Мегаполис

Предисловие

Впечатления от большого города подобны взмаху крыла бабочки среди серых будней. Так скоротечны эти моменты, так хрупки, но в то же время ярки и обворожительны. Словно дверь в изобильный мир Лионеля Уоллеса, они обрушиваются на нас внезапно, полностью захватывают и нехотя отступают, когда мы вновь покоряемся привычному ходу времени. Эти впечатления – драгоценные сокровища, обнаруженные в тайнике старого дома, но – в отличие от них – хранятся лишь в нашей памяти и куда чаще ею пренебрегаются.

Вальтер Беньямин считал, что истинный облик города – первый. Но сегодня мы прибываем в подслеповатых самолетах и поездах, сразу же ныряем в толчею аэропортов и вокзалов, спускаемся в метро или застреваем в пробке и видим лишь урывками, походя. За этой мелочной суетой мегаполисы упрощаются до плоских декораций, ориентиров на местности. Если это наш дом, внимание притупляется привычкой и чередой безликих дней; если цель путешествия, его заслоняют разросшиеся толпы туристов и избитые до рекламных лозунгов, знакомые, как облупленные, достопримечательности. Да и те препарированы до неузнаваемости музеями. Сколько комнат в Зимнем дворце сохранили обстановку жилища Николая Второго, его семьи и сотен человек обслуги? Сколько сходств у Колизея с многотысячным амфитеатром, где на глазах сената и императоров сражались гладиаторы и ставились грандиозные представления? Надо думать, немного.

Современный японский дизайн стремится к умиротворению в спрессованных мегаполисах. Медитативная тишина и созерцание – ключ не только к душевному равновесию, но и к иному, насыщенному яркими красками миру, где утилитарные постройки приобретают вид древних храмов и замков или, наоборот, страстно желаемого утопического будущего; жилые дома манят загадочностью или же излучают беспечность южного лета. Улицы расширяются до проспектов, деревья разрастаются в густые леса, а реки разливаются в бескрайние моря. И все это разнообразие – удивительным образом один город, имя которому – Москва.

Мое первое впечатление от столицы – поток людей в узком подземном коридоре метро. Я только что приехал из небольшого города и слабо понимаю, как устроен гигантский мир, куда я прибыл прямиком из аэропорта – и сразу же в подземку. Второе впечатление – поражающий воображение торговый центр, уходящий вглубь земли подобно буру. Мне семь лет, и я никогда не видел ничего подобного, даже представить не мог. «Охотный ряд» и сейчас остается для меня зачарованным местом, белым пятном на карте хорошо знакомого города, ведь, сколько его ни исследуй, он всегда таит что-то еще. Новое сокровище, скрытый от глаз драгоценный камень (hidden gem). Быть может, прямо за следующим поворотом.

Этот путеводитель не расскажет, где останавливался Пушкин, что видел Герберт Уэллс во время своего визита и чем вдохновлялся Булгаков. Его цель – воплотить на бумаге образы Москвы, изученной до мельчайших деталей и в то же время неизвестной; поймать «солнечные зайчики» воспоминаний и запечатлеть их так, как они давно того заслуживают. Это не точная копия, а скорее реконструкция из наблюдений, заметок, фантазий и снов, собранных под одной обложкой. Попытка фотографии с длинной экспозицией моментов, когда бесконечно богатая обликами Москва вдруг показывалась из-за облаков, подобно небесному острову Лапута. Надолго ли? Решать нам самим.

Часть первая. Раннее и позднее

Петровский парк

Ощущения раннего утра глухой зимой. Желание уснуть и вместе с тем осознание надвигающегося учебного дня и всей той ответственности, которую окружающий мир возлагает на одни-единственные плечи. Неминуемое и нежеланное приближение уроков. Но до них пока далеко, и взгляд скользит по еще ночному пейзажу улиц. Среди темного спящего города – видение, мираж засыпанного снегом парка – нет, леса. Призрачный белый свет фонарей, со временем замененных на бытовые желтые. А тогда – холодная зимняя сказка, невесомое привидение, заманчивое и одновременно меланхоличное сияние, перемигивающееся сквозь деревья. Подсознательно тянет к ним, к этому бестелесному свечению, в глубину леса, расходящегося лучами во все стороны. Только утром буднего дня, темным зимним утром, когда машина проезжает сквозь парк в сторону школы – только тогда он ощущается волшебным. В другое время, в другом душевном состоянии этот флер становится вполовину слабее, а приближение к заветным фонарям, освещающим дорожки, не удовлетворяет. Лес по-прежнему загадочен и притягателен, но не так, когда спешишь мимо него и знаешь, что он останется здесь, непотревоженный, хранящий свои тайны, а ребенок будет в школе и среди этой рутины отгонит от себя сладостное возбуждение образа. Лишь бы его не забыть…

Средняя школа

Московские школы бывают двух типов: пятиэтажные, черпающие вдохновение в греческой архитектуре, с портиками и полуколоннами, а также двухэтажные, плоские, с несколькими протяженными корпусами. Первые часто втиснуты в плотную городскую застройку, вторые владеют большими участками территории со спортивными площадками и подобиями парковых аллей.

Школа в Козихинском переулке относится к первому типу и одновременно не похожа ни на одну другую. Ее пять корпусов – творения разных эпох: говорят, что старейший датируется началом прошлого века, а новейший напоминает здания институтов из 80-х. Эта эклектика не перестает удивлять даже спустя много лет: где еще можно встретить вместительный бассейн с окнами-иллюминаторами, соседствующий с крошечными комнатками, доверху набитыми компьютерами и серверным оборудованием?

Столь разные корпуса соединяются хитроумной системой коридоров, переходов и лестниц, из-за чего любой вновь прибывший легко теряется и не может найти дорогу без проводника. Размеры лабиринта таковы, что даже старожилы из числа учеников не имеют представления обо всех помещениях собственной школы. Ходили слухи о закрытой сауне, рассказывали о тире, но кто их видел своими глазами? Больше всего воображение волновали подвалы: доступ туда был ограничен, а шанс попасть – хотя бы на несколько минут – невелик. Но именно там случались главные открытия: вентиляционные шахты, заброшенные душевые (та самая сауна?), старый лазерный тир, якобы переехавший в другое место. Покров тайны слегка приподнимался и только разжигал фантазию.

Наконец-то удалось пробраться на задворки, туда, где расположены сплошь хозяйственные помещения. Темная пыльная лестница в дальнем углу лабораторного корпуса привела на первый этаж, где за дверью начинался внутренний двор. День выдался темным, зимним, и редкие фонари были неспособны рассеять тени, скапливающиеся на закопченных стенах. Через улицу удалось попасть в следующий «колодец», отделенный от первого длинным двухэтажным переходом между корпусами. За углом – дверь в самую малоизученную часть школы – трехэтажное здание на отшибе, занятое столовой. Ученики не ходят на первый этаж, и было удивлением найти там целый гараж, если не ангар. Потолки раздались вверх; единственная лампочка накаливания качалась на свисающем из темноты проводе, освещая пятачок в середине просторного помещения, используемого для складирования всяческого металла и инструментов.

Далее путь лежал в проезд за школой, заваленный снегом. Где-то там стояла машина, превратившаяся в большой сугроб. Ее удалось найти и даже залезть внутрь, откопав дверцы. Это поразительное ощущение – быть одновременно внутри теплого салона автомобиля и холодного сугроба; скрытым от чужих глаз, в тесной уютной атмосфере – этаком мирке для своих.

Тверская улица

Дома, выходящие на Тверскую, кажутся заброшенными античными памятниками. Эти древние сооружения из серо-желтого пыльного камня с колоннадами, обрамляющими огромные пустые балконы, выглядят так, будто их возвели здесь в незапамятные времена. С тех пор они стоят здесь, давно покинутые хозяевами, как римские виллы и полуразрушенные амфитеатры. Это впечатление еще сильнее в ясный день, когда солнце слепит глаза и буквально выжигает старые стены.

За первым рядом домов, в глубине переулков, многоэтажная застройка сменяется пригородом с деревенскими домиками и коттеджами. Тени в послеполуденный час особенно густые и четко очерченные, но не спасающие от зноя; над дачами повисает особая, ленивая, тишина. Вдалеке, у линии горизонта, начинаются поля, испещренные на лоскуты отдельных участков. Душа наслаждается бескрайним простором, но расположение дорог в этой блаженной сельской местности чудесным образом повторяет переплетение переулков южнее Патриарших прудов: вот Спиридоновка, вот Большой Палашевский. Те же, но совсем другие.

Патриаршие пруды

Обаяние Патриарших прудов кроется в том простом факте, что это единственный парк внутри тесной застройки района. Да и сам он зажат со всех сторон монументальными, хотя и не лишенными изящества домами. Для любителя долгих пеших прогулок пруд начисто лишен привлекательности: один круг по грязной гравийной дорожке ничего не дает алчущему уму. Но дети видят этот клочок земли иначе: для них он неизмеримо шире и богаче. В этой простоте аллей создается грандиозный сюжет с огромным стеклянным монстром. Издалека он похож на люстру, свернутую в спираль. Ничем не закрепленный сверху, он свисает с крыши самого высокого дома и, если только обратит на вас внимание, цепляясь за штукатурку и выступы, сползет вниз. При этом он будет звенеть многочисленными стеклянными частями, как задетая новогодняя елка – шариками. Стеклянный монстр возвышается над местностью и поражает размерами, но действует лишь в пределах парка, не выходя за его границы.

Трехгорная

Стоит отыскать проход между большими домами по Красной Пресне, как глазам предстанет забытый москвичами район на вершине холма, круто спускающегося к реке и оживленным набережным. Отсюда ее не видно, как не слышно и шум города, из-за чего невозможно понять, что это по-прежнему центр, сердце мегаполиса. Об этом напоминают лишь особняки да старые церкви, встречающиеся среди жилых домов, зданий институтов и больницы.

Тишина днем и уютный, а где-то слегка пугающий полумрак вечером сопровождают путника на всем пути по переулкам, кажущимся почти что домашними. Иногда они превращаются в простые тропинки – проезды между соседними участками, где известна каждая травинка, каждая неровность. Однако уже за второй улицей жилья становится меньше: его островки перемежаются с безвестной застройкой, а еще дальше, по бровке холма, тянутся гаражи и автосервисы. Осенью это место, несомненно, романтично – раздолье для вечерних прогулок вдвоем, среди тусклых фонарей и зарослей кустов. Узкие тропинки вьются змейкой и ведут во все новые и новые дворики и закутки, где не ходит никто, кроме редких жильцов.

В глубине кварталов спрятаны свои сокровища. Есть, к примеру, крошечный сквер, названный в честь промышленников-меценатов; его разветвляющиеся дорожки плавно переходят в задники соседних зданий и парковку, так что войти в сквер можно одним путем, а выйти – как минимум двумя. Где-то на крутом склоне раньше одиноко торчала старая голубятня – населяют ли ее до сих пор птицы или там выросла новая постройка, как это часто бывает в тех местах, куда давно не заходили? Путнику может повезти найти маленькое кафе, и, пожалуй, это будет достойная награда, ведь немногие забираются в маленький район, существующий только для местных жителей.

Тверской бульвар

Устройство бульваров всегда восхищало. В центре проезжей части, между потоков машин – вдруг променад! Иногда это всего лишь одна, но оттого очень ценимая дорожка, порой – широкая лужайка, а некоторые имеют собственные детские площадки, фонтаны и даже пруды. Разве это не чудо?

Тверской бульвар сияет тысячами огней – это волшебство случается зимой, но и поздней осенью уместно и очаровательно. Огоньки, как листья, образуют кроны деревьев, а они – целый лес. Эта магия переходит на светящийся гирляндами стеклянный павильон в центре бульвара, поразительно напоминающий тот, что стоит на Чистых прудах. Дома по обеим сторонам дороги вторят блистательной иллюминации бульвара, так что путешественник оказывается в сказочном лесу, наполненном тысячами волшебных существ, то ли фей, то ли сверчков. А может, это точки звезд как те, из которых сотканы рукава Млечного пути?

