Меж двух миров

Деревня эльфов пряталась в глубине, словно выросла из самой земли. Дома стояли низко, с тёмными стенами и крышами, покрытыми мхом; резные наличники повторяли узоры ветвей и листьев, а мостки через ручьи были тонкими и аккуратными, как стрелы. Тропинки петляли между домами, иногда исчезая под ковром из папоротников, и только местные знали, куда они ведут. Утро в деревне начиналось медленно: кто‑то разжигал огонь, кто‑то нёс воду, дети собирались у колодца и шептались о пустяках. Всё было размеренно и привычно, как дыхание.

На одной из таких тропинок, ближе к краю поселения, стоял дом, который казался особенно тёплым. Его прятала старая ель, ветви которой почти касались крыши. У входа лежала плита, на ней оставались следы от мокрой обуви, рядом — чурбак с вбитым в него топором. Внутри дом был прост: низкий очаг в центре, над ним котелок, лавки вдоль стен и подоконник, усыпанный мелкими вещицами — гладкие камни, перья, маленькие деревянные фигурки. Здесь всё было на своих местах, но не из строгости — скорее из привычки, которая делает дом домом.

На кухне стояла женщина. Она была полная, с широкими плечами и добрым лицом, в котором читалась усталость и терпение. В одной руке у неё был деревянный половник, в другом — кусок хлеба; она помешивала похлёбку в большом котле, и пар поднимался к низкому потолку, смешивая запахи жареного лука, корней и сушёных трав. Её движения были уверенными: она знала, сколько соли добавить, когда подсыпать муки, как снять пену, чтобы бульон остался прозрачным. Иногда она напевала тихую мелодию, не слова, а скорее ритм, который возвращал дом к жизни.

За столом сидел мальчик. Он был худой и высокий, с плечами, которые ещё не привыкли к взрослой ширине. Светлые волосы у него всегда были растрёпаны — то ли от сна, то ли от привычки засовывать руки в них, когда думал. Лицо тонкое, глаза светлые и внимательные; в них не было детской суеты, скорее постоянное наблюдение, как будто он собирал мир по кусочкам. Он не кричал и не бегал с другими детьми; чаще его можно было увидеть на краю деревни, где тропинка уводила в лес, или на камне у ручья, где он сидел и слушал воду.

— Не будешь ли ты есть? — спросила женщина, не отрывая взгляда от котла. Её голос был ровным, без упрёка, просто констатация факта: еда готова, пора есть.

Арон взял ложку, попробовал похлёбку и отложил её. Он не был голоден в том смысле, в котором голодны другие; его голод был другим — на звуки, на пустоты между словами, на то, что нельзя положить в миску. Мать бросила на него тёплый, но тревожный взгляд. Она знала, что он другой, и это знание лежало в её движениях, в том, как она иногда задерживала руку над его головой, не решаясь пригладить волосы.

Отец проходил мимо, поправил топор у входа и молча вышел. Он не говорил лишнего; его привычки были просты и точны. Старший брат, Энцо, уже собирался уходить — он был шире в плечах, с короткой стрижкой и взглядом, который искал дело. Он бросил Арону короткое «не засиживайся» и ушёл, не ожидая ответа. Так в доме складывались роли: кто‑то делал, кто‑то наблюдал, кто‑то молчал.

Арон встал, не доев, и вышел на крыльцо. Утренний воздух был прохладен, и он глубоко вдохнул. Лес звонил вдалеке — не громко, но так, что звук доходил до самого сердца. Он не спешил; шаги его были лёгкими, как будто он не хотел потревожить мир. По пути он подобрал маленький камень с необычной полоской, засунул его в карман и пошёл дальше. Для других это была бы мелочь, для него — знак, который можно было рассматривать и возвращать в память.

Ему нравилось, что лес не требовал слов. Там всё было ясно: тропинка, ручей, камень, коряга. Он сидел на знакомом валуне и слушал: как вода бежит, как ветка скрипит, как где‑то вдалеке падает шишка. Мысли приходили и уходили, не требуя формулировок. Иногда он представлял, что лес — это книга, страницы которой можно перелистывать, и каждая тропинка — новая глава. Он не искал приключений, не хотел славы; ему было важно понять, как устроен мир вокруг, чтобы потом найти своё место в нём.

Возвращаясь, он видел, как деревня живёт своим ритмом: женщина несла корзину с ягодами, старик поправлял крышу, дети играли в прятки между мостками. Всё это казалось знакомым и одновременно чужим — как если бы он наблюдал за жизнью через тонкую занавесь. Он знал, что люди любят порядок и привычки, но чувствовал, что внутри него есть что‑то, что не укладывается в привычные рамки. Это не было протестом; это было тихим несоответствием, которое иногда делало его уязвимым и одиноким.

Вечером дом снова наполнялся запахами и голосами. Мать ставила на стол миски, отец рассказывал о делах, Энцо делился новостями. Арон слушал, но слова не ложились на него так, как на других. Он отвечал коротко, улыбался, когда нужно, и снова уходил к окну, чтобы посмотреть на лес. Ночь опускалась мягко: тени ветвей ложились на пол, и дом дышал ровно, как живое существо.

Ночью он всегда делал одно и то же, как будто повторение было частью ритуала: аккуратно отодвинуть ставни, присесть на подоконник, почувствовать холод дерева под ладонями и, не шумя, сползти вниз. Дом в эти часы дышал иначе — не голосами и не запахами готовки, а мягким теплом, которое оставалось от дня. Он закрывал за собой окно так, чтобы скрип был едва слышен, и шагал по знакомой тропинке, где даже камни знали его шаг.

