мегалиты

МЕГАЛИТЫ

Имя ему – Анджам. Почти как Адам, и это много значило. По случаю рождения его звали иначе, но в имени, которое он себе взял, правды гораздо больше. Последний человек на свете.

Космос молчал. Осиротевшая Земля бросала белесый свет на лунную равнину. Свет играл в прятки с тенями каменных строений того, что можно было приять за необъятный каменный город. Из космоса композиция выглядит геометрически правильным поясом шириной больше ста километров, и протяжённостью во весь лунный экватор. Вертикальные монолиты – колонны, каждая десять метров в поперечнике, расположены в особом, правильном порядке, строго на своих местах. Четыре с половиной тысячи параллельных колец по полтора миллиона мегалитов каждое, как ожерелье с бусинами – три миллиарда колонн. Каждая – элемент кода. Послание, исполненное в холодном камне. И те, кто окажется рядом, не смогут не увидеть столь заметный артефакт

Анджам прожил долгую жизнь. Путешествуя меж звезд и планет, он видел своими глазами, как проносятся мимо целые эпохи. Эффект эйнштейновского сжатия времени делал своё дело. Останавливаясь в этих мирах, он лицезрел рассвет людской цивилизации, свидетельствовал его тяготы, стремления и победы. Он видел рождение культур, их восхождение на вершины Олимпа, видел их падение в бездну темных веков, из которых они вновь возрождались, чтобы расцвести вспышками сверхновых. Он был свидетелем войн и мира, видел деяния героев и предателей, святых и негодяев. Видел молодость Цивилизации, ее зрелость, обретение мудрости, но также видел, как постепенно она дряхлела. Как присуще любому живому организму, великие космические державы строились, поднимались до невероятных высот, но старели и рассыпались в прах, а миры пустели и умирали. Под конец своих странствий он встречал только вымершие города и искусственные космические экологии, чьи огни погасли, а воздух иссяк в пустоту. Пятьсот тысячелетий объективной истории Человека уместились в одну жизнь Анджама. И он решил закончить свой путь, вернуться туда, где родился. И вот, бродя в одиночестве среди руин древних городов Земли, он понял, что должен сделать.

Два десятилетия, которые длилось строительство, за Анджамом по пятам следовал страх, что он не успеет завершить свое творение, и страх этот во много крат был сильнее осознания конечности собственной жизни. Теперь страх ушёл, пришло спокойствие. Система «Автоскульптор», которую он сам разработал, создал и запустил, отчиталась в выполнении задачи. Машины сегодня построили последнюю колонну. Летопись человечества дописана. Это его, Анджама, голос, звучащий в вечности.

Луна – подходящее место, чтобы увековечить на ней память Человека. Здесь нет дождей и ветров, и письмо в сохранности будет ждать своего адресата хоть миллионы лет. Возможностей его космического корабля для выполнения задачи было более чем достаточно. Репликаторы материи создавали машины для добычи энергии и металлов, из которых в свою очередь были собраны тысячи и тысячи строительных механизмов, готовых сделать работу по созданным Анджамом чертежам. То был Проект. Послание тем, кто окажется здесь. Пусть, сие творение и не самое большое из построенных Человеком, нет сомнений – оно самое важное.

Даже когда время сотрет все признаки жизни на Земле, а заброшенные космические крепости упадут с орбит, послание сохранится здесь, в этом царствии тишины.

Глядя с возвышения на безвоздушный простор, он долго любовался результатом собственного труда. Он знал то, что это последняя его прогулка, ровно, как и то, что доживает последние дни на этом свете. Но также, он точно знал теперь, что не умрет никогда.

В филигранно выверенном узоре каменных скульптур читалось каждое из миллиона закодированных в нем слов, что он скажет тем, кто придет сюда. Он даже чувствовал, как приветственно жмет руку незнакомому существу со звезд.

«Я счастлив приветствовать вас, добрые братья со звезд. Я встречаю вас сегодня здесь, на родине Человека, коим и я сам имею честь называться. Я – представитель великого народа, чья история протянулась от самой тьмы веков. Народа, покорившего тысячи звезд и планет. Народа, создавшего из первозданного Ничто величайшую цивилизацию…»

* * *

«Парящий над Просторами Рая» перестал парить и чугунным ядром свалился на каменную почву, пропахал по инерции изрядную борозду и увяз в этой самой почве едва не на полкорпуса. Облако поднятой пыли вознеслось в небеса и вытянулось шлейфом по низкой орбите. Что не унеслось в темные дали вселенской пустоты, лениво оседало обратно, на склоны, раскаленные ударом докрасна.

Живчик (пусть имя будет таким, поскольку подходящего речевого аппарата, способного правильно воспроизвести настоящее его звучание, в обозримой части вселенной, вряд ли легко сыскать) пришел в себя уже когда стенки кратера порядком успели остыть, а та часть пылевого облака, что не набрала первую космическую скорость, осела вниз. Сколько, на самом деле прошло времени, угодно знать лишь Всевидящему/Всеслышащему/Всеобъемлющему. В общем, не суть важно – главное, жив. Проверять, в целости ли жилой блок, нет никакого смысла – корпус достаточно толстый, чтобы насквозь прошить с разгону и не поморщиться, булыжник, на который он упал. Вот с устройствами, вынесенными наружу, определённо, беда – двигатель, вспомогательная механика и прочие хрупкие причиндалы, вряд ли уцелели. Та вспышка, которую исторгла пухлая красная звезда, оказалась неожиданностью, превратившейся в проблему. Именно она стала причиной ошибки контура Увальня, завязанного на механизмы контроля, и она же, проклятая, спровоцировала столь захватывающее дух падение.