Сам бульвар настолько широкий, что проезжая часть не просматривается за мириадами огней. И все же разум постоянно напоминает о том, что все это находится посреди дороги! Здесь, где должна быть всего лишь узкая разделительная полоса. Это невозможно, не так ли?

За Тверским бульваром

За бульваром, еще ближе к центру, начинается совсем другая местность – ее застройка похожа на дождливый центр Петербурга осенним вечером. Безлюдная ухабистая мостовая из крупных необработанных булыжников. Уличные фонари освещают путь ярко-рыжим светом; часть из них подвешена на проводах, натянутых посреди проезда, другая установлена на столбах, выкованных в виде растительных лоз с тонкими листьями. В воздухе отчетливо пахнет сыростью и викторианской эпохой – временем котелков, зонтов и калош. Небо темнеет, и стены домов приобретают густой серый и лиловый оттенок. По одной из боковых улиц можно попасть на широкую прямоугольную площадь, развернувшуюся среди компактной застройки центра. Оттуда в стороны расходятся несколько переулков, а в сердце города ведет прямая широкая, в несколько домов, улица. В голове постоянно вертится название – Большая Конюшенная.

Знаменка

Странная эта улица, короткая, крутая и резко обрывающаяся. Как будто лишняя в плане центра с его радиальными магистралями. Говорят, ее современный отрезок – часть древней дороги, но сегодня это скоростной проезд без какой-либо иной, кроме утилитарной, цели. Путь к ней лежит через переулки Никитской и Воздвиженки, пока человек не упирается в широкую проезжую часть, которую, несмотря на ее размеры, окружают отвесные скалы домов, сливающихся в одно сплошное здание. Земляной цвет и выступающие квадратные пилястры делают его неброский фасад тяжелым, а сам он настолько протяжен, что кажется, будто за ним кончается мир. Земля обрывается, а за ней, как в старых компьютерных играх, голубеет небо, заполняющее собой и низ, и верх, и горизонт – все. Дом, несмотря на внешнюю грузность, на самом деле плоский и иллюзорный. В нем есть подъезды, двери и окна, ютятся офисы маленьких контор, но это лишь фасад, поверхность, а за тонким слоем скрывается пугающая и одновременно притягательная своим безграничным простором пустота. Отсутствие земного притяжения манит.

Хамовники

Хамовники представляются обособленной частью Москвы, богатым пригородом в самом сердце города. Его границу обозначает излом широкой магистрали Садового кольца – это Смоленская площадь, открытая всем ветрам, рассекаемая транспортом и перетянутая троллейбусными и прочими проводами, залитая дневным солнцем. На ее остром углу, в выемке перелома, возвышается монументальный павильон одноименной станции метро. Его двери смотрят на площадь, а напротив вглубь Хамовников стрелой уходит главная улица.

Этот район похож на центральные острова Санкт-Петербурга, открыточные виды Венеции и летний пейзаж Водоотводного канала севернее Павелецкой. Прямое русло, по-видимому, искусственного происхождения, пересекает район с северо-востока на юго-запад, деля его надвое. Над водой перекинуты плоские мостки, никак не стесняющие отсутствующее движение речного транспорта. Их перила покоятся на столбиках-кувшинах, гармонично перекликающихся с домами-виллами по берегам канала. Их южная стилистика подобна жилым домам в Риме, а оранжевые краски закатного солнца, в которые окрашиваются гладкие кремовые стены, усиливают эффект бесконечного лета.

Эти домики-параллелепипеды с плавными закруглениями по углам стоят на одинаковом, точно подобранном расстоянии друг от друга и тянутся вдоль канала, насколько хватает глаз. За ними видны ряды точно таких же строений, идущие параллельно первым. Вид сверху представляет собой бесконечную прямоугольную сетку улиц с ячейками-кирпичиками, но в формах домов, красках заката, отражающихся в их гладких сверкающих окнах, безлюдности, характерной для парадных залов дворцов и заброшенных античных зданий на Тверской, в самом ощущении строгой симметрии, царящей вокруг и включившей послушные воды канала, чувствуются изысканность и непоказная роскошь классического периода.

Переулки Арбата

Могучее Садовое кольцо безжалостно разделяет районы, обособляя их и превращая в замкнутые миры, живущие по своим собственным правилам; ему вторят крупные магистрали и скромное, как женский поэтический образ, Бульварное кольцо. Таким осколком стал и Арбат – не тот, что привлекает туристов, не променад вдоль нескончаемых витрин, а тот, что лежит южнее. Главная артерия этого Арбата – Сивцев Вражек, полнокровный по меркам соседей переулок, с иллюминацией светофоров, как и крупный Гагаринский. Быть может, эти светофоры нужны вовсе не для контроля движения (да и разве оживленное оно тут?) – подобно уличным фонарям, они приманивают прохожих – ночных мотыльков, заплутавших в лабиринтах домов и ищущих очаги жизни, энергетические символы бьющегося сердца мегаполиса в старинном, как будто погруженном в дремоту районе.

Странное, удивительное, таинственное место. Здесь есть церковь, с четырех сторон окруженная дорогами; была ли на этом месте когда-то площадь, где собирался тугой узел переулков? Здесь есть античный дворец, скрытый от посторонних глаз и, хотя современный, но прелестный, как на картине с римским сюжетом. Здесь есть магазины и кафе, но их так мало, что поневоле удивляешься, где местные жители делают покупки. Это сложный ребус для тех, кто прибывает сюда из других частей Москвы, возможно, даже для жителей соседних районов.

В коротком переулке с чуть леденящим названием – парадная дверь красного цвета. Вспоминается фильм «Астрал». В торце проезда, на уровне второго-третьего этажа, из стен выдаются лепные изображения людей. Архитектурные украшения столетней давности и современные подражания повсюду накладываются, переходят друг в друга и сливаются в единый причудливый ансамбль. Пустой переулок, совершенно ненужный для движения людей и машин, усложняет и без того запутанный узор района, но как же приятно отыскать его начало и конец, связать их в памяти с другими дорогами и предугадывать повороты во второй раз.

Новый Арбат

Зачарованная улица. Ощутимое противоречие с собственным окружением, из чего рождается особая магия. Охватить ее одним взглядом можно из единственной точки – своего рода полюса грандиозного проекта по реконструкции столицы. На пересечении с Бульварным кольцом, которое ныряет здесь под землю, необходимо перейти через светофор по северной стороне, и, встав возле кромки дороги, обратить свой взор через весь променад к Садовому кольцу и дальше, к Сити. Если все сделать правильно, в любое время года и суток проявится волшебство Нового Арбата – улицы, способной сокращать расстояния, подобно «кротовой норе».

Бетонные стены улицы формируют коробку, туннель с единственным верным направлением взгляда, задаваемым длинной гирляндой неоновых вывесок и ярких витрин. Внимание сужается, заостряется и фокусируется на этой череде зрительных впечатлений, но стоит отвернуть голову, поднять ее вверх и вбок, как иллюзия дает брешь. На свободном участке неба, лиловом после заката, вдруг проступают старые жилые дома, выделяющиеся крошечным силуэтом на его фоне. Они одиноки, как острова в океане: торговые галереи приземисты, а бетонные здания-книги, размыкающиеся в этом месте, громадны, словно горные утесы. В боковой стене дома, чернилами растворяющейся в вечернем небе, светится окошко. Его слабый огонек несет тепло и уют среди безжизненных скал и безбрежности ночи. Что бы мы делали без этого маяка – символа прошлого Москвы, прибежища среди каменной пустыни Нового Арбата и, выше, необъятных просторов космоса?

Плющиха

В дальнем углу могучей Смоленской площади, похожей на неиспользуемые парадные ворота, неприметно начинается улица. Из всех артерий московского центра она самая тихая, что, впрочем, объясняется ее расположением: Плющиха лежит в пределах одного района и служит средоточием его жизни, замкнутой и неторопливой. Большая ее часть – уютный проезд местного значения, с зеленой аллеей и дублером, играющим роль подъезда к домам. Даже от самого ее названия веет чем-то растительным и размеренным, как от деревьев, покачивающих листвой на слабом ветерке.

Особенно красива центральная часть улицы: небольшие цветные домики пригнаны друг к другу, как кирпичики, и имеют сказочный вид. Такой по фотографиям нам представляется Голландия или Дания. Через пару-тройку домов за ними – уже склон Москвы-реки; Плющиха вполне могла стать набережной, если бы лежала чуть в стороне от нынешнего местоположения. Однако так ей идет даже больше: нет ни оживленного движения, ни толп гуляющих. Здесь Хамовники предстают медлительным, будто впавшим в спячку, районом – не таким ли видится в воображении центр старого города, отсчитывающего время веками?

При всем при этом Плющиха вмещает в себя районный центр с магазинами и парой кафе, среди которых, пожалуй, выделяется одно. Это милый рыбный ресторан с видом на аккуратную белую церковь и маячащий вдалеке Сити. В теплую безоблачную погоду это приятнейшая картина, дополненная легкой летней музыкой и всевозможными яствами. В такие моменты особенно радостно находить себя вдали от суеты, которая никогда не добирается до уединенной Плющихи. Идиллия и только!

Смоленский спуск

За узким истоком Плющихи, от вершины размашистого треугольника Смоленской площади, начинается короткий, но полноводный спуск к настоящей реке. Вероятно, это часть древней дороги к броду, а теперь короткий параллельный Новому Арбату проезд.

Он словно не предназначен для людей: поток машин водопадом скатывается к вокзалу или, наоборот, с трудом взбирается вверх, к зданию МИД. Нет там ни продуктовых магазинов, ни кафе – за исключением кофейни на самом углу набережной. Впрочем, любопытство гуляющего будет сполна удовлетворено другими витринами – отчего-то на этом спуске сосредоточились мебельные и магазины декора, похожие друг на друга, как близнецы. Эти марки не на слуху, да и в набитых всевозможными креслами и люстрами залах никогда не увидеть покупателей, однако есть в этом нетронутом, словно морская гладь, интерьере некая элегантность и роскошь. Быть может, их нужно созерцать сами по себе, не отвлекаясь ни на что другое. А может быть, они привлекают именно в силу окружения – безлюдного, такого несовместимого с духом торговли.

К северу виден еще одни мост – на этот раз для поездов метро. Самый старый в Москве и самый красивый, он привлекает внимание изящной дугой, вдоль которого струится то реклама, то поздравление, то изображение поезда. Неправдоподобно смотрится появление настоящего поезда на арке моста – где это видано, чтобы вагоны метро двигались на фоне домов, а тем более парили в воздухе!

Концы моста замаскированы так хитроумно, что вблизи неотличимы от соседней застройки. Можно лишь удивиться многочисленным изгибам прилегающих переулков, но не догадаться, что буквально за стенкой ходят (и бесшумно же!) поезда. Зато их движение можно ощутить собственными ногами: за Смоленским пассажем, возле одноименной станции, есть маленькая асфальтовая площадка. Неглубоко под ней проходят пути, и, постояв пару минут, можно почувствовать вибрацию от идущего состава. Встречается ли еще где-то в Москве такое явление, неизвестно.

Ростовская набережная

Осенний блюз в честь романтиков, одиноких или разделивших легкую мечтательную меланхолию с родственной душой. Желоба проездов, скромные скверики и склоны начинаются буквально за поворотом Плющихи. Ветви бесчисленных переулков переходят во дворы, а из них, пройдя под высокими арками, можно попасть на величественный берег Москвы-реки. Это подлинное украшение района, бриллиант в его короне – длинная набережная, откуда открываются изумительные виды на мегаполис. Летом это пейзаж, чьи просторы надолго овладевают вниманием подобно бескрайним полям; осенью – приют для тех, кто проникается печальной красотой природы, воспетой Японией.