Луна была тонкой серпантиной в небе, и её света хватало, чтобы видеть дорогу, но не всё вокруг. Тени деревьев ложились длинными полосами, превращая тропинки в череду светлых и тёмных участков. Воздух был прохладен, в нём чувствовалась влага реки и сладковатый запах полевых трав. По пути он не спешил: шаги были тихими, почти бесшумными, как будто он боялся потревожить что‑то важное, что живёт в ночи.

Поляна с ромашками лежала в небольшой впадине у реки, скрытая от глаз деревни и от случайных путников. Днём она казалась обычным лугом, но ночью — другим миром: ромашки складывали белые лица в одну ровную плоскость, и казалось, что они светятся изнутри. Река шла рядом, её голос был постоянным — тихое шуршание, которое не требовало ответа, просто сопровождало. На этой поляне Арон проводил ночи, потому что здесь было место, где можно было быть без масок и без слов.

Он ложился на спину на мягкую траву, под голову подкладывал свёрнутую куртку, и смотрел в небо. Звёзды казались близкими, как будто их можно было достать рукой, и в этом ощущении было что‑то успокаивающее. Мысли приходили сами собой: о днях, которые прошли, о мелочах, которые никто не замечал, о том, как пахнет хлеб у матери, о том, как Энцо смеётся, когда бросает шутки. Но чаще всего мысли были пустыми, как пространство между звёздами — и в этой пустоте он чувствовал свободу.

Ему казалось, что он не один. Это не было явным присутствием — не шаги, не голос, не тень, которая подошла бы близко. Это было ощущение, как будто где‑то рядом кто‑то тоже лежит и смотрит в небо, кто‑то, кто знает те же ночные ритуалы, кто‑то, кто так же одинок. Иногда он поворачивал голову и вслушивался: может быть, услышит дыхание, шорох одежды, тихий вздох. Но чаще всего вокруг была только река и шорох трав.

Иногда, когда ветер менял направление, приходил запах — не от деревни, не от костра, а тонкий, почти неуловимый: смесь влажной земли и чего‑то цветочного, не ромашкового, более глубокого. Он ловил этот запах и думал, что это знак — знак того, что кто‑то рядом. В такие ночи он не чувствовал страха; наоборот, появлялось лёгкое облегчение, будто мир разделил с ним свою тайну.

Однажды он заметил следы. Это были не человеческие следы в привычном смысле: маленькие, аккуратные, как будто кто‑то ступал на носочки. Они шли по краю поляны, вдоль реки, и исчезали в кустах. Арон встал, подошёл ближе, опустил руку и провёл пальцем по мягкой земле — следы были свежие. Сердце у него забилось быстрее, но не от страха, а от любопытства. Он сел обратно и долго смотрел в ту сторону, где следы терялись в темноте, представляя, кто мог оставить их: ребёнок, зверёк, или кто‑то другой, похожий на него самого — одинокий и тихий.

Ночи на поляне были разными. Иногда приходили облака, и звёзды прятались; тогда он слушал только реку и считал вспышки света от редких светлячков. Иногда небо было чистым, и он пытался сложить из звёзд узоры, которые напоминали ему о домах, о тропинках, о тех местах, где он чувствовал себя в безопасности. Бывали ночи, когда в воздухе стояла такая тишина, что казалось, даже река замедляет бег, чтобы не нарушить покой. В такие моменты одиночество становилось плотным, почти ощутимым, и он понимал, что именно это одиночество связывает его с кем‑то ещё.

Он не пытался найти объяснение. Ему не нужно было знать, кто рядом, чтобы чувствовать себя лучше. Иногда он шептал вслух — не слова, а короткие фразы, которые сам себе казались важными: «Ты тоже здесь?» или «Если ты есть, покажись». Ответа не было, но в тишине он слышал собственный голос, и этого было достаточно. Быть услышанным самим собой — редкая роскошь.

Однажды, когда луна была почти полной, он заметил, что на другом конце поляны кто‑то оставил маленький предмет — кусочек ткани, аккуратно сложенный, как будто положенный намеренно. Он подошёл и поднял его: это была полоска материи, тонкая и пахнувшая лесом. На ней были следы травы и едва заметные пятна от росы. Арон прижал её к груди и почувствовал странное тепло — не от ткани, а от мысли, что кто‑то думал о том же месте, в то же время, и оставил знак.

Он не стал кричать, не стал звать. Вместо этого он аккуратно положил полоску обратно, ровно там, где нашёл, и сел рядом. Ночь шла своим чередом: река шептала, ромашки тихо шевелились, и где‑то далеко сова издала одинокий крик. Арон закрыл глаза и впервые за долгое время не пытался понять, кто этот другой. Ему хватало того, что он есть — кто‑то, кто тоже приходит на поляну, кто‑то, кто оставляет следы и знаки.

Когда первые лучи рассвета начали бледнеть на горизонте, он встал, стряхнул с одежды росу и пошёл обратно в деревню. Дорога казалась короче, чем обычно; в груди было лёгкое тепло, как будто кто‑то незримо прошёл рядом и положил руку на плечо. Он вернулся в дом, вошёл через окно так же тихо, как выходил, и лёг в свою постель, не раздеваясь полностью. Мать не проснулась, отец ушёл по делам, Энцо ещё спал. Он лежал и думал о полоске ткани, о следах у реки, о том, что мир вокруг не так пуст, как иногда кажется.

Шум раздался ровно так, как всегда: голос матери, короткий и привычный, пробил тишину кухни.

— Арон! Вставай.