– Увалень, ты там живой?

– Живой. Только ничего не вижу. Хорошо полыхнуло. Я ослеп.

– И когда прозреешь?

– Пытаюсь оценить ущерб. Но, думаю, не скоро. Сдается, периферические нервы сгорели аж до самых мозгов. Теперь ждать, пока отрастут заново.

– Ладно. Хоть разговаривать можешь, и то хорошо.

– Нужно усиленное питание, чтобы ускорить регенерацию…

Кто о чем, а он – о жратве.

– Не переживай. Будет тебе усиленное питание. Помнишь что-нибудь?

– До столкновения – всё.

– Воспроизведи.

– Сразу не получится. Перегрузка при ударе сместила нервные контакты. На ощупь возиться – тоже не быстро. Мы упали на спутник.

– Тот, что без атмосферы?

– Ну, да. Другого-то нет.

Для Живчика, что планета, что спутник – всё одно. Оба объекта мелкие – вокруг Рая таких с добрую пригоршню насобирать можно.

– С Мамулей тоже связаться не сможешь?

– Я же говорю – всё выгорело под корень.

Обреченный вздох:

– Мог и не спрашивать.

– Обратная связь пропала. Вряд ли Мамуля этого не заметила. Нас, наверно, уже начали искать.

– Это я и без тебя соображу. – Только вот, сколько надо времени Мамуле сюда доползти, раз сейчас она где-то у внутренней границы местного кометного пояса? Конечно, Мамуля их ищет, если только вспышка не оказалась столь мощной, что и сама она испытывает те же проблемы, что и отпрыски.

Нет, успокоил сам себя Живчик, это «Парящий над Просторами Рая» забрался почти к краю фотосферы, вот и получил сполна дозу облучения.

Что дальше? Забраться в «костюм» и, на страх и риск, попробовать выйти за пределы корабля? Живчику эта мысль вовсе не улыбалась. Даже находясь внутри жилой капсулы он не чувствовал особого комфорта – слишком низкая гравитация спутника (можно сказать, ее совсем нет) мешала сосредоточиться, его мутило, и мысли норовили расползтись вместе с ганглиозной частью нервной системы по наружным мембранам тела. И вот, в состоянии посттравматического душевного расстройства, пытаться вылезти наружу в черную пустоту – это выше его сил. Это Мамуля может без страха смотреть в космическое Ничто – она более развитой организм, способный справляться с столь сильными психическими нагрузками. Гораздо лучше он чувствовал бы себя, погруженным в мутный плотный компот в глубинах атмосферы Рая, ну или, на худой конец, в уютном чреве Мамули. Что касается Увальня, так того, в принципе, ничего не может тронуть, поскольку эмпатия у него ампутирована до самых примитивных глубин. Прост настолько, что кроме жратвы его ничего не интересует.

Живчик скользнул к стенке, извлек из пенала контейнер с пищевым концентратом и молча скормил его товарищу. Проверил еще раз, что пищеблок надежно закрыт – дай возможность тому дорваться до харчей, так он вообще перестанет соображать.

Ладно, придется подождать, пока Увалень оклимается.

* * *

Жизнь во Вселенной – чрезвычайно редкое явление. С тех пор, как Мамуля покинула Рай и отправилась в странствие среди звезд, живых существ ей не довелось встретить ни разу, пускай она и не отчаивалась, и не сошла с избранного пути. Условия для появления жизни – очень тонкая штука. Все те миры, которые удалось Мамуле посетить за долгое путешествие, оказались стерильны. Одни планеты слишком горячи, другие – холодны, атмосфера третьих оказывалась слишком (ох, сколько ж этих «слишком») разрежена, чтобы в глубинах действовали необходимые химические процессы и сложные в своём многообразии азотоводородные молекулы, что являются основой жизни. Остальные же оказывались излишне тяжелы и превращались в звезды.

В этой системе одинокой распухающей звезды они искали жизнь, несмотря на то, что пригодных неё миров быть не могло. Куски мелкой гальки на внутренних орбитах сразу не брались в расчет. Два внешних ледяных гиганта были стерильны, еще две планеты, больше всего похожие на Рай тоже оказались пусты. Исследование внутренних каменных планет – не более чем упражнением в картографии, поскольку Мамуля собиралась, используя гравитационный маневр, отправиться в странствие к холодному коричневому карлику, не так далеко от этого никчемного светила. И вот, на спутнике третьей, если считать от звезды, их угораздило потерпеть катастрофу. Согласно Науке, что планета, что спутник, не могли быть носителями жизни. Спутник ущербно мал, чтобы иметь атмосферу. С планетой, вроде бы, лучше – атмосфера есть (как успел Живчик заметить до того, как они «ослепли»), но это водяные пары и свободный кислород – чрезвычайно ядовитые вещества, а посему планету можно, не задумываясь, вычеркнуть из списка кандидатов на биогенез.