Город оказывается далеко внизу, за рекой, и тянется до самого горизонта (и дальше). Это крыша Москвы, где суета преодолена, и все, от зданий до людей, стремится к спокойному, неподвижному эфиру. Действительно ли там, в выси, в разреженном воздухе, царит вечная никем не нарушаемая тишина, и лишь слабый порыв ветерка может на мгновение отвлечь от созерцания всеобъемлющего небосвода? Если так, то в вершине набережной, среди разбитого на ней парка, достигается схожее состояние.

Часть вторая. Под голубыми небесамиКутузовский проспект

Длинная эстакада из металла подернута голубой дымкой. Возле поворота реки она, пересекая широкий мост, взмывает над землей и устремляется вдаль идеально ровной стрелой. Мутноватые от пыли дорожные щиты скрывают город от глаз – дорога совершенно оторвана от окружающего мира, и ее обособленное полотно может быть вознесено на любую высоту неведомо от путешествующих по ней. Для них важно лишь то, что находится на эстакаде.

Рукав проспекта резко расширяется по правую сторону, образуя на обочине широкую площадку. На ней возвышается группа из двух-трех стеклянных домов – не столь значительных, как небоскребы Сити, но все же превосходящих обычную жилую застройку. К зданиям можно подъехать, свернув с основной дороги, остановиться на имеющейся здесь парковке, выйти на теплый асфальт и прогуляться под самым куполом небес, по аскетичной, внешне утилитарной конструкции – эстакаде.

Южнее Кутузовского проспекта, возвышающегося на гигантских бетонных колоннах, простирается выжженная местность – это пустыня по другую сторону реки от Хамовников. Черная взрытая земля видна на километры вокруг; тут и там виден строительный мусор, балки и бетонные плиты от разрушенных зданий, когда-то стоявших на этом месте. На выдающемся к реке участке, ввиду проспекта, гордо и одиноко отливает сталью небоскреб в форме паруса – неприступная цитадель посреди мертвой равнины. Острые выгнутые края стен подобны лезвиям бритвы; стекло холодно блестит на дневном солнце. Дует сильный и неприветливый прохладный ветер, но здание удерживают на месте гигантские цепи, чьи звенья в длину превышают человеческий рост, а в толщину – стволы молодых деревьев. Закрепленные на крыше, они спускаются с крыши здания на землю, где на постаментах установлены тяжелые корабельные якоря высотой в несколько этажей. Они не позволяют опрокинуть здание, но в особенно ветреную погоду звон цепей наводит страх и отчаяние на тех, кто взирает на него снизу, с открытой бетонной площадки перед небоскребом. В эти моменты кажется, что цепи сейчас лопнут, и хрупкое строение упадет прямо на смотрящего.

Москва-Сити

Эстакада Кутузовского проспекта сходится с Третьим Кольцом на вершине холма и переплетается с ним в тугой пучок развязки. Отсюда Кольцо перекинуто через реку по мосту, еще более высокому, чем сам проспект, и огибает дома столь огромные, будто ненастоящие, ибо нет такого количества людей, которое могло бы их заполнить. Величественная аркада, плеяда пирамид – памятников неизвестным правителям, поражающих воображение тех, кто оторван от земли и созерцает их на объездном пути. Размер домов столь устрашающий, что машина долго-долго огибает диковинный район. Парадный строй, проходящий перед глазами, подобно череде зачарованных замков, завершает гигантский корабль, обращенный носом на север. Такой просто не смог бы плавать!

В салоне машины играет «Чертополох» Сергея Галанина. Когда эстакада резко ныряет вниз и корабль закрывают щиты и заброшенная на вид парковка с пыльными стенами, начинается длинный, постепенно меняющий тон с легкого на глубокий и глухой проигрыш. Взгляд направляется в противоположную сторону: там, за Кольцом, открывается еще неосвоенная пустота, которую внезапно прорезает шоссе – никогда не кончающийся путепровод Звенигородского шоссе. Это и есть великая Эстакада, чья тема «Чертополох» звучит каждый раз, когда машина проезжает мимо. Широкая дорога, проложенная над землей, скрывается за горизонтом, и ведет в неизвестные края. Многочисленные съезды, примыкающие с боков к главной магистрали, превращают ее в артерию большого организма, средоточие жизни.

Беговая

Севернее Сити Третье кольцо ныряет в густонаселенный район, пересекая его плотную застройку тонкой бетонной полосой. Опираясь на массивные белые колонны, напоминающие расположенный в этой местности Дом Авиаторов, эстакада проходит над дворами и первыми этажами домов. Если свернуть вбок и съехать по крутому спуску, можно оказаться в необычном жилом районе. Изолированный с одной стороны Кольцом, а с другой – широким полем, он ведет автономную жизнь. От начала до конца его пересекает улица, замыкающаяся на Третьем кольце. Внутри этого мирка есть все, от магазинов до школ, так что жители могут вообще не покидать его пределов.

Несмотря на самостоятельность, район имеет компактные размеры. Начинаясь полноценными дворами, магазинами, кафе и даже гостиницей, он сужается сначала до малолюдного сквера, а затем до небольшого квартала из десятка домов. Здесь уже нет ни общедоступного проезда для машин, ни указателей, зато вплотную примыкает Ипподром, за низкой оградой которого можно мельком увидеть часть широкого поля.

За двумя крайними домами, устанавливающими пределы района, – развязка Хорошевского шоссе, Третьего кольца и улицы 1905 года. Небольшое ответвление, из которого позже рождается большое шоссе, не пользуется популярностью, а под сводами моста, на узких пешеходных дорожках вдоль каменных стен, сильнее всего ощущается одиночество большого города. Это затерянное на картах место – незаметная деталь, часть огромного индустриально-урбанистического пейзажа.

Два упомянутых дома выходят окнами на короткий тупик, где, несмотря на ограниченные размеры, поместились магазин электроники, блеклое офисное здание, работников которого никогда не видно, и одинокая собачья площадка, к которой ведет узкая разбитая тропинка. За ней начинается поросший пустырь, граничащий с железнодорожными путями. Удивительное спокойствие охватывает того, кто приходит сюда, на край земли, пусть и расположенный среди необъятного города. Этому ощущению способствует и здание офиса, заслоняющее собой шум крупной развязки. Лишь тянущиеся по путям поезда привносят дуновение цивилизации в идиллическую картину; но разве не так же они выглядят на картине Ван Гога?

Сокол

Еще дальше Третье Кольцо пересекается с другой большой магистралью – Ленинградским проспектом. И вновь – сложная, многоуровневая развязка, которую невозможно охватить целиком ни взглядом, ни умом. Отсюда проспект устремляется на северо-запад, попутно вбирая в себя притоки маленьких улиц, вынося на поверхность развороты и плетя в своих недрах подземные пешеходные переходы. Один такой тянется от метро «Сокол» на юг, точно посередине Ленинградки, то и дело пуская боковые ответвления, выводящие наружу, на яркий солнечный свет. Этот узкий бетонный проход с пыльными светло-серыми стенами пустует, словно о нем никто не знает. Он доходит почти до метро «Аэропорт», обрываясь у здания МАДИ. Свернув в соседний переулок, можно выйти к задним дворам домов, утопающим в зелени и плавно переходящим друг в друга так, что по ним можно идти параллельно направлению улицы.

За Соколом Москва редеет. Ленинградское шоссе круто забирает вправо и ведет на север. Первая остановка на пути – железнодорожный мост для одноколейки, проложенный по гребню насыпи. Пешеходу его можно пересечь, поднявшись вверх по склону и перейдя прямо через рельсы. С другой стороны будет ждать облупленная и потемневшая от времени железная лестница с оторванными перилами в одном месте. Эта ветхая конструкция окружена ностальгическим ореолом места далекого, безлюдного и давно заброшенного.

За шоссе начинается отчасти жилой, отчасти индустриальный район с пустотами между отдельными владениями. Есть там и школа, и склады, и невысокие новые дома с травянистыми лужайками и плиточными дорожками во дворах. Эта застройка тянется далеко-далеко, и неизвестно, где именно кончается город. Быть может, его границу отмечают какие-нибудь склады, чья территория соседствует прямо с опушкой леса, которую воображение рисует как подлинное начало загородной местности.

Лихоборка

На севере Москвы, там, куда туристов редко заводит любопытство, протекает малоизвестная речка Лихоборка. Тенистая, укрытая под сенью деревьев, образующих своды над ее небольшим руслом, она катит свои воды от Войковской в восточном направлении.

Вблизи извилистого берега петляет асфальтовая дорога. Вдоль ее обочины тянутся гаражи; за деревьями проглядывают типовые жилые дома. Дорога пуста, и оттого по ней удобно ехать на велосипеде, попутно рассматривая тихую, утопающую в зелени местность.

Жилая застройка северных районов столицы внезапно заканчивается, и размеренное течение Лихоборки, журчавшей подобно лесному ручью, выводит на обширную равнину. Заросли деревьев вместе с домами остаются позади, впереди виден другой массив – Свиблово. Равнина напоминает широкую просеку в лесу; посередине ее установлены деревянные опоры, по которым за горизонт тянутся провода. Река в этом месте становится уже, почти протоком, и поворачивает под прямым углом на север, уводя к границе города.

Идя вдоль нее, можно дойти до конца равнины, где за очередной безлюдной дорогой она превращается в замусоренный пустырь, где когда-то стояли гаражи. Даже трава меняет свой цвет: из яркой-зеленой она становится холодно-изумрудной, словно осенью. Проток Лихоборки пересекает дорогу по покрытой ржавчиной трубе и течет через свалку к Кольцевой автодороге.

Часть третья. ДальнееРусаковская эстакада

На Третьем кольце есть еще одно необычное место. В северо-восточной части, между путепроводами через Ярославскую железную дорогу и район Нижегородской, оно на краткий миг втискивается в жилой район вблизи Русаковской улицы. Сам по себе этот факт тоже примечателен, но главное – именно там расположена «кроличья нора», прорыв в ткани реальности, ведущий в неизвестное измерение.

Такси вдруг сворачивает с большой дороги, но вместо того чтобы попасть на Русаковскую, спускается ниже уровня эстакады и углубляется в массив гаражей, которого там физически не может быть. Откуда взялся этот проезд, как гаражи появились в той части Москвы, где, согласно карте, их нет? Им же просто негде поместиться!

Оживленная трасса, привычка к которой не делает ее родной, но по крайней мере хорошо знакомой, остается далеко наверху, вокруг темно и неуютно, лишь несколько фонарей разгоняют тьму, выхватывая одинаковые стены и заборы. Водитель не сразу понимает, что заехал не туда, останавливается, но, к счастью, рядом обнаруживается разворот, выводящий назад, на Кольцо. Был ли это случайный съезд, известный лишь нескольким местным работникам, или действительно портал в параллельное измерение, где город выглядит иначе? Неизвестно.

Бауманская

Бауманская – район контрастов. Тысячи студентов ежедневно пересекают пешеходную улицу, напоминающую старинные торговые ряды, населенные новыми хозяевами. Вместо лавок их встречают десятки закусочных, кофеен и магазинов на любой вкус – что бы они ни пожелали съесть, купить или сделать, оно там будет. Улица заканчивается крутым малолюдным спуском; с него до недавнего времени открывался захватывающий вид. На горизонте, по другую сторону от плоской крыши скрытого от глаз Лефортовского туннеля, высились мегалиты учебных корпусов и выделяющийся даже на их фоне циклопических размеров ДК. В сравнении с уютной приземистой застройкой, непосредственно окружающей наблюдателя, эти бетонные глыбы казались миражами, иллюзией чрезмерно механизированного рационального будущего. Сейчас титаны закрыты новым жилым комплексом, на фоне которых они не выглядят такими уж большими.

