящера пару куплетов пихнёт туда. Сядет, подумает. Ящера чем-нибудь нейтральным заменит и в лесхудсовет сдаёт.

Вызвал Снегирь медведя к себе и говорит: «Жёстче надо! Напиши, как мёрз и дрожал при чешуйчатом режиме!» А чтобы Медведю лучше вспоминалось, как он мёрз стали его в тёплые края отправлять. То в Африку, то в Австралию, а то поближе куда. Вот там-то, в тёплых краях, нашёл Медведь необычный плод – фигу. Положил её в карман и стал дальше творить с фигой в кармане.

Сначала, решил он опробовать волшебный плод с небольшого романа, тома на три. Погладил, значится, фигу под столом и пишет: «А сколько нас по норам пересажали? Половина леса сидела, а другая половина сторожила! И ведь за что сажали? Сказали, что енот – гугенот! А енот то был…» Задумался Медведь. Что бы такое придумать? Почесал фигу для пущего вдохновения и слова сами в голову пришли: «А енот – Аймсоринот!»

Такую волну Медведь поднял!Даже дельфины из дальних морей приплыли, хотели его к себе на архипелаг забрать. Только Медведь сказал: «У нас тут свой архипелаг! Я Родину даже на бочку мёда не променяю!» И уплыл.

Вот так он всё правление Снегирей и плавал туда-сюда. Приплывёт, иной раз, и песню ностальгическую напишет, как бредут простые зверьки по лесу, по главной улице. Религия потому что у них такая. Фигу потеребит и добавит, что жалко их, зверьков. Убогие они. Да и бредут не в ту сторону, куда брести надо.

Приучился Медведь жить на широкую ногу. Один раз даже так зашиковался, что все доходы свои проворонил. То ли на Карловых Вранах, а то ли в Кур-Щавеле. Пришлось ему, с голодухи, снимать по заказу лесхудсовета фильм-эпопею «Бобры строят плотину века». Даже фигу на время вынул из кармана.

Гонорар Медведь получил, но фильм про бобров вышел не очень. Бобры, ведь, не зайцы вам. Стали в лесу шептаться, что исписался, мол, изрисовался, излепился и изснимался Медведь. Без фиги уже сделать ничего не может.

Тогда Медведь шутить научился. Заказал штаны у Дятла. А как Дятел штаны ему сшил, Медведь в карман штанов фигу смеха ради незаметно подбросил. Стал мерить и говорит: «А карман то выпирает! Или это не карман?»

Сойки-швеи так и прыснули со смеху! А Медведь с пылу с жару фельетон накатал «Дятел-бракодел». А потом фильм-спектакль с собой во всех ролях снял «Что у нас в штанах?» А потом по телевизору с монологами выступать начал. Шутит, шутит, как не в себя, а в конце посмотрит с философским прищуром в зал и спросит: «Нормально, Дятел?» И сам себе отвечает: «Отлично, Михаил!». Зал, естественно, в покат, а Медведю новый почёт. Стали его называть «Правдоруб» и «Совесть леса».

Пришёл однажды Медведь к Снегирю. Он к Снегирю теперь сам без вызова мог приходить. И говорит: «Гнобите вы меня, конечно, постоянно. Но, может, вам подсобить чем? Куда направить творческую струю?». А в лесу в ту пору правил Снегирь Последний. Чирикал он много, вдохновенно, но уж больно непонятно. Вот Медведь и не понял, что тот ему ответил.

Стал тогда Медведь за всё хвататься. То на гитаре бренчит, то в хоре поёт, то на митинге выступает, то брейк-данс крутит. А пуще всего, начал он вспоминать жизнь при Орле. «Мой то предок, ­– говорит, – Иван Потапыч, всю жизнь верой и правдой за Орла и Отечество в берлоге лапу сосал.» Нашёл Медведь где-то мундир старый, но с настоящими дырками от орденов, напялил его и давай песни орать, как зайцам хорошо жилось при Орле. Пускай шкуру с них сдирали, но ведь за Орла и смерть мила! А зайцы уши развесили и плачут: «Всё так, всё так. Атаман ты наш, Михайло, хоть и дырявый.»

Вот такой он наш Медведь-интеллигент. Талантище! Хоть и гнобили его всё время, как он сам часто вспоминал, но истиный гений везде пробьётся.

Как-то один хорёк обвинил Медведя в плутовстве. Как же, мол, тебя гнобили, когда ты всю жизнь как сыр в масле катаешься? А потом ещё конъюнктурщиком Медведя обозвал. Наш интеллигент хорька этого сразу загрыз и такую славу пустил на весь лес про него, что «хорьками» теперь только ругаются.

До сих пор Медведь живёт – не тужит. До сих пор не иссякает фонтан его вдохновения. Но что он сейчас делает – это уже совсем другая история.