Он сполз с подоконника, натянул плащ и тихо спустился по ступеням. Кухня была тёплой: в очаге тихо потрескивал огонь, на столе стояли миски, пар от котла поднимался к низкому потолку и таял в полумраке. Мать уже стояла у плиты — широкая, с добрым лицом, в руках у неё был половник. Она повернулась, увидела его и улыбнулась, но улыбка сразу сменилась на внимательный взгляд.

— Ромашка в волосах, — сказала она мягко и без шутки. — Опять бегал среди ночи?

Арон отстранился, неловко сжал плечи. Он не любил, когда замечали то, что он прячет. В его движениях было что‑то осторожное: как будто любое объяснение могло разрушить ту хрупкую правду, которую он хранил в себе по ночам. Мать подошла ближе, провела пальцем по стеблю и аккуратно вынула цветок из его волос. Её рука была тёплой; в её взгляде читалась усталость и тревога.

— Ты же знаешь, отец не любит этого, — продолжила она ровно, но голос её не был резким. — Мы с тобой говорили не раз. Последние месяцы в лесу всё чаще замечают фей. Ты же знаешь — тысячи лет мы, эльфы, сражались с ними, потом они ушли в горы и их не было видно. И вот опять. Я прошу тебя: не ходи по ночам.

Слова легли тяжело. В кухне стало тише: только бульканье в котле и редкий скрип лавки. Арон смотрел на мать и видел в её лице не просто страх — видел память, ту самую, что передаётся от поколения к поколению: истории, раны, предостережения, которые нельзя игнорировать. Для неё это не слухи; для неё это реальность, и она говорила не ради приказа, а из страха потерять то, что любит.

Он хотел возразить, сказать, что это просто прогулки, что лес — его дом, что ромашки — просто ромашки. Но слова застряли. Вместо резкого возражения он ответил тихо, почти шёпотом:

— Я… постараюсь.

«Постараюсь» для него значило не обещание, а попытку примирить две части себя: ту, что принадлежит дому, и ту, что тянет в ночную тишину. Мать кивнула, но в её взгляде осталась тревога. Она опустилась на лавку напротив, сложила руки на коленях и посмотрела на него так, как смотрят те, кто любит и боится одновременно.

— Ты не понимаешь, — сказала она мягко, но твёрдо. — Если что‑то случится, пострадаем все. Я не хочу терять тебя.

Её голос дрогнул на последнем слове. Она встала, подошла и на мгновение обняла его — коротко, по‑мамски, чтобы согреть и удержать. В её объятиях он почувствовал и защиту, и ограничение: дом, который любит, и страх, который пытается сохранить это любящее место. Он не оттолкнул её, но и не ответил объятием; внутри него шевелилась смесь раздражения и понимания: раздражение от того, что его свободу пытаются ограничить, и понимание того, что страх матери — не пустой звук.

Мать отстранилась, провела ладонью по столу и заговорила тише, как будто боялась, что громкие слова могут всё испортить.

— Хорошо, — сказала она наконец. — Я верю тебе. Но если всё же пойдёшь — скажи мне, куда. Пусть кто‑то знает.

Это было не требование, а условие: не запрет, а попытка сохранить связь. Арон посмотрел на её ладонь, на тонкие морщинки у запястья, на следы от работы и забот. В его груди что‑то смягчилось; не страх, а признание того, что дом — это не только место, где можно уйти, но и люди, которые ждут возвращения.

Он взял ложку, сделал вид, что ест, но еда не ложилась на язык. Наконец он тихо сказал:

— Я скажу.

Мать улыбнулась.

Кухню наполнил ещё один звук — скрип двери и быстрые шаги. Сначала в проёме появился Энцо: высокий, с короткой стрижкой и дерзкой улыбкой, в глазах — привычная уверенность. За ним, чуть медленнее, вошёл ещё кто‑то — мужчина в плаще, с тяжёлой походной сумкой через плечо; это был отец. Они остановились в дверях, и воздух в комнате будто натянулся.

— Сегодня опять видели одну из тварей в ночи! — выпалил Энцо, не давая матери договорить. Его голос был громким, возбуждённым, в нём слышалась смесь страха и гордости: страх перед неизвестным и гордость от мысли, что он может с этим справиться.

Милена побледнела. Она отставила половник, и на её лице отразилась та самая старая тревога, о которой она говорила ночью. Она посмотрела на Арона так, будто в его ромашке в волосах теперь было больше смысла, чем просто цветок.

— И что сказал вождь? — спросила она, стараясь держать голос ровным, но в нём дрогнул оттенок надежды и страха одновременно.

Энцо шагнул вперёд, расправил плечи и заговорил с тем тоном, который обычно используют, когда хотят, чтобы слова звучали как приговор:

— Сегодня мы с сыновьями, как и другие гвардейцы, отправимся с вождем в северный лес. Там, где в скалах по легендам их логово. Значит, в том лесу они должны быть. Мы их найдём, поймаем хоть одну.

Его глаза блеснули. Он говорил так, будто уже видел себя возвращающимся с добычей, как будто в его словах была простая формула: опасность — охота — слава.

— Да, отец, мы уничтожим этих тварей! — добавил он радостно, и в его голосе слышалась детская уверенность, которую он принимал за мужество.

Арон сидел молча. Внутри него всё сжималось: не от страха, а от несправедливости. Наконец он не выдержал и выпалил, не думая о том, как это прозвучит:

— Тварей? Почему? Вы же не знаете их! Зачем вы хотите их истребить? Они же тоже жители нашего леса.

В комнате повисла тишина. Милена сжала губы, в её взгляде мелькнуло облегчение, что кто‑то наконец заговорил, но и тревога — ведь слова Арона могли разжечь конфликт. Энцо нахмурился, готовый спорить, но отец поднял руку, и в доме воцарилось молчание, которое было тяжелее любых слов.