Южнее кампуса можно встретить трамвайные пути старого образца – идущие прямо посередине улицы, без оборудованных остановок. Люди вклиниваются прямо в поток машин, с обеих сторон на них смотрят столетние дома петербургского «духа», а над проезжей частью на проводах висят фонари – редчайшее явление, которое можно найти лишь в центре, да и то в самых маленьких, тихих переулках. Как сильно этот уголок старой Москвы не похож на предыдущие видения!

Покровка

Покровка – хоть и сосед Бауманки, но достаточно далекий, чтобы восприниматься другой частью Москвы. Разнородная по своей природе – где-то шумная и разбитная, где-то уютная и спокойная, а порой тревожно заброшенная – она хранит в глубине себя подлинные сокровища. В одном из дворов на жердочках громоздятся павлины; вечером они уходят спать в теплый вольер, и забредшему сюда прохожему достаются лишь породистые голуби. В другой части, в переплетении переулков, прячется одна из трех крошечных площадей центра. Образованная четырьмя переулками, она предлагает приют по вечерам в одной из окрестных кофеен или миниатюрном темном сквере, внутри которого притулились две скамейки. Поразительно то, как площадь устроена для машин: для них даже есть разворот (поистине маленькая развязка), а еще организована схема одностороннего движения. Две другие площади, побольше, находятся под склоном Ивановской горки и за Старым Арбатом, а четвертая, как говорят, находилась на месте неоново-бетонного туннеля Нового Арбата.

Если гостям столицы хорошо известны Тверская и Арбат, то сами москвичи – точнее те из них, кто употребляет горячительные напитки, – досконально знают Покровку, а также ближайшие переулки и дворы. Число заведений за последние годы выросло, и уже в самых отдаленных уголках появились бары и рюмочные широкого спектра стилей и форматов. Их несомненный король – «Зинзивер», место, столько же уступающее другим в интерьере и чистоплотности, сколько выигрывающее у них за счет атмосферы и простых, но весьма «эффективных» напитков. Где еще можно за минуту познакомиться и стать хорошими друзьями с кем угодно; где можно выиграть в лото; где заканчиваются празднования дней рождения и начинаются приключения? Нет, другим барам далеко до «Зинзивера», каким бы отталкивающим он ни казался при ближайшем рассмотрении. Впрочем, завсегдатаям известен рецепт привлекательности главного заведения Китай-города: просто туда не стоит приходить трезвым.

За Покровкой

Дальше на юг район становится все менее знакомым и одновременно более обжитым. Девятиэтажные дома из желто-серого кирпича рассеяны по переходящим друг в друга дворам, сливающимся в одно целое. Дорожки вьются по склонам маленьких буераков, огибают берег местного пруда; фонари в лондонском стиле уютно направляют путника подобно маякам. Как этот немалый парк, рождающийся из дворов, с аллеями и целым прудом, уместился в пределах Садового кольца? Эта загадка не дает покоя – а парк тянется на юго-восток, до самой границы этого удивительного района, а может, и дальше.

Воронцово поле

Долгая прогулка с родителями. Незнакомые переулки в восточной части центра, так непохожие на глянцевые Тверскую и Арбат. Улочка словно из другого мира, безлюдная, заросшая, заброшенная. Дорогу впереди преграждают развалины кирпичного строения, завалившего проезжую часть – разве возможен такой беспорядок на драгоценной земле внутри Садового кольца?

Возможен. Спустя много лет ноги приводят в те же места. Когда-то там повсюду цвели теплолюбивые сады, затем на высоком склоне реки появилась большая богатая усадьба, сохранившиеся постройки которой почти не разглядеть за дико разросшимися деревьями. Ее бывшую территорию огибают переулки с диковинными названиями и необычными историями – Обухов, Николоворобинский, Тессинский, Институт мозга, Островский. Это место, куда не зайдет турист, да и случайный прохожий тоже – но не в этом ли его романтика? Поразительны и контрасты, уживающиеся на небольшом, в сущности, участке земли: крутая малозаметная лестница ведет во двор обычного панельного дома, стоящего напротив старой Евангелической больницы; в баре при новеньком жилом комплексе хозяйничает голландец. Но все это – только окружение старого парка, чье существование теперь можно определить лишь по картам: настолько неуловимым и таинственным он стал.

Хитровская площадь

Сто лет назад эта местность не пользовалась доброй славой, и, хотя однажды ее радикально перестроили, превратив в тихий уголок, неуютное ощущение как будто осталось. Возможно, это связано с очень скромной и местами обветшавшей наружностью площади – особенно на контрасте с открыточными видами центра столицы.

Хитровка не изобилует ни заведениями, ни известными достопримечательностями, зато поставляет достаточно количество живописных видов и переулков, которые можно долго исследовать. Поднимаясь по одноименной дороге на Ивановскую горку, можно найти старинную церковь Трех Святителей с очаровательным тихим садиком. Затерянные в кустах тропинки приводят к уединенным беседкам, где можно приятно провести часы за чтением или созерцанием пестрого богатства цветов и растений. В центре сада устроена небольшая полянка, разнообразием зелени напоминающая ботаническое собрание. Среди садов Москвы это, вероятно, первый по изобилию, спокойствию и гостеприимству.

Яуза

Когда Москва-река перестает быть интересной (а много ли любопытства рождают ее однотипные гранитные набережные и зажатое домами русло?), настает время пуститься в путешествие по ее крупнейшему притоку – Яузе. Ее набережные являют собой полную противоположность: широкие променады созданы для толп гуляющих, которых там никогда не бывает; на зеленых склонах разбиты неизвестные парки; редкие мосты выгнуты под немыслимыми углами, из-за чего эти живописные конструкции чрезвычайно сложны для подъема. Кажется, будто о Яузе совсем забыли, что она исчезла с карты – вероятно, в каждом городе есть такая второстепенная речка, приток, который, как нелюбимый ребенок, получает меньше внимания. Впрочем, московские реки непривлекательны сами по себе – за исключением, пожалуй, Серебряного бора и Строгино, где русло Москвы раскрывается в полную силу, образуя настоящее море.

Школьная улица

Почти каждый район Москвы имеет свою загадку: происхождения, назначения или устроения. Иногда понять его логику несложно; другой раз ответы кроются в глубинах истории. Рогожская застава – один из старых въездов в Москву, но отчего-то там и только там в первозданном виде сохранилась целая слобода. Широкая улица-проезд, где жили ямщики, тянется через район рядами двухэтажной застройки девятнадцатого века. Отчасти это реконструкция, но лишь отчасти. На ней могли бы снимать фильмы (если еще не снимают), проводить экскурсии, устраивать фестивали, но вместо этого – захудалая ярмарка и редкие пешеходы, идущие по своим делам.

Дома всех цветов напоминают то ли разноцветные кирпичики, то ли слегка потемневшие обертки конфет. Многие заброшены, в оставшихся разместились частные медицинские центры. Почему именно они – еще одна загадка. Закрытое заведение с диковинным названием соседствует с восстановленным фрагментом брусчатки и оригинальными отбойниками, а в конце, за сложным сплетением нескольких переулков Таганки, горит вывеска превосходного сербского ресторана.

И все же одну тайну района разрешить можно. Пройдя через подворотню ямщицких домов, нетрудно обнаружить позади исторического фасада вполне современные, начала нулевых, кирпичные пристройки, а сразу за крошечными проходными двориками начинаются привычные высокие (в сравнении со слободой) жилые дома. Выходит, реконструкция создана напоказ, только для внешнего вида? Но тогда для кого воссоздан этот кусочек истории? И почему о нем никто не знает?

Таганка

Говорят, давным-давно Арбат был застроен усадьбами и домами в едином архитектурном стиле. Сегодня на звание самого «цельного» в восприятии района претендует Таганка. Состоящая сплошь из особняков, малоэтажных домов и редких вкраплений типового жилья, она не перестает радовать новыми красотами, даже когда кажется, будто известно решительно все. Переулки петляют, сливаются и раздваиваются на крутых склонах одного из семи московских холмов; новичок может легко сбиться с направления в окружении похожих друг на друга, но при этом очень разных особняков или забрести в тупик и выбираться кругами, но таковы неизбежные приключения тех, кто впервые ступает в незнакомую местность – terra incognita. В глубинах Таганки сегодня можно наткнуться на соблазнительный для проживания тенистый проезд-аллею, завтра – на дородный храм в честь одного из римских Пап, еще через день – на разрушающийся под влиянием времени городской дом купца или дворянина, романтичный благодаря этому медленному старению.

Тот, кто пересечет Садовое кольцо одним из двух путей (поверху, через площадь, или под мостом, занимательно расположенным прямо посреди домов), обнаружит иной мир. Дома-гиганты полностью закрывают панорамные виды на реку, но не могут одолеть впечатление, будто человек находится на запредельной высоте. Стоит только свернуть во дворы, каскадом спускающиеся к набережной, как становится ясна подлинная величина Таганского холма. Ей вторят головокружительно высокие первые этажи жилых зданий, контрастирующие с застройкой исторических подворий и маленьких музеев. Большая часть улиц и переулков обрывается тупиками, часть из них приводит в темный сырой двор-крышу Дома на Котельнической набережной. Насколько приятен и великолепен его фасад, настолько же отталкивает тыльная сторона. Впрочем, если наслаждаться самим фактом находки и изучением не указанных ни в одном путеводителе троп, то внутренний двор станет открытием, а его серый вид – более привлекательным и многообещающим.

Автозаводская

Завод давно закрылся и был снесен, а на его месте возник жилой район – автономный полуостров, соединенный с остальной Москвой парой дорог да станцией метро. При других обстоятельствах это могло быть преимуществом, но, зная привычку строительных компаний к возведению густых «человейников», приходится быстро расстаться с образом отдушины от городской суеты.

Еще задолго до «покорения» ЗИЛа девелоперами в этом районе прошла артерия Третьего кольца, ныряющая ниже уровня домов. Вместо грандиозных эстакад или слияния с существующей улицей – глубокий канал, напоминающий бетонное русло пересохшей реки. Вид многополосной трассы, втискивающейся в эту выемку, завораживает. Над ней, особенно в начале, перекинуты мосты, автомобильные и пешеходные. Люди живут вдоль склона огромной дороги, но словно не подозревают об этом. Нигде в Москве такого больше нет.

Севернее, в сторону Таганки, ландшафт резко меняется. По мере приближения к Садовому кольцу большегрузные дома расступаются, и за ними открывается крепкая колокольня-столп невообразимых размеров. Она венчает вход в старый, с крепостной стеной, монастырь, напоминающий небольшой кремль. Позади него, около реки, – большой пруд в форме стадиона, совсем незаметный с улицы. Откуда он там взялся и для чего вырыт – еще один вопрос, ответ на который, быть может, известен москвоведам.

Но прежде богатого и сильного монастыря стоит небольшое подворье с собственным садом и историей в несколько веков. Это еще один уголок, где сохранилась застройка позапрошлого столетия, причем на этот раз ни для кого не секрет, для чего она тщательно восстанавливается и поддерживается. Древнее Крутицкое подворье привлекает туристов, пусть скорее из числа местных жителей. Оно по-прежнему (по крайней мере до завершения реставрации) немного дикое, непричесанное и потому похожее на большую археологическую находку, автором которой становится сам посетитель.