* * *

Первые космонавты, покинувшие на реактивном корабле атмосферу Рая, сошли с ума. Плотные слои облаков не пропускали солнечный свет. Разум представителей Глубинного народа, не видевший со дня Творения вокруг себя ничего кроме мутной околокритической среды, не в силах был принять пустоту Бытия как таковую. Планеты, кромешная темнота, вакуум, яркий свет, исторгаемый нутром ядерных топок звезд – всё это было выше тех представлений, с которыми довелось жить до сего События. Космос оказался более чужим, чем то представлялось первопроходцам. Однако, интуитивное понимание, что именно там, наверху, находится то самое Будущее, которое не даст Глубинному народу исчезнуть в темной пучине времени, заставило не останавливаться на достигнутом. Как оказалось, наитие не подвело. Они открыли металлы и прочие элементы, которые придали прогрессу невиданный доселе импульс. Они открыли огонь – сначала в виде химического окисления, а потом и пламени ядерного распада и аннигиляции.

Препятствие эволюционного отрицания Пустоты и Бесконечности, свойственного врожденной психике Глубинного народа, помогло преодолеть создание таких существ, как Увалень. Их разум пришлось рассечь надвое и оставить лишь половину, коей была присуща лишь машинная логика без капли творческой мысли и эмоциональной оценки окружающего мира. Они не способны принимать решения, не в силах находить пути воздействия на ситуацию, но пригодны для того, чтобы интерпретировать информацию и передавать ее в готовом виде всем остальным индивидам, сберегая их душевное равновесие. Если бы Живчик вышел из корабля, и посмотрел собственными глазами на окружающую действительность, его рассудок необратимо помутился бы. В общем, Увалень был, в некоторой степени, его периферической нервной системой, его глазами и ушами в мире, по определению враждебном биологическому виду Глубинного народа.

– Смотри, – проснулся Увалень.

Возглас плотной волной прошел сквозь вязкую атмосферу и отразился от вогнутой стенки рубки. Крейш дрейфовал как раз в самой ее середине, и принял на себя энергию звуковых колебаний со всех сторон сразу. Имей физическую возможность, он подпрыгнул бы на месте от неожиданности.

– Что?

– Память доступна.

– Ага, понял, – отозвался он, найдя в себе силы говорить спокойным тоном. Живчик протянул ложноножки к рецепторам товарища, их поверхностные мембраны соприкоснулись и частично слились в одно целое. Ганглий «навигатора», подобно чернилам в воде, ленивым ламинарным потоком заструился по вакуоли вторичной нервной системы «капитана», превращаясь в эффекторы сигнала на глиальных окончаниях. Теперь Живчик мог видеть глазами Увальня, вернее, читать воспроизводимую им память.

– Так. Очень хорошо, – бормотал Живчик, внимая адаптированному потоку зрительной информации. – Вот наша траектория… Вспышка… ага, вижу… вот этот пресловутый спутник… Ух ты, почти отвесное падение… И как тебя угораздило не среагировать вовремя?.. каменная поверхность… Стоп! Верни обратно. Да, вот здесь. Приблизь… нет, наоборот, сделай дальше. Останови. Видишь это?

– Конечно. Ты же – тоже видишь.

– Да, точно.

– Прямые линии. Какая-то геометрия.

– Какая-то геометрия, – передразнил Живчик. – Ты что, не соображаешь?

– А что надо сообразить?

Живчик жадно «впился взглядом» в фрагмент «видимой» панорамы. Правильные цепочки и ряды одинаковых объектов явно контрастировали со всеобщим хаосом поверхности изрытой кратерами и разливами лавы, застывшими много эпох назад. Они пропахали экватор от линии терминатора до самого горизонта, обрывающегося кромешной чернотой.

– Это не природный ландшафт. Это аномалия. Искусственная аномалия.

– Ну, это и дураку понятно, – отозвался Увалень, сбитый с толку настолько, насколько вообще был способен. – Что с того?

– В/В/В! И почему Мамуля снабдила тебя таким узким мышлением…

– Ты у нас генератор мысли. Я – лишь инструмент.

Неужто съязвил?

– Ладно, – признал Живчик. – Тоже верно. Тебе разве ни капли не интересно, кто создатель этого артефакта? Это ведь то, что мы искали с самого начала космической эры. Существ, таких же, как мы!

– Ты про Чужих? Это – сказки.

– Разве того, что мы видим мало, чтобы понять?

– Создателями могли быть и наши соплеменники, которые прилетели сюда раньше Мамули.

– Ну уж, нет! Всё засыпано пылью. Представь, сколько времени прошло, пока образовался такой толстый слой на спутнике без атмосферы? Пожалуй, даже эта звезда и всё небо вокруг неё выглядели по-другому, когда артефакт уже был создан. Даже Галактика могла обернуться вокруг оси не меньше восьми раз с тех пор. Видишь, он наполовину засыпан. Да, в те времена, все наши соплеменники еще и знать не могли, будто на свете есть что-то ещё, кроме мрачного бульона на самом дне Рая.