Отец посмотрел на Арона строго, без резкости, но с той твёрдостью, которую даёт возраст и ответственность.

— Мы изгнали их, — сказал он медленно, каждое слово было отточено привычкой к решительным решениям. — Они ушли в горы, мы думали, вымерли. Но оказалось — нет.

В его голосе не было злобы; была усталость и та самая древняя осторожность, которую передают от отца к сыну.

Они доели молча; еда в этот раз не согревала, а только давала силу для дела. Взяв луки с гвоздями и колчаны, мужчины вышли во двор. Утренний воздух был холоден, на траве блестела роса, и каждый шаг отдавался тихим шорохом. По тропинке потянулась группа — отцы с сыновьями, плечи рядом, лица собраны. Взрослые говорили мало; в их движениях чувствовалась привычная слаженность: кто‑то поправлял тетиву, кто‑то проверял стрелы, кто‑то молча осматривал лес, как будто пытаясь прочесть в нём следы ночи.

Дом вождя стоял чуть выше остальных, с широким крыльцом и резным портиком. К нему стекались такие же пары — старшие и младшие, те, кто держал порядок и те, кто учился держать оружие. На крыльце уже собралась группа: лица загорелые, руки в мозолях, глаза настороженные. Было видно, что это не просто выход на охоту — это собрание, где решается не только дело дня, но и судьба спокойствия в округе.

Вождь вышел медленно, в плаще, который казался слишком тяжёлым для утра. Его голос был ровный, привычный к приказам и к тому, что слова должны быть короткими и точными. Варго подошёл к нему первым; между ними не было лишних приветствий — только деловая сдержанность и уважение, которое даётся годами службы.

Они заговорили тихо, так, чтобы слышали только те, кто стоял рядом. Слова были простыми, но в них чувствовалась глубина: рассказы о следах, о странных огнях в скалах, о том, как кто‑то видел силуэты между деревьями. Вождь говорил о феях не как о сказке, а как о старой угрозе, которую нельзя игнорировать.

— Они не те, что были раньше, — сказал вождь, глядя в сторону северного леса. — Меняются. Хитрее, осторожнее. Если их логово в скалах — значит, искать придётся там, где камень прячет тень.

— Мы найдём их, — ответил Варго ровно. — Не ради мести, а ради безопасности. Поймаем одну — покажем, что лес наш.

Энцо стоял рядом, расправив плечи, и не упускал случая поддеть брата. Он бросил Арону насмешливый взгляд и громко сказал так, чтобы все услышали:

— Не дрейфь, брат. Не плачь за ромашками, когда мы вернёмся с добычей.

Смех прошёл по рядам — короткий, грубоватый. Арон почувствовал, как в груди поднимается раздражение, но он не ответил. Слова Энцо были привычной провокацией; он знал, что брат так проверяет границы. Вместо ответа Арон шагнул в сторону, и его взгляд снова уплыл к северу, туда, где лес становился гуще и где, по его ночным маршрутам, лежала поляна с ромашками.

Мысль, что они могут пойти именно туда, сжимала ему горло. Поляна была его тайной: место, где можно было быть без масок, где ночи не требовали объяснений. Она лежала близко к северному лесу — слишком близко, если искать логово в скалах. Он представлял, как гвардейцы пройдут по траве, как их сапоги раздавят цветы, как чужие тени будут бродить там, где он оставлял свои знаки. Сердце билось быстрее от этой картины, но он молчал: обещание матери, тихое «я скажу», ещё не было нарушено.

Вокруг разговоры шли о тактике: кто пойдёт по правому склону, кто — по левой тропе, кто останется у подножия, чтобы прикрыть отступление. Вождь распределял людей, указывая на карты и на старые метки на деревьях. Варго слушал и кивал, время от времени вставляя короткие указания. Их речь была деловой, без эмоций, но в каждом слове слышалась серьёзность: это не игра.

Энцо снова хмыкнул, бросив взгляд на Арона:

— Если что, не плачь, когда придётся рубить. Ромашки не помогут.

Арон сжал кулаки, но не ответил. Он думал о полоске ткани, о следах у реки, о том, что кто‑то ещё приходит на поляну. Ему хотелось верить, что те следы — не угроза, а знак того, что он не один. Но теперь, когда люди шли в лес с луками и решимостью, этот знак мог превратиться в цель.

Когда последние приготовления закончились, группа двинулась. Шаги были ровные, тетивы натянуты, лица сосредоточены. Они шли в сторону северного леса, и с каждым шагом деревня оставалась позади: крыши, дымки, знакомые тропинки — всё это становилось частью прошлого утра. Арон шёл в середине ряда, между отцами и сыновьями, и в голове у него плелись образы ночной поляны: ромашки, река, полоска ткани. Он боялся, что их путь пройдёт через то место, которое он считал своим убежищем. Боялся не за цветы — за то, что вместе с ними могут исчезнуть тихие ночи, где он мог быть собой.

С первыми деревьями северного леса тени стали гуще, воздух — прохладнее. Группа замедлила шаг, разговоры стихли, и каждый слушал лес по‑своему. Вождь поднял руку, и люди остановились, прислушиваясь.

Шорох, тень — и вдруг что‑то крылатое взмыло из-за деревьев. Оно было как тёмная точка, свернувшаяся в воздухе, и в тот же миг вождь рявкнул: «Стрелять!». Град стрел взорвался над поляной, свист и треск натянутых тетив разорвали утреннюю тишину. Точка в небе дернулась, словно раненая птица, и начала падать, оставляя за собой короткий шлейф паники.