Нагатинский затон

Островок суши соединяется с землей стволом тонкого серого дерева – настолько тонкого, что на нем сложно удержаться ногами. К счастью, на полпути над переправой нависают зеленые ветки, за которые можно уцепиться руками. Вид на остров преграждает старое заводское здание с крошащимися рыжими стенами, за его углом открывается спуск вниз, к берегу реки, которая в этом месте напоминает море. Плоскую, травянистую вперемешку с песком поляну делит посередине большая проржавевшая труба вроде тех, что иногда появляются из-под земли и предназначены для теплоснабжения. За ней начинается широкая водная гладь – река, расширившись, превращается в залив. Если вы хотите получить сравнимое впечатление, посетите Строгинский затон со стороны «Щукинской» – это именно то ощущение.

Южнее уходит узкая коса, тянущаяся от ствола переброшенного дерева до самой оконечности острова. Здесь остров сужается до единственного длинного пригорка, достаточно высокого, но все же досягаемого волнами разыгравшегося моря. А оно действительно бурлит, вспенивается, бесшумно вспучивается. Огромные массы воды выпячиваются толстыми горбами и накатывают на берег. Ниже стоит парочка туристов в дождевиках: мужчина, по-детски восторгаясь мощью стихии, позволяет ей схватить себя и откидывается спиной на водяное ложе. Его супруга, напротив, трусливо убегает от большой волны, захлестнувшей берег. Стоит ясная солнечная погода, но тихое море разыгралось не на шутку. Его волны пугают, и обнадеживает лишь то, что коса достаточно высокая.

Постепенно волны добираются до вершины косы и облизывают узкую песчаную тропку. На обратном пути они поднимаются настолько, что доходят уже до пояса. Перейти разлив можно, только подтягиваясь на сухих ветках, растущих над головой. Но вот они кончаются, и приходится прыгнуть в темно-синюю, как пучина, воду. Дальше – вброд, до поваленного ствола, также частично погрузившегося в воду. На помощь снова приходят ветки, за которые можно держаться, переходя по неустойчивой переправе.

Борисовские пруды

В дальнем конце длинного каскада прудов, тянущихся чуть ли не от Царицыно, там, где берег сужается до одной-единственной хоженой дорожки вдоль воды, находится он. Край карты. Длинный зеленый забор выше человеческого роста аккуратно скрывает от взгляда наблюдателя бездонную пустоту. Вероятно, забор – это черта, за которой заканчивается земная твердь и мир вообще – дальше только этот бледно-голубой меланхоличный оттенок неба, затянутого осенними облаками. В этом месте оно переходит через линию горизонта и захватывает нижнюю половину обзора, привычно покрытую землей или асфальтом. И самый этот забор кажется тончайшим, почти неосязаемым барьером, не имеющим толщины. Тем не менее он надежно ограждает обрыв, за которым начинается пространство потенциального творения, где воображение может воздвигнуть все что угодно, не сдерживаемое более силами притяжения.

Двигаясь со стороны Кузьминок, можно уловить намек на конец карты. Гаражи за парком внезапно заканчиваются, открывая уходящую вдаль просеку с опорами ЛЭП и проводами, растворяющимися у самого горизонта. Такие просторы, нехарактерные для большого города, говорят о том, что где-то там, в дымке, кончается известный мир. А дальше – эскиз, набросок, который его создатель еще не дорисовал.

Часть четвертая. Путешествие на велосипедеЦСКА

Новое здание спортивного комплекса вмещает в себя намного больше, чем кажется: снаружи он выглядит небольшой и простой в устройстве коробкой, но внутри это запутанный лабиринт из множества коридоров, неиспользуемых лестниц и пустующих комнат. Его фойе открыто для болельщиков и похоже на зал ожидания в аэропорте, однако в глубине начинаются служебные проходы, бесчисленные двери и полузаброшенные технические помещения. Эта часть – недоступное для простых смертных и даже спортсменов основание, на котором возведены игровые залы. И именно она хранит самые интригующие тайны.

По левой от входа лестнице можно подняться в угловой банкетный зал с панорамным видом; здесь готовят закуски: маленькие бутерброды на шпажках и пирожки, как в столовой. Просторный светлый зал состоит из двух ярусов со столами, накрытыми длинными, свисающими по краям скатертями. Его потолки очень высоки. Сразу над ним – уже крыша, по центру которой возведен большой футбольный стадион в форме амфитеатра. Попасть туда можно только через ворота в стенах этого современного Колизея; те, кто тренируется в здании на постоянной основе, имеют преимущество, ведь они могут залезть на крышу, когда стадион не работает, и даже выйти на поле. Увы, погодные условия (расположение под открытым небом) немилосердны к стадиону: его стены почернели от потеков, а искусственный газон местами покрыт грязным снегом.

Если миновать стадион по дорожке без каких-либо перил и ограждений, можно подойти к арене еще больших размеров. Коридоры, ведущие к ней, и она сама находятся под стеклянным навесом, рассеивающим слепящий дневной свет, из-за чего воздух нагревается до духоты, как в теплице. Добраться сюда можно как обходным путем – по открытой промозглой крыше в одной лишь спортивной форме, так и по теплым лестницам для зрителей.

Постичь хитросплетение проходов, соединенных боковыми лестницами, пустых, неизвестно для чего спроектированных помещений, тайных лазов и каморок, могут лишь немногие, излазившие все углы. Тренеры не любят, когда их подопечные вместо занятий разгуливают по комплексу, и столкнуться с ними вне зала было бы большой неудачей. Прячась от наставников, можно свернуть из длинного коридора, пересекающего каждый этаж в торце здания, в боковое ответвление, заканчивающееся тупиковой комнатой. Она представляет рамку квадрата с массивным столпом в центре, который нужно обходить по периметру. В противоположной от входа стене, в ее нижней части, есть узкий лаз, почти вентиляционная шахта, но без перегородки – мало кто решится проползти через него, однако на другой стороне начинается еще один коридор. Освещенный тусклыми желтыми лампами, он приводит к пыльному темному чердаку с матами для тренировок, где можно удобно улечься и наблюдать за занятиями в зале ниже, отделенном вязаной сеткой (по типу волейбольной). Чердак оттуда практически незаметен, зато с него все видно, как на ладони. Приятно и то, что тренер ни за что не найдет своего подопечного в этом укромном месте.

Торговый центр «Старт»

К западу от Ленинградского проспекта, со стороны Ходынки, простирается дикая индустриальная местность, одновременно освоенная и неосвоенная человеком. В это районе действуют правила, отличные от привычных. На целый километр широкого асфальтового тротуара, спроектированного словно променад для толп гуляющих, которых здесь никогда не бывает, приходится единственная автобусная остановка, и больше никакой инфраструктуры. Зачем она здесь и кто ей пользуется, невозможно сказать. Длинные шумоизолирующие щиты полностью скрывают то, что лежит к югу от дороги, но там нет ничего, кроме пустыря и скромного пятна гаражного кооператива. Лишь возле остановки одиноко торчит в небе здание парковки: она давно завершена и практически готова к эксплуатации, но в последний момент заброшена, и ни одна машина не проехала по ее широким уровням.

Ближе к самому Ленинградскому проспекту, в конце короткой улицы-подъезда с дорожкой посередине, виднеется массивный серый блок гостиницы. Была ли она построена при аэропорте, который когда-то занимал Ходынское поле, и если да, то кто останавливается в ней сейчас? Через сеть внутренних дворов от гостиницы можно попасть к задникам торгового центра «Старт» – уникального места для Москвы. Это петля времени, где оно вечно бегает по кругу, никогда не покидая пределы 90-х годов. Внутри – большой, несколько беспорядочный и наполовину пустующий рынок люксовой одежды и обуви. Чудесным образом магазины с вычурными названиями продолжают жить даже без клиентов, которых здесь почти не бывает. Стоит отойти от эскалаторной галереи, как редкие магазины сменяет череда зияющих стеклянных витрин с обрывками рекламы из другой эпохи. В дальних закоулках может встретиться маленькое работающее ателье, а порой открываются проходы в помещения с голыми неоштукатуренными стенами, и коридоры, ведущие неизвестно куда, ведь снаружи здание, как и ЦСКА, не кажется большим.

Жизнь теплится в просторном зале фуд-корта, где среди вывесок из прошлого и давно опущенных штор работают всего три лавки с незнакомыми и весьма оригинальными названиями. Всю левую сторону зала занимает почивший много лет назад бар «Гавана». Внутри, в полумраке, до сих пор можно разглядеть вычурные кресла фиолетового цвета. Когда это заведение в последний раз принимало гостей? «Старт» – последний из мамонтов, сохранившийся в первозданном виде благодаря попаданию в петлю времени. При других условиях он превратился бы в музейный экспонат, или, что вероятнее, был бы просто-напросто снесен и заменен большим офисным зданием, как те, что напротив него. И только здесь, в самом сердце дикого индустриального района, он все еще работает, автономно и бесцельно – по инерции, заданной давным-давно.

Ходынка

Бескрайняя синева разливается над холмами самого замечательного московского парка, окруженного обдуваемыми всеми ветрами жилыми домами. У Ходынки есть три лучших, неповторимых состояния: летний день без единого облачка, когда солнце готово изжарить, но свежесть зелени дарит прохладу; пылающий закат, заставляющий небо сиять палитрой от огненно-красного до призрачно-зеленого и нежно-розового; и загадочный августовский (либо сентябрьский) вечер, когда свет фонарей скрыт в густой листве деревьев.

В середине лета, когда солнце находится в самом зените, небосвод, охватывающий район от края до края, кажется бескрайним. Из центра парка его можно охватить одним взглядом и замереть в восхищении перед сверхчеловеческими масштабами. Все здесь выполнено с размахом, гигантскими мазками, будь то стадион, торговый центр или длиннейший жилой дом. Словно это место предназначалось не для людей, а для мифических великанов. Зрелище, которое захватывает дух!

Тут самые красивые закаты, долгие, переходящие из одного оттенка в другой; солнце медленно склоняется к горизонту, уходит за дальние дома и светит из-за них, продолжая давать фантастические отблески еще долго, пока с востока надвигается вечер. Летними днями половина неба может быть еще светлой, в то время как на земле, в парке, уже пора зажигать фонари. Золотые полотнища и огненные всполохи, как на картинах постимпрессионистов, отражаются в кристаллических гранях остекления современных апартаментов, и постепенно переходят в ровные красные полосы и слабое зеленое свечение над линией горизонта. Еще раньше все небо и стены домов окрашиваются в зефирный розовый, такой мягкий, что в нем хочется утопать, как в воздушной перине. Каждая фотография во время этого заката получится удачной.

И, наконец, вечера, когда густая листва приглушенно шелестит от малейшего дуновения ветерка и закрывает верхушки фонарей, сосредотачивая их свет на маленьком пятачке где-нибудь на извилистой боковой дорожке. Иллюминация в эти часы магическая, едва выходящая за пределы своих источников, согревающая мотыльков и людей на близстоящих скамейках, таинственно-романтичная. Это лучшее время для тихих прогулок, мечтательного созерцания и свиданий, чему способствует теплый конец лета. Парк Ходынки с его холмами и берегом пруда, тенистыми аллеями и укромными уголками, где нет людей, – лучшее место для уединения.

Вся прелесть района сосредоточена в парке и кончается сразу за пределами домов, опоясывающих его. Его атмосфера неповторима; это оазис воздушности и простора, окрашенный в мягкие небесные цвета, выстланный сочной зеленью полей, среди которых одиноко растут аккуратные тонкие деревья. Плоская местность и пояс зелени по периметру маскируют границы парка, из-за чего в любой его точке он кажется нескончаемым, продолжающимся дальше за холмами и зарослями кустов и деревьев. И действительно, пешком он преодолевается довольно долго – в отличие от велосипеда, которому достаточно пары минут.

Остров

Далеко на западе Москвы, в краях, куда редко ступает нога человека, расположен огромный искусственный остров. Многие годы он входил в состав природоохранных территорий и был покрыт совсем дикими перелесками и полянами. В глубине острова, по-видимому, когда-то был парк, однажды покинутый и разросшийся так, что плавно переходил в непролазную чащу, а о былом благоустройстве напоминали разве что бетонные урны. Практически все дорожки были завалены строительным мусором – редкий посетитель мог почувствовать себя археологом, изучающим нечто старинное.