– Чем тебе не нравится Рай?

– Отчего же? Конечно, он мне нравится. На то он и Рай. – Живчик «отсоединился». Упорядоченные узоры медленно таяли в памяти. – Долго тебе до полного восстановления?

– После еще одного обеда, думаю, буду полностью в норме.

Живчик понял намек и, не особо спеша, пополз к хранилищу.

– Тогда, первым делом, надо будет оживить разведкапсулы и запустить их на орбиту. Следует осмотреть сооружение со всех сторон.

– Первым делом, – пробубнил Увалень, ловя пакет с едой (это у него получилось особенно ловко), – надо будет послать сигнал в сторону Мамули, чтобы она знала где нас искать.

– Ага, – немного рассеянно отозвался Живчик. Это его заботило, почему-то, меньше всего.

* * *

Увалень, наконец, полностью восстановился. Он успел сгенерировать на наружных мембранах дюжину вегетативных отростков и отпочковать их. Живчик не стал ждать, пока они созреют, бултыхаясь в баке посева, а сразу же разместил их в наполненные питательным бульоном разведывательные капсулы. «Дети» Увальня за время, которое проведут в полёте, достаточно подрастут, и выйдя на орбиту, будут полностью функциональны. Живчик наблюдал за полётом дронов через терминал, обрадованный тем, что необходимость в вынужденном «эндоцитозе» с Увальнем теперь отпала. Конечно, его навигатор – парень не плохой, но слишком тесное общение сказывалось несколько неудобным. Это уж слишком, когда приходится ловить собственные мысли, норовящие перетечь в постороннего носителя, а его полоумные гештальты прямо-таки рады забавляться на свой лад внутри тебя. Это не просто неуютно, а отдаёт уже настоящей пошлятиной.

По мере того, как автономные элементы поднимались выше над изрытой кратерами, поверхностью, панорама становилась более чёткой. Смазанные виды ландшафта обретали текстуру. Спустя какое-то время протоплазма внутри скользящих сквозь пустоту наглухо запаянных металлических пузырей обрела способность соображать самостоятельно, и не требовала теперь излишне подробных команд. Наконец-то Живчик мог позволить себе сосредоточиться на интересующей его задаче.

– На что, по-твоему это похоже? – Некоторое время Живчик подумывал, что бросил фразу в пустоту, такую же, что царила за оболочкой их корабля.

Увалень, всё ж, соизволил отозваться:

– Упорядоченные структуры. Может, улицы города?

– А эти постройки, по-твоему, жилища? – Живчик силился что-то разгадать в этом рисунке. Квадратные элементы соседствовали с продолговатыми каменными монолитами. – Нет. Жилища должны быть круглыми.

– А что мешает им стать квадратными?

Да уж, этот индивид – абсолютно непробиваем.

– Ничего, наверно, – признал Живчик. – Но, ты хоть раз видел, чтобы мы делали их такими?

– Ну, не мы же их построили…

– Нет. – Живчик отказывался принимать такой вариант. Как можно жить в доме с прямыми углами? – Это вряд ли. И, судя, по всему, внутри они не пустые. Это же сплошной камень. Как жить там, куда невозможно попасть?

– Тогда, они были призраками.

– Скажешь тоже.

Нет. В этой огромной искусственной структуре с самого начала был виден некий порядок. Например, прямоугольному строению на одной «улице» строго соответствовало квадратное – на соседней. Причем, оба соседних монолита были одинаковой высоты. Другие пары были раза в два выше.

– Точно. Это какой-то код.

– Чужацкая письменность? – ворчал Увалень. – Не думал, что она может быть столь примитивной у существ, которые умели летать в космосе.

– Не обязательно их письменность, – рассуждал вслух Живчик. Навигатор никак не хотел принимать его точку зрения. Живчика не покидало ощущение, что тот специально упирается, даже если всё сказанное – правда. – Допустим, это некое послание, оставленное для тех, кто прилетит сюда много позднее. Например, для нас. Следовательно, нужно, чтобы кто угодно мог его разобрать. То есть, должно быть предельно простым.

– Ага. Настолько простым, что кажется, будто нас принимают за круглых идиотов. Только, помноженных в миллиард раз. Кстати, счетчик уже определил почти два миллиарда этих штуковин. И продолжает добавлять новые.

– Это точно код.

– И на его расшифровку уйдет вся оставшаяся жизнь.

* * *

Разведчики облетели планетоид вокруг целиком, сканируя поверхность широким шлейфом. Потоки сведений отправлялись в ячейки памяти корабля, обрабатывались, не без участия Увальня (систематизация – его особый дар), и в готовом виде проецировались на все доступные стены в корабле. Что-то из этого попадало прямиком в нервную систему Живчика, облегчая интерпретацию и исключая лишние задержки в понимании.