Люди бросились врассыпную, кто‑то в сторону упавшей тени, кто‑то — по следам, кто‑то — прочёсывать кусты. Крики, команды, топот сапог — всё смешалось в один резкий звук. Вождь кричал указания, Варго и другие гвардейцы рванули в ту сторону, где упал объект, и лес тут же наполнился суетой: тени мелькали между стволами, стрелы звенели о кору, кто‑то ругнулся, кто‑то звал по имени.

Арон стоял в стороне, в груди у него билось странное спокойствие, смешанное с усталостью. Он видел, как люди превращаются в машину — цель, приказ, действие. Чувство собственной ненужности, которое он давно носил с собой, сейчас развернулось в решимость: если они идут искать и рубить, то его присутствие там ничего не изменит. Лучше уйти туда, где можно быть самим собой, чем стоять и смотреть, как ломают то, что ему дорого.

Он не думал долго. Сделал шаг в сторону, затем ещё, и, не привлекая внимания, свернул с тропы в тень деревьев. Шаги его были лёгкими, почти бесшумными; он знал лес как ладонь, знал, где корни не выдают, где мох мягче. Ветер шевельнул листья, и он слился с ним, двигаясь между стволами, обходя группы людей, не глядя на их лица. Где‑то позади раздавался отдалённый крик — «Там!», «Сюда!» — но он уже не слышал слов, только ритм собственного дыхания.

Путь к поляне был коротким, но казался длиннее обычного. Он пробирался через низкие заросли, перепрыгивал через коряги, опирался на знакомые ориентиры: повёрнутое корнями дерево, камень с выемкой, тропинка, где мох был стертый. Сердце стучало, но не от страха — от напряжения, от ожидания. Ему хотелось успеть до того, как гвардейцы начнут прочёсывать каждый уголок северного леса.

Когда он вышел на поляну, дыхание словно отпустило. Ромашки лежали ровной белой плоскостью, их головы слегка покачивались от утреннего ветерка. Река шептала рядом, и её голос был тем же, что и всегда — постоянным, не требующим ответа. Поляна встретила его знакомой тишиной; здесь не было криков, не было натянутых тетив, только мягкая земля и запах трав.

Он сел на свёрнутую куртку, положил руку на тот самый камень, который всегда носил с собой, и долго смотрел на место, где оставил полоску ткани. Всё было на месте, как будто никто и не приходил. Это давало облегчение, но вместе с ним пришло и новое беспокойство: если гвардейцы найдут логово в скалах, их поиски могут пройти и здесь. Поляна, его убежище, лежала близко к северному лесу — слишком близко, чтобы быть в безопасности от людей с луками и решимостью.

Он провёл пальцами по траве, слушал реку и пытался унять тревогу. В голове крутились образы: упавшая тень в небе, град стрел, лица людей, готовых к бою. Ему хотелось верить, что те, кого они называют тварями, не заслуживают истребления. Но сейчас, пока вокруг шум и решимость, его задача была проще: сохранить место, где можно дышать, и ждать. Ждать, пока не уляжется пыль, пока не станет ясно, что принесут с собой эти утренние выстрелы.

Шорох раздался снова, ближе, и он открыл глаза. На другом конце поляны, у самой кромки травы, стоял силуэт, которого он никогда прежде не видел. Девушка была высокая, почти его рост, но не эльф — уши у неё были округлые, не заострённые, и это сразу выделяло её среди тех, кого он знал. Самое странное — тонкие прозрачные крылья, как у насекомого, едва видимые в лунном свете; они дрожали, будто от холода или усталости, и переливались тонкой сеткой прожилок. Волосы у неё были такие же светлые и растрёпанные, как у Арона; в тот момент ему показалось, что он знает её — не по лицу, а по ощущению, как будто её взгляд всегда был где‑то рядом на этой поляне, как будто она давно приходила сюда, когда он спал.

Он подошёл медленно, каждый шаг казался громче, чем был на самом деле. Девушка держалась за живот, её плечи подрагивали, дыхание было прерывистым. Она пыталась стоять, но вдруг согнулась и рухнула на колени; земля под ней вспыхнула тёмным пятном. Руки её были в крови. Арон замер, в голове застучало: стрела — эльфийская стрела, тонкая, с резным оперением, торчала из её бока. Он узнал её форму сразу, как узнают след от старой раны: это была не охотничья стрела, а та, что используют гвардейцы.

— Это стрела эльфов! — вырвалось у него, и голос прозвучал не столько как крик, сколько как предсмертный шёпот надежды и ужаса одновременно.

Девушка подняла на него глаза. Они были не человеческие и не совсем эльфийские — в них было что‑то чужое и одновременно знакомое, как будто он видел в них отражение своих собственных ночей. Её губы шевельнулись, но звука почти не было; она пыталась сказать что‑то, но слова застряли. Арон бросился к ней, забыв обо всём: о страхе быть замеченным, о приказах, о том, что за ним могут прийти. Он опустился рядом, подхватил её под плечи и почувствовал, как её тело стало горячим и тяжёлым.

Кровь текла быстро, тёплая и липкая, и он понял, что нужно действовать немедленно. Он сорвал с себя плащ, скомкал его и прижал к ране, стараясь остановить поток. Руки дрожали, но движения были точными — он часто видел, как мать перевязывает раны, и теперь воспроизвёл её жесты. Девушка зажмурилась, скривилась от боли, но не отстранилась; её взгляд оставался на нём, и в нём мелькнуло что‑то вроде признания.

— Кто ты? — выдавил он, хотя понимал, что сейчас не время для вопросов.