Через остров шла одна-единственная сквозная дорога, соединяющая Мневники и Крылатское. Не было ни метро, ни пешеходов – лишь обширная плоская равнина, больше похожая на загородную местность, откуда открывалась панорама мегаполиса. Это было одно из самых необыкновенных мест в Москве, никому не известное, безлюдное, отделенное от окружающего мира рекой, а также Крылатскими холмами (с запада), Филевским парком (с юга и востока) и шлюзами (с севера). В то же время, стоило пересечь коротенький мост в районе Карамышевской набережной, как путешественник сразу перемещался в другие земли. Для велосипедов здесь никогда не было комфортных условий: узкие дорожки со столбами посередине не давали и не дают расслабиться ни на минуту. Единственный выход – ехать по обочине или пользоваться ежегодным велофестивалем, маршрут которого проходит через Нижние Мневники.

Теперь остров активно осваивается: его южная часть уже превратилась в типичные жилые кварталы, а северную постепенно захватывают пыль и песок строительных работ. Девственно чистый край, откуда когда-то открывался фантастический вид на далекую Москву, исчезает, сам становясь частью ее гигантского массива.

Последние напоминания о прежней местности сохраняют аккуратно постриженные газоны, спускающиеся к пустынному западному берегу, да кусок разбитой набережной под мостом, ведущим в Крылатское. Удивительно, но в один из дней по ней ехали мальчишки на велосипедах – значит, кому-то эта дорожка еще нужна, кто-то сохраняет память об острове таким, каким он некогда был.

Вокруг Кутузовского проспекта

Однажды кому-то пришло в голову посадить вдоль оживленного Кутузовского проспекта яблони. Так возник поразительный по контрасту с окружением сад, растянувшийся на несколько километров. С севера он обрывается железной дорогой и платным дублером, с юга ограничен многополосной главной магистралью. А посередине никогда не стихающих транспортных потоков – зеленая поляна с высаженными ровными рядами деревьями. Поистине Москва умеет сочетать несочетаемое (пусть и не всегда удачно): фруктовый сад менее всего должен вписываться в пейзаж городских дорог, однако именно это соседство создает расслабляющее ощущение эфемерности.

Главный недостаток сада – нескончаемый шум от широкого проспекта под боком; если же вынести его за скобки, получается приятная прогулка или поездка по широкой аллее в окружении яблонь. Начинаясь около станции «Славянский бульвар», они растут до самого Парка победы и заканчиваются подле стен монументальных домов на Кутузовском проспекте. Оттуда начинается новая местность – рассеченный на части автономный район, зажатый между ветками железной дороги и рекой. Великолепные здания, своими колоннадами и балконами напоминающие античные строения, выходят фасадами на проспект; здания за ними выглядят более привычно.

Замкнутость района – то, что отличает его от любой другой части Москвы; единственный способ попасть туда или покинуть его – через сквозной Кутузовский проспект. Могучий размах этой транспортной артерии внушает мысль об огромных размерах района, но это иллюзия, усиленная парадной застройкой по красной линии улицы: на деле он очень маленький – от силы два квартала вглубь. Если жители домов, прилегающих к «Студенческой», еще могут ощущать себя в каменных джунглях, то северная сторона в пределах Третьего кольца уникальна даже для столь необычного места. Дома-дворцы скрывают скверики с фонтанами и головокружительные виды: достаточно пройти двор насквозь, чтобы оказаться на высокой набережной, с которой открывается завораживающая панорама Сити. Еще более волнительно понимать, что ты смотришь на этот город будущего из недр «старой» Москвы.

До недавнего времени восточная часть набережной пустовала; сейчас на этом месте появляется монстр – жилой дом на ножках, ходячий замок Миядзаки во плоти. Дом повис в воздухе над сжавшимся до игрушечных размеров зданием бывшего Бадаевского завода, сохраненного, по-видимому, для превращения в очередной культурный центр. Наиболее объемно эта громада воспринимается с противоположного, пресненского, берега – во дворы Кутузовского выходят лишь задники стройки да ворота завода. Высокий склон скрывает от жителей подлинные масштабы возводимой конструкции, и, может быть, к лучшему. Впрочем, вне контекста окружающей застройки комплекс действительно впечатляет: от него исходит та же аура утопии, что и от Сити.

Долина замков

Все замки Москвы сосредоточены в ее западной части. Две башни венчают высотное здание возле «Славянского бульвара»; в хорошую погоду они видны даже с Живописного моста, вероятно, названного так за самые красивые виды в столице, но, увы, неудобного для пешеходов. Другой замок, пониже, но шире, притаился в долине Сетуни, намного превосходящей размеры самой речушки. Спускаясь вниз от Кутузовского и проходя под новеньким проспектом Генерала Дорохова, можно очутиться в зеленой низине с парком вокруг Мосфильмовского пруда. Этот замечательный уголок природы так далек от центра, что кажется другим городом, – умещайся столица в пределах Садового или хотя бы Третьего кольца, так бы оно и было. Но Москва раскинулась широко, и эти заповедные края стали районами той, что некогда называлась Белокаменной.

В долине, позади пруда, находится, пожалуй, самый необычный в этой местности дом. Городские байки увязывают его строительство с подготовкой к Олимпиаде 1980 года, но, по-видимому, никакой связи с ней нет. Издалека не сразу становится ясно, чем же он так отличается от соседей, кроме странной выпуклой формы – все дело в том, что здание настолько велико, что снаружи невозможно понять, что оно выполнено в форме кольца! Оценить замысел архитекторов можно только во внутреннем дворе, окруженном домом со всех сторон. Там его изгибы обретают смысл, а масштабы удивляют. Второй такой «круглый» дом находится дальше по четвертому диаметру, между «Аминьевской» и «Матвеевской», и представляет собой почти точную копию первого. Не стремитесь покупать в них квартиры: из-за необычной формы нужен индивидуальный дизайн ремонта.

Сразу за долиной начинается гигантский склон. Желающие спуститься по нему от Мосфильмовской, Мичуринского проспекта или от самого МГУ на велосипеде должны помнить, что скорость на некоторых участках развивается невероятная. Легендарное «зеленое кольцо» (легендарное, поскольку далеко не всегда его можно найти на местности) огибает самый крутой участок и поднимается по более пологим соседним улицам. Взбираться наверх тоже непросто, но наградой станет исполинская территория кампуса Университета с многочисленными дорожками лучшего в Москве качества, а также окружающие ее парки и длинные аллеи, сливающиеся в один большой зеленый массив.

Между тем, это только северная часть, авангард юго-запада столицы, состоящего целиком из крупных спальных районов. Такие просторы встречаются только там да в Крылатском, а в разнообразии архитектурных форм с ним и вовсе никто не поспорит. Чего стоит одна только Олимпийская деревня, части которой, подобно археологам, все еще можно отделить от наносных слоев. Есть на его протяжении и другие реки, и долины, еще более прекрасные. Москвичи неслучайно считают юго-запад идеальным район для проживания; отлично подходит он и для велопрогулок.

Университет – это...

Солнце заливает травянистые склоны Воробьевых гор. Бесконечные лестничные марши, напоминающие приморскую набережную, ведут наверх, к богато декорированным каменным павильонам, обращенным к реке. Сюда же подходит канатная дорога, перекинутая на другой, совершенно плоский и пустой, берег. Чуть поодаль виднеется большой автомобильный мост, соединяющий две разнородные части Москвы.

Между лестницами проложены широкие террасы, карнизами опоясывающие крутые холмы. Немногочисленные пары и одиночки прогуливаются по ним, купаясь в желтых лучах заката. Ступени ведут все выше и выше, к самой вершине, где за гущей деревьев прячутся величественные, кажущиеся древними сооружениями корпуса Университета.

...Монолит

Это крылатое выражение было произнесено на выпускном экзамене одного из столпов Московского университета – Физического факультета. Заведующий кафедрой поинтересовался у студента, планирует ли он продолжать обучаться в магистратуре на прежнем месте, а затем описал преимущество альма-матер одной фразой: «Университет – это монолит». Точнее не сказать.

Если сердце лежит к жемчужине Воробьевых гор, выдающейся настолько, что просматривается почти из любой точки Москвы, то его зов приведет к подножию Монолита. Кампус на холмах – по сути автономный город – превозносили в одах, ему посвящали мечты и ностальгические воспоминания, и всех их он достоин. Территория в несколько квадратных километров может показаться нелюдимой, лишь пока на широкие аллеи и проезды не выплеснутся тысячи студентов и преподавателей. В этот момент «город» оживает, закипает деятельностью в своем обособленном мире, для которого не существует внешней реальности.

В самом сердце огромного кампуса возвышается главное здание – оно же ГЗ, состоящее из нескольких башен и зигзагов корпусов-сателлитов. Почти все они, кроме узкого ствола центральной башни, отданы под общежития для мириад студентов, аспирантов и сотрудников, и именно поэтому подсвечивается лишь верхушка комплекса. Кому-то нравится наблюдать главное здание по вечерам; другие находят его впечатляющим при солнечном свете, когда небольшая площадь перед южным входом наиболее оживлена. Люди, здания и памятники складываются в единую мозаику, передающую дух места. Дух Монолита. Если бы его персонифицировали подобно японским божествам «коми», каким бы он был?

Обширная территория МГУ являет собой примечательный контраст: есть здесь и ухоженные парадные аллеи, и покрытые густой осенней листвой газоны, и беседки-курилки, известные только своим, и совсем уж тихие уголки за Ботаническим садом, где никто не знает, что находится. Из-за крон деревьев может внезапно выглянуть купол старой обсерватории, а боковая дорожка – привести к первому бейсбольному стадиону, ныне заброшенному. Университет – это целый мир, который невозможно охватить одному человеку. Можно не догадываться, что происходит в соседнем крыле своего факультета, ведь его размеры таковы, что за четыре года учебы студент не посетит и трети аудиторий и кабинетов. Благодаря циклопическим масштабам всегда остается простор для фантазии, которая немедленно принимается за дело. Так рождаются «городские легенды», которые с азартом в голосе и огоньком в глазах передаются из поколения в поколение. И действительно, кто не мечтал разгадать тайны Университета, особенно его подвалов? Пусть холодильники и дальше будут на устах самых любопытных!

После недавнего благоустройства территория кампуса превратилась в приятнейший парк с длинными променадами, новыми скамейками, ярко освещенными пешеходными переходами и густой сетью велосипедных дорожек. Все буквально скрипит от чистоты, присущей свежим вещам. Поздними летними вечерами это самое тихое, несмотря на размах, и гостеприимное, готовое принять всех желающих место на земле.

Нео-Сеул

Съезд на проспект Генерала Дорохова. Новая эстакада прорезает запад Москвы насквозь и неожиданно ныряет в море огней. Это Нео-Сеул – фантастический город будущего, где не знают, что такое земная твердь, ибо люди всю свою жизнь проводят на уровне облаков. Иллюминация высоких домов затмевает вечернее небо – становится светло, как днем. Здания выглядят близкими, объемными, но недоступными: съездов практически нет, а попасть пешком со стороны Матвеевской улицы невозможно, ибо переходы отсутствуют, а мосты предназначены только для машин. Нео-Сеул будто не подпускает к себе, удаляясь от путника каждый раз, когда тот пытается приблизиться. Но это не мираж и не иллюзия – он более чем реален!