Живчик пытался просечь логику в расположении столбиков и башен. Он мог внимать целиком внутреннюю поверхность обитаемого отсека, превращенную в один непрерывный интерфейс – оптические рецепторы, покрывающие наружные мембраны его тела, обеспечивали поле зрения в 360 градусов. Он вглядывался в узор, но тот не сочетался в какие-либо осмысленные картины. Следовательно, монолиты не были частью некоего художественного полотна, разве что мозги его создателя воспринимали окружающий мир принципиально отлично от Глубинного народа. Впрочем, по рассуждениям самого Живчика, неизвестные существа, кем бы они ни были, должны были как-то воспринимать пространство вокруг себя достаточно адекватно – оценивать форму, размеры или расстояния, и в результате их созидательной деятельности должно получиться нечто, понятное кому угодно. Пусть даже планеты на взгляд существа казались бы квадратными, и оно, решив его изобразить, рисуя квадрат, в итоге оно всё равно изобразило бы круг. Значит, никакого художественного смысла здесь не было. У Живчика было несколько версий: либо то часть какого-то непонятного ему механизма, либо действительно, некое послание на непонятном пока языке, либо некий шифр, предназначенный для внутреннего пользования. В последнем случае – у них нет шансов понять, что это такое. На взлом хитроумного кода может уйти целая эпоха без гарантий результата. Чтобы запустить механизм, необходимо понять, как он работает.

Живчик заставил Увальня составить структурную схему объекта, затем – спектрограмму, даже заставил скомпилировать по образу последовательностей звуковой ряд, надеясь услышать язык незнакомых существ.

– Это не речь, – заключил Увалень, когда они прослушали составленную фонограмму. – И не музыка.

Он был прав. Нужного такта, присущего любому языку, не было и в помине. Гармонические сочетания звуков если и встречались, то без всякой системы, что было больше похоже на обычную случайность: преврати в звук космический фон, они получили бы то же самое. Причем, многие участки каменного ансамбля были разрушены временем – не было атмосферы, которая защитила бы его от падающих метеоритов на протяжении столь долгого времени. Частенько «музыка» просто прерывалась на совершенно бессмысленный шум.

– Значит, и не текст.

Живчик надеялся, что это была некий текст, подобный Книге Творения Рая. Он считал, что увековечить нечто подобное стоило бы потраченных усилий на создание мегалитов. Запечатлеть Истину на миллионы последующих эпох – не самое плохое решение.

– Если и текст, то нам нужен ключ, чтобы его прочесть, – добавил Увалень. – Нас не обязательно здесь ждали.

– Верно. – Живчик задумался. Нужно было решение. – Долго еще разведчики смогут прожить?

Увалень не наделил своих «детей» органами, способными к самостоятельному синтезу веществ. То есть, когда запасенная в межмембранной прослойке питательная среда иссякнет, разведчики погибнут. Такая «компоновка» маленьким организмам была определена из соображений качества зрения и мощности передаваемого на корабль сигнала в противовес долгой жизни.

– Зависит от того, что ты хочешь от них получить, – отозвался Увалень.

– Нужно, чтобы они поменяли свои орбиты. Я хочу осмотреть полярные области спутника.

* * *

Еще группы строений. Площадь они занимали гораздо меньшую. Они действительно помещались на одном из полюсов. И существенно отличались от утилитарного однообразия экваториальной композиции. Круглые башенки разных размеров соседствовали со знакомыми прямоугольными группами. Они сплетались в сложные узоры – в кольца, в цепочки, в ветвящиеся структуры.

– Знаешь, мне кажется, я понимаю, что это, – говорил Живчик, на этот раз, очень хотевший, чтобы товарищ его по-настоящему слышал, а не думал о том, как набить своё брюхо.

– Ну да. Похоже на изображения химических соединений. Какие-то молекулы, – бубнил Увалень. – Конечно, они отличаются от тех, которые есть в нашей среде. В звездных облаках встречалось что-то похожее, правда, не столь сложное…

– Точно. Они и есть – тот самый ключ. – Живчик указывал на интересующий его участок изображения. – Посмотри сюда. Вот эта точка – самая маленькая. Должно быть – водород. А вот эта…

– Если пересчитать, то площадь в двенадцать раз больше. Углерод?

– Ага. Шестнадцать – кислород. Вот – азот.

– Вот, вроде бы, фосфор. Зачем такие сложности?

В привычной им среде Рая для каких угодно соединений было достаточно азота и водорода. Впрочем, химия, которая встречалась в космосе, порой оказывалась достаточно сложной. Только вот, толку от этого. Кислород, конечно, полезен, как фактор химического горения, но вовсе не обязателен. Углерод встречается довольно часто.

– Не знаю. Но, похоже, то, что мы видим на экваторе – упрощенная схема какого-то вещества. Вот эта группа, например – обозначена прямоугольной.

– Слишком большая получится молекула. Зачем?

– Если ничего не будем делать, то не узнаем. Надо попытаться воспроизвести эти вещества.

– Уверен? – Увалень опасливо отодвинулся в сторону. – Не надо быть слишком грамотным, чтобы понять, что в большинстве своём они ядовиты. А кое-что, ещё может и взорваться. Так что, я бы не спешил.

– Хорошо, – попытался успокоить его Живчик. – Тогда, у тебя получится рассчитать их свойства, не пытаясь воспроизвести?

Увалень ответил сразу, будто уже пытался так сделать.