Она попыталась ответить, и из её губ вырвалось несколько слов на языке, которого он не знал; это были короткие, резкие слоги, похожие на шёпот ветра. Потом она с трудом произнесла одно слово на его языке, и оно прозвучало так тихо, что он едва уловил: — «Арон…»

Сердце у него сжалось. Как она могла знать его имя? Он вспомнил полоску ткани, следы у реки, то странное ощущение, что кто‑то рядом — и теперь это «кто‑то» лежало перед ним, раненное и дышащее. Он сжал зубы и сильнее прижал плащ к ране, пытаясь заглушить страх, который поднимался изнутри: если гвардейцы найдут её здесь, если узнают, что он прячет чужака — что тогда? Но отступать было поздно. Он слышал, как где‑то в лесу ещё звучат голоса, как кто‑то зовёт, и это добавляло спешки.

Она попыталась улыбнуться, но губы дрогнули. Крылья её дрожали, и одна из тонких перепонок была порвана — на ней блестели капли крови. Он осторожно откинул плащ, чтобы лучше увидеть рану: стрела вошла глубоко, и вокруг неё кожа была бледна. Он понял, что вытащить стрелу — риск: можно усилить кровотечение или повредить внутренности. Но ждать помощи было опасно; помощь могла и не прийти.

— Я не могу оставить тебя здесь, — сказал он тихо, больше себе, чем ей. — Подожди. Я принесу травы.

Она кивнула с усилием, глаза закрылись на мгновение. Арон встал, оглядел поляну: вокруг — ромашки, река, и ни души. Он бросил взгляд в сторону, где ещё недавно слышались крики, и понял, что времени мало. Он сорвал с пояса нож, вернулся и аккуратно, почти по‑детски, подложил под голову девушки свёрнутую куртку. Затем, вспомнив, как мать делала компрессы, он разорвал край плаща на полоски и туго перевязал рану, стараясь не тянуть стрелу.

Девушка вздохнула, и в её лице промелькнула боль, но и облегчение — от того, что кто‑то рядом. Она попыталась заговорить снова, и на этот раз её голос был чуть громче, но всё ещё слаб:

— Не… охотники… — прошептала она, и в словах слышалась просьба и предупреждение одновременно. — Они… не понимают.

Арон посмотрел на неё и почувствовал, как внутри всё переворачивается: жалость, гнев, страх и странная, почти детская надежда. Он не знал, кто она, откуда пришла и почему её ранили эльфийской стрелой, но знал одно: сейчас она была рядом, и он не мог оставить её умирать на его поляне.

Он аккуратно подхватил её под плечи и потянул в сторону зарослей, туда, где трава была гуще и где можно было спрятать тело от посторонних глаз. Каждый шаг давался тяжело: девушка была тяжела от потери крови, и он чувствовал, как её дыхание становится всё реже. Добравшись до укрытия, он уложил её в ложбинку, накрыл плащом и снова прижал к ране холодный камень, который нашёл рядом. Холод немного притупил боль, и она слабо улыбнулась, словно благодарность была сильнее боли.

Он сел рядом, положил голову на колени и впервые позволил себе заплакать — не громко, но так, чтобы слёзы смыли пыль с лица. Слёзы были не от жалости к себе, а от того, что мир оказался сложнее, чем он думал: в нём были не только привычные роли и понятия, но и чужие судьбы, которые пересекались с его ночами. Девушка шевельнулась, открыла глаза и посмотрела на него так, будто видела не просто спасителя, а родственную душу.

— Ты… знаешь меня? — прошептал он, и в голосе его прозвучала надежда, которую он не мог объяснить.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было что‑то печальное и светлое одновременно. Её губы шевельнулись, и она сказала одно слово, которое он услышал ясно, как удар колокола:

— Долг.

Его сердце сжалось от непонимания, но в тот же миг где‑то в лесу послышался отдалённый гул — шаги, голоса, приближение. Арон встал, схватил нож и плащ, и, глядя на девушку с прозрачными крыльями, понял, что выбор, который он сделает сейчас, изменит всё: либо он выдаст её и вернётся в мир, где всё понятно и предсказуемо, либо спрячется с ней и примет на себя последствия. Он сжал кулаки, вдохнул глубоко и, не дожидаясь, потянул девушку вглубь зарослей, туда, где тени были гуще, а ромашки — плотнее.

Он накрыл её плащом так, чтобы тонкие крылья не торчали наружу, и направился к группе, стараясь держать шаг ровным, чтобы не выдать дрожь в коленях. На крыльце уже собрались мужчины; их лица были напряжены, глаза блестели от утреннего напряжения и адреналина. Энцо первым заметил его и, не сдерживая смеха, выпалил: — Ты что, заблудился? Голос был громким, насмешливым, и смех разлетелся по рядам, как холодный ветер. Арон почувствовал, как все взгляды обрушились на него, и в груди поднялась волна стыда и злости одновременно.

Отец шагнул вперёд, его лицо сжалось в привычную суровую маску. — Где ты был? — спросил он гневно, каждое слово отточено годами команд и решений. Арон на секунду замер, в голове мелькнули образы — девушка на поляне, кровь, тонкие крылья, её слабое «Арон…» — и он ответил, не поднимая глаз: — Я… я искал, как все. Голос дрожал, но слова были просты и правдоподобны.

Энцо фыркнул, бросил ещё одну колкую реплику, но отец лишь хмыкнул и махнул рукой: приказ — и люди начали расходиться. Собрание распалось так же быстро, как и собрано было: кто‑то поправлял тетиву, кто‑то проверял стрелы, разговоры перетекали в деловые указания. Они отправились обратно в деревню, шаги их были уверенными, как будто утренний инцидент уже стал частью привычного порядка. Но в воздухе осталась напряжённая вибрация — неясная тревога, которую нельзя было прогнать ни смехом, ни приказом.