Откуда возник этот район? Совсем недавно его здесь не было, как не было и самого проспекта. Все это появилось в одночасье и вмиг околдовало неподготовленного зрителя. Нео-Сеул тянется от Очаково до самой Минской, его отголосок – башни с разноцветными верхушками, главенствующие над Мосфильмовским прудом. Хитроумные подъезды для машин, закрытая территория, включившая в себя часть речной долины и устроенный для увеселения жильцов частный зоопарк, второстепенные улицы, превращенные в магистрали, – таким предстает новый район вблизи. Издалека он выглядит, как технологическая утопия, созерцать которую можно с длинного полупустого проспекта или из окон параллельно идущей электрички – непременно вечером. Может быть, эта мимолетность впечатления и придает ему неправдоподобность и особую притягательность.

Олимпийская деревня

Нео-Сеул, круглый дом на Мосфильмовской и Воробьевы горы – лишь ворота в юго-западную часть столицы, ее периферийный слой. За ними начинаются бескрайние спальные районы, чередующиеся большими и маленькими парками и скверами. В этом великом массиве, едва охваченном тремя ветками метро и широчайшей дугой кольцевой линии, подчас происходят удивительные открытия. Среди пологой равнины Мичуринского проспекта когда-то возвели Олимпийскую деревню – городок для спортсменов, остатки которого до сих пор просматриваются в плане района. Подобно археологам, можно попытаться отделить памятники Олимпиады от более поздних слоев; а если взглянуть на карту, то узоры комплекса предстанут, как на ладони.

Напротив, по другую сторону проспекта, крутой спуск уводит к протяженному пруду – пойме речки Очаковки. За маленькой плотиной она возвращается в крошечное русло, петляющее по самому таинственному парку Москвы. Все его освещение составляют мутные фонарики, напоминающие блуждающие огни на болотах или светлячков. Они установлены на уровне ног, вдоль деревянных настилов, проложенных поверху, так что человек никогда не ступает по земле. Одни дорожки проходят выше, другие тонут в зарослях низины; сливаясь вместе, они образуют озерца – площадки с уютными, сияющими в темноте, словно новогодние украшения, беседками и мостиками, перекинутыми через речку. В Москве много экотроп и парков, но этот – неповторимый: скудное освещение, концентрирующееся в определенных местах, делает его одновременно пугающим и заманчивым.

К северо-востоку лежит земля контрастов – парк 50-летия Октября. Начинаясь за торговым центром аллеями наподобие ВДНХ, он вскоре переходит в зеленые поляны, словно созданные для пейзажей, сумрачные лабиринты под сенью деревьев, образующих естественные арки, глубокие туманные долины с крутыми спусками, удаленными от шума прудами и совсем уж заброшенными участками, примыкающими к очередной большой стройке. Кажется невероятным, что такое богатство умещается в пределах одного парка, не слишком большого на карте, но безграничного в реальности. Если где-то и нужно проводить праздники и фестивали, то именно там: зеленый массив с одинаковой легкостью поглощает и искусственные каналы для лодок, и воющую аэротрубу, и десятки других построек и инсталляций независимо от форм и размеров. Это место – словно сказочный мир, богатый на открытия и приключения.

Сколько еще таких неисследованных уголков на юго-западе Москвы, где полудикие просторы сменяются новейшими кварталами? Где даже Монолит с трудом пробивается через гигантский пустырь в Раменках, дабы воздвигнуть второй кампус! И где в Тропарево, в загоне, доступном для случайных прохожих, обитает настоящий верблюд с семейством оленей. И таких мест еще очень много!

Нео-Сеул 2

Нигде драматичный перелом эпох не наблюдается с такой ясностью, как возле метро «Новаторская». Здесь, в широкой низине, оставшейся от неизвестной речки, юго-запад отчетливо делится надвое: севернее – основательная кирпичная застройка советской эпохи, доходящая до улицы Косыгина; южнее – еще один Нео-Сеул, состоящий из разнокалиберных домов, расставленных в шахматном порядке так, что полностью скрывают горизонт. Удивительно, но середина, пространственный переход между разными эпохами, остается пустой; не считая одинокого высотного здания и современного малоэтажного офиса, предвосхищающих начало Нео-Сеула (к ним примыкают и новые глянцевые выходы из метро), здесь нет ничего. Это место потенциального творения, материализацией которого стал развернувшийся к югу район. Возможно, отсюда и руководили этой великой стройкой. Или, быть может, до сих пор руководят?

Сити глазами пешехода

Если из окна автомобиля, проезжающего по Третьему кольцу, Сити кажется небесным городом, с земли это уже наступивший киберпанк или, как минимум, его провозвестник – декорации к «Бегущему по лезвию». Стоит задрать голову вверх, как наблюдателя ослепляют тысячи зажженных окон и горящие экраны с рекламой (пока еще не объемной), а дух захватывает непостижимая высота зданий.

Чудеса контрастов! Опустив взгляд, можно обнаружить себя возле стен старых пятиэтажек, обреченных на вымирание благодаря исполинскому соседу. Уже сейчас большая часть микрорайона огорожена заборами: дома готовят к сносу, вероятно, чтобы на их месте выросли новые гиганты. Старая Москва исчезает в этом месте стремительнее всего; менее заметно этот процесс протекает и в других ее частях. Нео-Сеул, Сити, Остров – все они постепенно придают городу новый, футуристичный, облик. Пока опустевшие пятиэтажки взирают пустыми глазницами на не прекращающуюся ни днем, ни, кажется, ночью стройку, из пыли и песка поднимаются очередные колоссы. Вот уже оранжевый «Меркурий» подпирает темное, пока не введенное в эксплуатацию здание с огромным атриумом, соединяющим две монументальные башни – все они стоят настолько близко, что работники офисов смогут видеть друг друга в мельчайших деталях.

Сити – человейник столь же восхищающий, сколь и отталкивающий. Утопическая наружность, вдохновляющая фантастов, маскирует жуткую скученность и безжизненные бетонные лабиринты при полностью искусственном освещении. Природа окончательно изгнана оттуда – на ее месте воцарился дух машинерии и повальной эффективности. То, что недоступно мудрой, но бездумной эволюции, возведено в абсолют человеческим разумом, и идеал этот совсем не привлекателен. Тот, кто хоть раз терялся в однообразных подземных переходах без единого окна и даже намека на возможность стоять под открытым небом, переживал это ощущение. Восхитительная по сложности и амбициозности инфраструктура действует на человека удушающе и подавляюще, заставляя его чувствовать свой микроскопический размер. Скорее выбраться из переполненного гнетущего человейника на свежий воздух родных районов с малоэтажной застройкой, не загораживающей дневной свет, широкими газонами и дворами, щедро распростершимися тут и там – вот желание, которое возникает после блужданий по нутру Сити. Заповедный край – это не только Арбатские переулки, но и старые спальные районы, еще не тронутые миром стекла и металла, и потому их надо ценить!

Часть пятая. За горизонтомЧасовая улица

Теплое солнечное лето. Район, с трех сторон окруженный автомобильными магистралями и железнодорожными путями, живет своей, обособленной, жизнью. Кромка леса окаймляет его с севера: золотящаяся в лучах солнца опушка подходит к самым домам, а густая зелень деревьев местами затопляет кварталы. В самой удаленной части района проложена петля дороги, отмечающая его границы. Узкая полоска гладкого, почти нетронутого, асфальта вьется среди зеленых дубов, поднимается на пригорок и делает резкий вираж обратно к цивилизации, к людям.

Среди дикой, лесной, части района, прилегающей к дороге, затеряны здания старой постройки. Часть из них – небольшие обсерватории, другие напоминают больничные корпуса; приглушенные персиковые, бежевые и кирпичные цвета стен роднят их между собой. Все они давно заброшены: разросшиеся деревья скрывают фасады, кое-где по стенам вьется плющ. Царит полнейшая тишина, нет ни людей, ни животных. Памятники человеческой деятельности превратились в органичную часть природного ландшафта – в таком виде они пребывают будто бы уже тысячи лет, с тех пор как бывшие хозяева покинули этот край. Сюжет для фантастического романа Айзека Азимова. Резкий изгиб дороги выводит назад к жилым домам, но зыбкий образ гармоничного единения природного и искусственного все еще стоит перед глазами.

Волоколамское шоссе

Что находится за горизонтом? За тонкой линией, что маячит на самой границе зрения и всегда остается недоступной? За размытой чертой, скрывающей самое желанное и чудесное? Этот вопрос волновал всегда.

Автомобиль родителей резко ныряет в туннель под каналом. Краткий миг темноты сменяется ударом новых ощущений. Машина стремглав вылетает из чрева земли, и огромный простор ошеломляет неподготовленного путника. Все изменилось; нет больше города – вместо него узкий полуостров, выдающийся далеко в морской залив. Земля неожиданно заканчивается, обрываясь в бездну океана. Синие воды переливаются металлом в тусклом дневном свете, рассеянном облаками.

Вокруг портовые краны поднимают в воздух жестяные корабли; если бы могло пахнуть, то это был бы едкий соленый аромат. Повсюду царит сырость, преобладают серые тона металлических каркасов и конструкций. Машина неуклонно движется к окончанию стреловидного полуострова, сужающегося по мере углубления в море. Полоска земли уменьшается, и открытая вода все больше пугает своей бескрайностью, превосходящими размерами и полнейшей беспомощностью человека, поглощаемого всемогущей стихией.

Строгино

Длинный спуск улицы завершается плоским пролетом моста, перекинутым над рекой. Эта дорога – единственная артерия, соединяющая город с отдаленным районом, не имеющим другой связи с мегаполисом, кроме метро. Старый, забытый мост с подсветкой из стеклоблоков заканчивается посреди парка, разделенного на части многочисленными заливами.

Неприметная лестница ведет вниз, под мост. Слева, за спортивными и детскими площадками, узкая полоса деревьев скрывает огромную массу воды – целое море в пределах города. Земляные тропинки и ухабистая дорога из бетонных плит ведут вдоль длинной косы в форме полумесяца или серпа; с ее средней части открывается поразительный вид на затерянный район, купающийся в лучах заката. Его пожар преображает высокие дома на дальнем берегу, окрашивает их в ярко-красный, затем затемняет, делая плоскими, словно заброшенные декорации к давно отснятому фильму. Потом наступают сумерки, загораются огни – мириады светлячков в умиротворяющей вечерней тишине, столь редкой для мегаполиса. Вокруг становится безлюдно, коса пустеет; холодает, но упорствующий путник может дойти до узкого пролива, за которым – так близко, что кажется, будто можно достать рукой – виднеется потаенный северный мыс Серебряного бора. Это один из самых драгоценных бриллиантов западной части Москвы.

Дальше, в глубине косы, становится совсем темно – огни города уже не доходят туда. Днем же путнику открываются поросшие поляны и тропинки, ведущие к скрытым от чужих глаз пляжам залива.

Октябрьское поле

Замок виден из окна. Далекие, почти на горизонте, его башенки кажутся иллюзорными декорациями “Диснейленда”, но вблизи обретают объем, становясь одним из многих жилых домов этого района. Острые шпили башенок, флажки и стрельчатые формы повторяются тут и там; буквально на каждой улице есть свой замок. А между ними – привычные кварталы с будничными двориками и застройкой.

Есть ли само Октябрьское поле? Странный, неоформленный парк, в глубине которого раньше стояла радиовышка. Слишком большой, чтобы не заметить его на картах, но поразительно незаметный, чтобы отыскать на земле. Вход скрыт за домами и зданием института; на территории, как говорят, нет ничего. Вероятно, когда-то весь этот район был полем, а теперь его остаток стыдливо прячется фасадами Народного ополчения и очередной стройкой. Уменьшенная и ухоженная Ходынка выглядит намного приятнее.