– Можно попробовать. Правда, не следует надеяться на скорый результат. Разве что самые простые из них… Очень большая работа. Я могу не осилить. Вот Мамуля с ее огромным разумом – пожалуй, смогла бы…

– Мы можем ждать Её целую вечность. К тому же, не факт, что Мамуля захочет этим заниматься. – Живчик мысленно уже отмёл все опасения. Он знал, что не сможет вот так взять и остановиться. – Поэтому, лучше попробовать сделать всё самим.

Да. Если планируемый им эксперимент удастся, то до прибытия Мамули у них будет уже готовое открытие!

* * *

Живчик переместился в лабораторный отсек – сферическое помещение размером несколько меньше командного поста. Он составлял модели химических соединений, информацию о которых хранили мегалиты. Увалень, тем временем рассчитывал их возможные свойства и те условия, при которых соединения были стабильными. Некоторые способы создания молекул им удавалось предсказать «на карандаше» и, воспроизводя их, они действительно получали то, что хотели. Со многими соединениями Живчик проходил «напролом»: просто собирал на поляризованных пластинах молекулы по отдельным атомам: водород к азоту, кислород к углероду, добавлял щепотку фосфора. Он экспериментировалс температурой, давлением, питательными растворами, спектрами излучения. Оптимальная среда оказалась чрезвычайно разреженной – почти вакуум, если сравнивать с атмосферой Рая. Но, даже при столь экзотических условиях, Живчик всё больше обретал уверенность в том, что находится на верном пути. Эта чужеродная химия, как ни странно, была устойчива и, что еще более удивительно, по-настоящему работала. Молекулы не распадались, одни фрагменты соединялись с другими, в точности следуя «инструкциям», которые были увековечены в камне.

Чем дальше, тем «язык» этот становился ему понятнее. Вот – основное соединение, а вот – среда, которая позволяет ему расти и развиваться. Сотни и тысячи элементов складывались в длинную цепочку. Живчик уже потерял счёт времени. Даже забывал поесть. Увалень порой отрывал Живчика от дел, чтобы напоминать о том, что организму нужно восполнять энергию. За это Живчик был ему благодарен, иначе сам, не заметив, свалился бы от истощения.

Скоро Живчик добрался до той стадии, когда сборку кодированного послания ассемблер мог выполнять автоматически. Длинная химическая цепочка росла и закручивалась в двойную спираль, повинуясь всеобъемлющим законам атомной физики. Тимин к 6-аминопурину, оксопиримидин к аминогипоксантину; по краям – тригидроксипентаналь, соединенная с комплексом из четырех атомов кислорода вокруг атома фосфора. Только когда ассемблер отчитался в окончании сборки первой цепочки, Живчик позволил себе отвлечься и отдохнуть.

* * *

То была подробная инструкция по сборке. С какого-то момента Живчик мог читать ее бегло, будто язык, на котором она была написана – его родной. Он мыслил теми сложными структурами из молекулярных колец и звеньев, и мог предсказать, какие свойства будут присущи следующему элементу сборки. Он будто впитал в себя тот огромный свод правил, что помещался всего лишь на кончике иглы.

Пока ассемблеры собирали следующие по очереди цепочки, Живчик ввел в питательную среду первой дополнительные соединения, которые прилагались к инструкции. Массивные вещества, состоящие из сотен тысяч элементов, принялись за работу, и теперь процессы развивались самостоятельно. Громоздкие катализаторы разрывали двойную спираль надвое, поглощали из питательного бульона необходимые детали и строили из них зеркальную копию матричной цепи.

– На что, по-твоему, это похоже? – Живчик был несколько удивлен тому, что напарника заинтересовала сия удивительная алхимия.

– Похоже на распаковку сжатых данных.

– И всё?

– Пожалуй.

– Да уж. Воображением Мамуля тебя не наделила. – Живчик чувствовал себя невероятно счастливым. – Ну, чего нет – того нет.

– Ты смеешься надо мной? – Увалень обиженно отодвинулся к стене.

– Что здесь непонятного? Это жизнь, друг мой. Молекула жизни. Эти существа оставили нам приветствие. В виде себя самих. Это – Первый контакт. Мы сможем с ними поговорить. Теперь-то ты понял?

* * *

То была победа! Набор из длинных цепочек веществ теперь превратился в работающую систему. Матричные молекулы помещались в центре крошечной капсулы, которая содержала в себе несколько вспомогательных надстроек, предназначенных для оптимизации процесса копирования и синтеза еще некоторых других веществ. Живчик поначалу боялся, что сделал что-то неправильно (ему пришлось самостоятельно реконструировать те участки кода, которые были утрачены из-за разрушения части монументов метеоритными ударами из космоса и внутренними катаклизмами самого каменного спутника), но сейчас эти опасения отпали сами собой. Всё получилось. Перед ним была функционирующая живая клетка. Конечно, она не совсем была похожа на те системы, из которых состоят организмы Глубинного народа, но принцип прослеживался тот же самый. Вместо плоских пластин и мембран, с их обширными поверхностями из сложных химических узоров, содержащих генетическую информацию, здесь были лишь длинные нити, последовательно воспроизводящие сами себя. Такая архитектура требовала наличия множества вспомогательных механизмов, но и в ней элегантности в достатке. Да, это казалось странным, но в итоге Живчик осознал представшую перед ним логику. Должно быть, для своей среды обитания, такое устройство этим созданиям подходило как нельзя лучше.