Он вернулся в деревню вместе со всеми, притворяясь таким же, как прежде: помогал разгружать снаряжение, слушал разговоры у очага, отвечал на вопросы коротко и без лишних деталей. Но внутри у него всё время жила одна мысль, как тихая песня, которую нельзя заглушить: поляна, полоска ткани, её имя, которое он ещё не знал. Он видел, как эльфы обсуждают планы, как вождь строит новые маршруты, и понимал, что их поход — не просто вылазка, а начало чего‑то, что может изменить привычный мир.

Когда солнце клонилось к закату и деревня погружалась в мягкий сумрак, Арон стоял у окна своей комнаты и смотрел на тёмную линию северного леса. В груди у него было тяжело и светло одновременно: тяжело от страха и ответственности, светло от того, что где‑то там, под плащом, кто‑то ждёт его помощи. Он сжал кулаки, почувствовал знакомую решимость и тихо сказал себе то, чего не мог сказать никому вслух. Ночью он вернётся.

Настала ночь, она была тёплой и влажной, лунный свет ложился серебром на ромашковые головы, и река шептала ровной, знакомой песней. Арон вернулся тихо, неся в руках плетёную корзинку с хлебом и сушёными ягодами — всё, что мог найти в доме, не привлекая лишнего внимания. Поляна встретила его тем же спокойствием, но в груди сидала тревога: каждый шорох теперь мог означать приближение гвардии. Он подошёл к укрытию, где спрятал девушку, и застыл на мгновение, вслушиваясь в её дыхание.

Она спала, лицо бледное, губы чуть приоткрыты. Крылья под плащом дрожали едва заметно. Арон аккуратно положил корзинку рядом, присел и, не решаясь дышать громко, растормошил её за плечо. Девушка вздрогнула, глаза открылись широко — сначала страх, потом мгновенное облегчение, когда она увидела знакомое лицо.

Она схватила его за лицо обеими руками, пальцы были холодны и липки от крови, но взгляд — острый и живой.

— Арон! — выдохнула она, и в этом имени было столько удивления, что он почувствовал, как сердце у него подскакивает. — Ты меня знаешь?

Он растерялся, слова путались, но голос вышел ровный, тихий:

— Я… я это — моя поляна. Каждую ночь, как и ты, я уходил сюда из дома. Смотрел со стороны… ты одинока, как и я.

Она стиснула зубы, будто сдерживая боль и слова одновременно. В её глазах мелькнуло что‑то похожее на признание — не столько удивление, сколько подтверждение давно хранимой мысли.

— Твоя рана, дай перевяжу, — сказал он резко, отстраняясь, чтобы увидеть перевязь.

Арон хотел спросить, куда ей идти, кто она, но сначала ответил на её вопрос о доме:

— Тебе надо домой. Где он? — голос его дрожал, в нём слышалась и забота, и страх за неё.

Она покачала головой, губы сжались. — Я не могу сказать, — прошептала она. — Матушка отправила за мной фей патрульных. Они найдут меня, если узнают, где я.

Слова прозвучали как приговор. Арон почувствовал, как холод пробежал по спине: патрульные феи — это не просто слухи, это реальная угроза. Он вспомнил утренние разговоры, град стрел, лица гвардейцев. Если эльфы узнают, что здесь кто‑то прячется, поляна перестанет быть убежищем.

— Я — Арон, — сказал он, стараясь вложить в имя уверенность, которой сам не всегда обладал.

Она улыбнулась, и в улыбке этой было что‑то детское и усталое одновременно.

— Да, знаю, — ответила она тихо. — Я — Эмили. Будем знакомы.

Имя звучало чуждо и мягко, как ветер, который приносит запахи дальних мест. Арон повторил его про себя, словно проверяя, как оно ложится на язык. Эмили закрыла глаза на мгновение, потом снова открыла их и, стиснув зубы, попыталась сесть. Арон помог ей, аккуратно поправил плащ, чтобы не обнажать крылья, и снова приложил холодный камень к перевязи.

— Я приду завтра, — сказал он, глядя на горизонт, где уже начинало бледнеть небо. В его голосе было решимость и обещание, которое он не собирался нарушать. — Я принесу больше трав, и мы подумаем, что делать дальше.

Она посмотрела на него с такой благодарностью, что у него защемило сердце. В её взгляде было и доверие, и страх, и надежда — всё то, что он сам чувствовал ночами на поляне. Она попыталась ответить, но слова застряли; вместо этого Эмили сжала его руку, как будто хотела убедиться, что он действительно останется.

Свет на востоке стал бледнее, тени деревьев вытянулись, и первые птицы начали пробовать голос. Арон встал, собрал оставшиеся куски хлеба, поправил маскировку из веток и мха, ещё раз посмотрел на Эмили и направился обратно в деревню.

На протяжении следующей недели он приходил к ней каждую ночь, и поляна стала их тайной комнатой — местом, где можно было говорить вслух то, что днём пряталось за привычками и страхами. Они делились историями: сначала робко, потом всё откровеннее. Он рассказывал о деревне, о ритуалах, о том, как эльфы учат детей держать лук и читать следы на коре. Она отвечала рассказами о горах, и с каждым её словом мир, который он знал, расширялся и менял очертания.

Эмили говорила о своём народе тихо, как будто боялась, что слова могут привлечь чужие уши. Она рассказала, что феи живут высоко, на одной из вершин снежных гор; их замок скрыт льдом и туманом, и уже сотни лет его не видно никому, кроме тех, кто знает старые тропы. Сначала они уходили в горы, чтобы спастись от войн и болезней, потом — чтобы сохранить остатки своего мира. Но века меняли климат: снег стал глубже, плантации, на которых они выращивали пищу, погибли, и теперь, когда горы стали холодными и голодными, феи вынуждены спускаться в леса в поисках пропитания и разведки.