Мневники

Дальше на юг пейзаж меняется. Ветка железной дороги делит местность надвое; за узкой колеей, проложенной прямо через улицы и скверы, начинаются Мневники – самый неизвестный и удаленный от центра район, вещь в себе. Кварталы, которым не видно конца, здания всех форм и размеров – от пятиэтажек до подпирающих небо башен – и резко меняющийся пейзаж, благодаря чему путник, делая сотню шагов, перемещается будто бы на многие километры.

На перекрестке трех дорог возвышается рубеж цивилизации, за которым начинаются бескрайние леса и безлюдные острова. Три башни Фронтира гордо взирают на город у своего основания, одна выше другой. Их окна отливают синевой, а остовы из слоновой кости белеют на фоне неба, то контрастируя с его сгущающимися красками, то сливаясь с безоблачной лазурью. Приближение к башням воздействует магическим образом: яркое освещение подземного перехода неожиданно сменяется голубым свечением, исходящим отовсюду. Эта граница так резко очерчена, что кажется, будто ее можно потрогать руками.

Вокруг башен Фронтира сложилась своя жизнь. Жилой комплекс из десятка домов превратился в обособленный квартал; здесь есть свои крошечные променады и скверы, дорожки, известные только местным жителям, крошечные кофейни и бары, лучшие во всей Москве. На высоком берегу реки, откуда открывается вид на простирающиеся до самого горизонта неосвоенные земли, особенно сильно чувство, что это и есть граница человеческого мира, его оплот и уютное прибежище, за которым начинается ничто.

Живописная

Тишина – вот тот признак, по которому легко узнаются нетронутые уголки столицы. Они есть и в центре, но больше их на окраине. Узкий съезд у моста в Строгино обозначает конец Живописной улицы, спокойной, лишенной магазинов, транспорта и даже прохожих на большем своем протяжении. А если протиснуться через деревья, закрывающие вид на величественную долину Москвы-реки, - то, разумеется, и живописная. Отличительная особенность улицы – перепады высоты: подъемы чередуются с крутыми склонами, по которым спешат трамваи. По одну сторону в тишине, импозантно, подобно древним развалинам, стоят громоздкие жилые дома; по другую протянулся дикий берег, исхоженный местными жителями и переходящий в насыщенный запахами хвои сосновый бор.

К югу от бора проходит набережная Новикова-Прибоя, совсем не похожая на убранные в гранит, строгие набережные центра города. Поросшие склоны не скованы камнем, проезжая часть скрыта за домами, а дворы плавно перетекают в высокий, полудикий берег. Это поразительное соседство тщательно спрятано от посторонних глаз; чтобы увидеть его своими глазами, придется проделать немалый путь, и даже вездесущий метрополитен пока не добрался до дальней оконечности Мневников (а десять лет назад весь район лежал вне его досягаемости). Настоящие сокровища не любят суеты города: в ней они блекнут, теряют свою неповторимость, становясь всего лишь точкой на карте.

Серебряный бор

Могучий проспект Маршала Жукова кончается у берега реки, разделяясь на неравные хвосты. Больший крутым виражом поднимается на Живописный мост, изящной лентой перекинувшийся из Мневников в далекое Крылатское. Меньший быстро мелеет и упирается в скромный на фоне соседа Хорошевский мост, единственный путь на остров, напоминающий один большой санаторий – Серебряный бор. Две его трети отданы под дачи и частные владения, а оставшуюся территорию занимает лес, охватывающий южную и западную части, а вместе ними и озеро, названное Бездонным. Это уже не Москва, ибо нет ни шума, ни запахов города – лишь редкие автобусы напоминают о раскинувшейся транспортной сети столицы. Впечатление курорта усиливают отдыхающие, прибывающие из-за реки, и многочисленные песчаные пляжи – экзотика для жителя мегаполиса. Исключительно удачное соседство способствует отдыху всех чувств: с юга Серебряный бор граничит с пустынными Крылатскими холмами, с запада – с густым лесистым склоном, а с севера – с долиной Строгино.

Главное украшение Серебряного бора и летом, и зимой – сосны, растущие повсюду: в самом заповеднике, на дачных участках и противоположных берегах, где продолжают ландшафт острова (кстати, тоже искусственного). Именно сосны делают этот уголок природы столь непохожим на обычные московские парки и потому воспринимаемым как загородная местность. Атмосферу отдыха вдали от цивилизации дополняют разбросанные по лесу коттеджи, редко населенные и потому сохраняющие блаженную тишину в этой укромной заводи. Вторят им мелкие пляжи, расположенные тут и там по берегам озера неправильной формы; в будний день они пустуют, создавая ощущение дикой природы и никем на нарушаемого уединения.

До последнего времени Серебряный бор пребывал в сонном, не пробудившемся состоянии, однако теперь он все больше приобретает черты городского парка. Вдоль берега появились беседки и мангалы, открываются кафе, а велосипеды и самокаты сделали возможной быструю поездку через весь остров, тогда как раньше требовалось не меньше часа, чтобы пройти его от начала до конца пешком. Столичные веяния, с одной стороны, радуют, ведь благоустроенная набережная в таком прелестном месте приятна глазу и вызывает желание приехать на пикник; с другой – они же лишают остров естественного облика, постепенно превращая его в стерильные ряды деревьев, где все прилизано в угоду людям и напоминает о том, что вся эта зелень – тоже часть огромного мегаполиса.

Часть шестая. МетроПушкинская

Плохо освещенная станция с низкими потолками и частично земляными стенами. Рельсы уложены вровень с перроном, так что исчезает любое разделение между путями и платформой. Чтобы сесть на поезд, необходимо обогнуть головной вагон так, как это заведено на маленьких станциях электричек, без надземных и подземных переходов. Пассажиры снуют туда-сюда в лучах фар старенького поезда, а сразу за пятном света начинается темный, необработанный зев туннеля.

Эскалаторы доставляют не сразу на поверхность, а в лабиринт подземного рынка, полностью занявшего просторное помещение вестибюля. В этом хитросплетении сложно определить направление. В глазах рябят яркие таблички, которыми хаотически завешаны киоски, торгующие всем на свете. Здесь есть кафе, магазины одежды, предметов быта и еще куча всякой всячины. Только пробравшись через этот российский Чайнатаун, можно выйти на улицу.

В давние времена из общего вестибюля «Тверской» и «Пушкинской» (а также из примыкающего подземного перехода) можно было попасть в подземную торговую галерею «Тверской пассаж». Маленький двухэтажный комплекс притаился в углу оживленной пешеходной развязки под Пушкинской площадью и привлекал глянцевым сверканием вывесок, стен и полов, просачивавшимся через узкие двери. Впрочем, детям там было бы скучно: оба этажа пассажа занимали косметические и парфюмерные магазины – ни конструкторов «Лего», ни игрушек. И все же в этом небольшом торговом центре было свое очарование, видимо, из-за необычного расположения и контраста с серым переходом.

Если «Тверской пассаж» интриговал, то «Охотный ряд» поражал воображение. Расходящиеся во все стороны коридоры, вертикальные колодцы, ведущие глубоко вниз, на недосягаемое дно. Торговый центр так велик, что взгляд не может охватить его целиком, и в то же время совершенно незаметен с земли – вот противоречие, которое волнует воображение при первом посещении. Кроме того, входы разбросаны в самых неожиданных местах: в обычном подземном переходе, вестибюле станции метро (!) и посреди Манежной площади, откуда весь комплекс кажется приземистой одноэтажной галереей.

В Москве не так много торговых центров, соединенных с метро напрямую (или почти так). «Охотный ряд» – образцовый пример; свой вход есть у «Европейского» и – неожиданно – «Кувшинки» на «Озерной». С некоторыми оговорками сюда можно отнести «Щуку» и «Метрополис», а вот гигантскому «Авиапарку» не повезло: ближайший вестибюль отделен от крытой парковки стройкой неуместных офисов. Закрылись «Тверской пассаж» и двери подвального этажа магазина в том же длинном переходе под Пушкинской площадью; зато в полной мере пользуется преимуществом гигантского транспортного узла «Афимолл». Москва не хочет жить под землей, и, хотя длинные переходы и галереи завораживают возможностью непредсказуемо выныривать в разных уголках города, пожалуй, это хорошо.

Пересадочный контур «Театральной»

Нити эскалаторов соединяют уровни высокой вертикальной шахты, своды которой теряются в голубой дымке. Это необъятное пространство переходов, подъемов и спусков – большой пересадочный контур между тремя станциями: «Театральной», «Охотным рядом» и «Площадью Революции». Станции эти находятся на удалении друг от друга, так что путь от одной к другой занимает немало времени, требуемого на прохождение сложнейше устроенного подземного лабиринта. Если же поочередно подниматься по эскалаторам, то, вероятно, можно выйти на поверхность.

Тяжелые указатели с желтой подсветкой загадочно сообщают, что где-то по направлению их стрелок, за многими поворотами находится одна из станций: зеленая «Театральная», красный «Охотный ряд» или синяя «Площадь Революции». Сейчас нужна третья, помеченная синим кружком. Извилистый маршрут в конце концов приводит на старую полуосвещенную платформу, облицованную тусклым мрамором. На перрон в сторону «Курской» прибывает поезд: он новее и меньше обычных – всего четыре коротких вагона. Пассажиры быстро заполняют их, и состав отправляется через длинный темный перегон.

Остановка происходит на временной или недостроенной станции прямо посреди туннеля. Из освещения имеются только семафор да рабочие лампы, цепочкой висящие вдоль пыльной стены. Узкая земляная платформа появляется внезапно и столь же резко обрывается – чтобы добраться до выхода, нужно идти по обочине путей, а затем по заброшенному ответвлению постепенно подниматься к наружу. Боковой туннель превращается в узкую расщелину, вдалеке вверху виднеется темное пасмурное небо. Вдоль стен тянутся ржавые металлические конструкции и деревянные леса. Не используемые никем, они давно проржавели и прогнили. Где-то должен быть выход в город – он обнаруживается в виде дырки в сеточном заборе, без всяких обозначений и подписей. Вряд ли предполагалось, что там будут пролазить пассажиры.

Безымянная станция

Название этой станции неизвестно. Ее мраморная отделка, узость платформ и низкие потолки говорят о солидном возрасте. Чтобы попасть с одного перрона на другой, нужно перейти через миниатюрный дугообразный мостик, перекинутый над путями, как над речкой. Голова почти упирается в потолок – так низко он расположен. В центре станции, кажется, есть широкая лестница, ведущая к вестибюлю и выходам. Зал освещается тусклыми лампами в форме факелов; полумрак и обилие теней рождают ощущение, будто это настоящее пламя в древней пещере.

Красные ворота

Вестибюль выходит прямо на Садовое кольцо и устроен в монументальном здании советской постройки. Чтобы подняться наверх, нужно преодолеть несколько эскалаторов, расположенных друг над другом в три уровня. На каждом этаже разбиты палатки магазинов, закусочные и столовые, а на первом сделаны высокие панорамные окна, из которых открывается вид на площадь. Дневной свет падает на обеденные столики расположившегося тут кафе, делая помещение похожим на обычную московскую кофейню.

Деловой центр

Эта станция впервые пришла во сне, а затем обнаружилась в реальности. Короткий (!) новый состав прибывает в подземный дворец из блестящего металла. Громадных размеров, двухэтажный, он тянется так далеко, что ему не видно конца. Сколько еще там платформ, сколько галерей и выходов, соединяющих разные концы Сити? Одно можно утверждать точно: это самый большой (и вдобавок современный) пересадочный узел в Москве. Такие места кажутся зыбким сновидением или игрой воображения, пока не предстают в реальности во всей своей грандиозности. Подземный дворец может принадлежать только городу будущего с исполинскими, теряющимися высоко в небе домами и архитектурными формами поразительных размеров и с полным отсутствием прагматизма – все ради эстетики! И он существует: на земле станцию продолжает неидеальный изнутри, но околдовывающий своим внешним видом Деловой центр Москва-Сити.

Продолжение будет…