Живая клетка в лабораторной колбе завершила цикл творения и разделилась на две одинаковые половины. Потом – снова надвое… И снова…

* * *

Колония клеток постепенно превращалась в эмбрион. Процесс был похож на созревание почкующихся элементов в привычном живом организме. Разве что, это творение имело больше признаков автономии, что впрочем, неудивительно в отсутствии материнского существа. Увалень едва успевал просчитывать следующие фазы процесса роста, чтобы вычислить формулы веществ, необходимые для жизнедеятельности зародыша, а Крейш только и поспевал эти компоненты синтезировать. Одна незначительная ошибка – и это чудесное создание погибнет. Совсем недавно Живчик с интересом наблюдал за лавинообразным делением клеток, теперь видел, как из новообразованных колоний формируются ткани. Крошечное пятнышко протоплазмы несколько раз меняло форму, росло в размерах, вытягивалось. В какой-то момент стали видны отдельные органы – во всю длину полупрозрачного тела протянулась темная полоска, через которую проходил электрический потенциал. Похоже, то была заготовка примитивной нервной системы, и Живчик провел несколько экспериментов, пытаясь определить реакции на различные раздражители. Органы питания и дыхания почему-то выглядели излишне сложными – с этого начались существенные отличия чужака от их родной биологии.

– Не пойму, зачем было так всё усложнять, – бормотал Живчик. Эта фраза звучала всё чаще.

– Спроси у В/В/В, – посмеивался Увалень. – Он тебе, наверно, расскажет.

– Заметь, жидкость, в которой оно обитает – гидроксильная кислота. Энергетический баланс поддерживается путем окисления… Оно дышит кислородом. – Существо помещено в крошечный шарик, по-прежнему плавающий в нагретой колбе.

– Ну да. Живет в среде из едкого растворителя и дышит жутким ядом. – В подтверждение Увалень изобразил дрожь по всему телу. – Представляешь, в каких ужасных условиях его собратьям приходилось жить? Чудовищная жара и отрава вместо атмосферы. По мне, так открытый космос более подходит для жизни, чем это.

– Кстати о среде, – вспомнил Живчик. – Мне нужна спектрограмма той планеты, что висит в небе.

– Думаешь, они всё-таки оттуда?

– Думаю, это наиболее вероятно.

– Что-то я могу рассказать тебе о планете прямо сейчас. Разреженная атмосфера, в основном, углекислый газ. Горячая силикатная поверхность близкая к точке плавления. Безжизненная. Хотя, судя по топографии, когда-то там могли быть другие условия: например, океаны из той же самой ядовитой воды. Должно быть, что-то похожее на вот это, – Увалень красноречиво косился на колбу, – там могло обитать, но очень давно, когда центральная звезда не была такой жаркой. В общем, на встречу с братьями по разуму мы опоздали на множество эпох.

– Ну, это понятно. Представь только, что окажись мы здесь раньше…

Увалень пренебрежительно отмахнулся, обрывая на полуфразе:

– Хватит мечтать.

– Ох, как же с тобой трудно…

Увалень, при этом, деловито перемещался по кругу через всю лабораторию. Он был явно чем-то доволен.

– Чего это ты? Прямо вприпрыжку носишься.

Тот остановился и объявил:

– Хорошие новости. От Мамули пришел сигнал. Она нас услышала, и летит за нами.

* * *

На этой стороне каменного спутника миновал день, и прошла длинная ночь. Существо продолжало расти: оно уже не было зародышем и могло дышать. Со временем, ему стало тесно в колбе, и Живчик переселил его в отдельное пространство с искусственной атмосферой. Живчик сумел разработать систему питания для существа, откорректировал искусственную среду обитания. Кроме того, он завершил картирование поверхности спутника в нескольких диапазонах исследований (три поколения разведывательных устройств, отправленных на орбиту, успели родиться, вырасти и умереть). Обнаружил несколько артефактов, не связанных с главным ансамблем, изучил планету в небе, подтвердил не один десяток собственных теорий о ней, и еще не один десяток теорий отмёл как несостоятельные. В частности, подтвердил, что планета в незапамятные времена была обитаема и, собственно, когда те самые «незапамятные времена» начались и закончились. Ему, совместно с Увальнем удалось реставрировать часть силовой установки «Парящего над просторами Рая» и запустить восстановленные системы – всё, что возможно сделать до прибытия помощи.

– Его надо как-то назвать, – говорил Живчик, любуясь живым созданием. У существа имелась пара глаз и четыре конечности. Несколько неудобная биомеханика: всё время следует думать о равновесии и видеть можно только в одном направлении. И всё же, его давние предки смогли выйти в космос, построить те чудесные монументы, вырезав их в безжизненной скале. Должно быть, это очень целеустремленные создания, и Живчик был уверен, что по прошествии какого-то времени, на планетах других звезд Глубинный народ встретит и другие их свидетельства. Иначе и быть не может. Он пытался представить их культуру, их общественный уклад. – Нужно дать ему имя, – сказал Живчик.

Увалень возился с автоматикой контура космической связи.

– Какое?

– Такое, которое будет говорить об их возвращении на этот свет. Или о начале нового пути.

– Может, пусть он будет Самым Первым?

– Ты о Книге Творения?

– Почему бы нет?

– Точно. Пусть его зовут Адамом. – Живчик подобрался ближе. – Привет, Адам!

Существо смотрело на него из-за прозрачной перегородки. Он не мог точно сказать, насколько оно интересуется им. Может, еще рано, и скрытая в нем личность должна созреть и окрепнуть? Живчик готов был подождать.

– Увалень…

– Да?

– Я хочу выйти наружу.

– Не понимаю.

– Выйти из корабля на поверхность. Мне нужен костюм.

Увалень был столь огорошен, что и ответил не сразу.

– Ты в своем уме?

– Да, – ответил Живчик. – Я мыслю совершенно здраво. Я хочу увидеть то, что видел сам создатель ансамбля. Собственными глазами. Думаю, это надо сделать. И я готов рискнуть.

* * *

Это было даже труднее, чем Живчик предполагал. Страх таился в неизведанных глубинах его существа, и пересилить его – даже не волевой акт, а открытый протест против самой собственной сущности. Вперед. Еще немного. Он не ощущал тяжесть костюма, сознание сосредоточено только на предстоящем отрезке пути. Вся Вселенная сжалась до этого короткого отрезка устланной вековой пылью поверхности.

Но вот, наконец, страх отступает сам собой, и он видит лунную равнину, изрезанную правильными геометрическими формами. Пересечения света и теней, сплетающихся в невообразимо сложный гобелен. Он не имеет ничего общего со скульптурными красотами Ледяных Монументов, что тысячелетиями парят в областях высокого давления верхних слоев атмосферы Рая или Пирамид Ветров у берегов Туманного Моря. Нет. Здесь больше математики, но и больше тайны, которая не становится менее чарующей даже после того, как оказалась раскрыта. Позади Живчика покоится, уткнувшись в пыль, их многострадальный корабль-разведчик. А вокруг – невероятный простор, который в его родном мире увидеть попросту невозможно из-за густых туманов. Чёрное полотно неба с рассыпанными по нему драгоценностями звёзд, яркое пятно местного оранжевого солнца, наползающее на зубчатый горизонт, узкий белесый серп планеты, подобравшейся почти к зениту. Всё это было не менее прекрасно, и Живчик начинал понимать, почему давних предков того существа, что росло в корабельной лаборатории, влекло сюда. Вместе с тем, он всё более проникался и тем стремлением, которое заставило сам Глубинный народ отправиться в космос. То, что он созерцал здесь и сейчас, стоило пройденных через пустую бездну световых лет.

Ему уже не было нисколько не страшно. Напротив – он обрёл спокойствие, которого не испытывал ни разу в жизни. Он будто слышал в безмолвии голос тех, кто жил здесь в незапамятные времена. И теперь сможет поговорить с ними по-настоящему. Он был уверен, что ждать остается недолго. Дитя обязательно заговорит.

А над горизонтом, противоположным яркой сфере звезды, неспешно восходило массивное тело Мамули, укрытое бронёй из металла и энергетических полей.

Совсем скоро они будут дома.

* * *

«Парящий над просторами Рая» воспарил ввысь. Древняя безжизненная почва уходила стремительно прочь.

Ящерица беспокоилась, когда перегрузка давила на ее тело и передвигаться становилось совсем трудно. К тому же, она осталась одна. Столь надолго они не оставляли ее в одиночестве еще ни разу – кто-то из этих бесформенных полупрозрачных существ, издающих всем телом атональное гудение, обязательно присутствовал рядом: они «разговаривали» с ней, заглядывали в вольер, или приносили поесть, чему она бывала особенно рада. Наверно, они вернутся, когда эта, непонятно откуда навалившаяся тяжесть исчезнет: должно быть им тоже нелегко двигаться.

Всякий раз она была уверена, будто должна сказать им что-то важное, но не совсем понимала смысл тех слов, которые роились в ее мозгах. Будто в голове не хватало места, чтобы странные понятия и образы в ней поместились. Какие-то обрывки мыслей, слишком сложных для нее. Может, думала она, ей суждено было родиться кем-то другим, чтобы понимать всё это? Но, тогда кем, раз не Ящерицей? Целый поток звуков, воспроизвести которые ее речевой аппарат был не в силах.

«Я счастлив приветствовать вас, добрые братья со звезд. Я встречаю вас сегодня здесь, на родине Человека, коим и я сам имею честь называться. Я – представитель великого народа, чья история протянулась от самой тьмы веков. Народа, покорившего тысячи звезд и планет. Народа, создавшего из первозданного Ничто величайшую цивилизацию…»

Это звучало в ее голове почти всё время, и ей казалось, что гораздо лучше будет всё забыть, чтобы просто мирно жить, греться под тёплыми лучами лампы и дожидаться, когда ее снова накормят.