— Понимаешь, Арон, — сказала она однажды, глядя на его лицо в свете луны, — эльфы и феи воевали тысячу лет. Потом, когда нас стало слишком мало, мы заключили мир. Мы ушли в горы, думали, что так спасёмся. Но с веками климат изменился. Сейчас все горы в снегах, наши поля погибли до последней травинки. Еды нет. Вот почему мы и появились в лесах.

Её голос был ровным, но в нём слышалась усталость, которую не скроешь. Арон слушал и чувствовал, как под его кожей растёт тревога: не просто за неё, а за то, что эти истории означают для их обоих. Когда она произнесла последнее слово — «скоро будет война» — в его груди что‑то защемило. Она взяла его за руку, и по коже побежали мурашки: прикосновение было лёгким, но в нём была сила, как у того, кто знает цену каждому дню.

— Они не понимают нас, — прошептала Эмили. — Они боятся того, чего не знают. А страх рождает оружие.

Арон посмотрел на её крылья, едва угадывавшиеся под плащом, на тонкие прожилки, которые мерцали в лунном свете, и понял, что перед ним не просто чужак — перед ним целый народ, чья судьба теперь переплетается с его. Мысли о доме, о матери, о вожде и о брате смешались с новым чувством ответственности. Он вспомнил, как мать просила его не ходить по ночам, как отец говорил о безопасности племени. Теперь «безопасность» звучала иначе: не только как защита от внешней угрозы, но и как выбор между тем, чтобы выдать и тем, чтобы спрятать.

— Что мы можем сделать? — спросил он тихо, и в голосе его прозвучала не только беспомощность, но и решимость.

Эмили сжала его руку сильнее, и в её взгляде мелькнуло что‑то, что он не мог назвать — смесь надежды и печали.

— Пока что прятаться, — ответила она. — И искать тех, кто ещё помнит старые договоры. Но это опасно. Патрули ходят чаще. Они уже стреляют в небо.

Ночь вокруг них была густой и тёплой, но в воздухе висела холодная мысль о грядущем. Арон почувствовал, как внутри него созревает решение: он не мог позволить, чтобы поляна, его убежище, стала местом расправы. Он не мог выдать её, но и не мог вечно прятать. Ответов не было, были только шаги, которые нужно было делать — осторожно, тихо и с умом.

— Завтра я принесу больше трав и посмотрю, что можно сделать с её крылом, — сказал он наконец. — И… я постараюсь найти того, кто помнит договоры. Может, кто‑то из стариков ещё помнит, как жить с теми, кого мы когда‑то называли врагами.

Эмили кивнула, и в её улыбке было что‑то усталое, но благодарное. Они сидели так до рассвета, пока первые лучи не начали бледнеть на горизонте, и в тишине, между шёпотом реки и шелестом ромашек, родилось обещание: он будет рядом, пока сможет.

Утро было ясным, и деревня жила привычным ритмом: женщины носили воду, дети бегали по мосткам, старики сидели у колодца и грели руки на солнце. Арон шёл по тропинкам, но его шаги были не праздными — он искал. В голове звучали слова Эмили: «Скоро будет война». Он не мог оставить их без ответа.

Он заходил к старикам, прислушивался к их рассказам. Один говорил о древних битвах, другой — о договорах, заключённых в те времена, когда эльфы и феи были слишком истощены, чтобы продолжать войну. В их голосах звучала усталость, но и память: они помнили, что мир возможен, пусть и хрупкий.

В библиотеке летописей, где стены были увешаны свитками и книгами, Арон искал строки, которые могли бы стать мостом. Он находил записи о том, как эльфы и феи когда‑то обменивались дарами, как заключали союзы ради выживания, как вместе защищали лес от других врагов. Эти страницы были редкими, но они существовали — доказательство того, что два народа могут быть не только врагами.

Каждый найденный фрагмент он складывал в памяти, как камни в фундамент. Он пытался понять суть конфликта: не только кровь и стрелы, но и страх, недоверие, голод, борьба за землю. И вместе с этим искал хоть что‑то, что могло бы объединить — общая память, общая нужда, общая земля, которая кормит обоих.

Когда он вышел из библиотеки, солнце уже поднялось высоко. В руках у него был свиток с древними записями о договоре, заключённом на рассвете тысячелетия назад. В них говорилось: «Мы — дети леса, и лес один для всех». Эти слова казались простыми, но в них была сила, которую можно было вернуть.

Арон шёл обратно по деревне, и в его сердце зрела мысль: если он сможет показать Эмили и своим эльфам, что мир уже был возможен, значит, он может быть возможен снова.

Арон вернулся домой с кипой свитков, прижимая их к груди так, будто они были сокровищем. В голове всё ещё звучали слова стариков и строки летописей, которые он успел прочитать. Он направился к своей комнате, но на пороге его остановил голос — резкий, насмешливый, словно удар.

— Арон! — протянул Энцо, и в его тоне было то самое мерзкое удовольствие, когда он чувствовал власть над братом. — Зачем ты слонялся по деревне? Что ты рыскал?

Арон замер, сердце ухнуло вниз. Он не мог показать, что несёт в руках не просто свитки, а ключи к тайне, которую нельзя раскрывать. Он сжал пальцы сильнее, чтобы брат не заметил дрожи, и тихо ответил, почти шёпотом:

— Ничего…

Не дожидаясь продолжения, он проскользнул в комнату и захлопнул дверь, будто отрезая себя от мира. Свитки он сложил на стол, дыхание сбилось, и только тогда позволил себе выдохнуть.

За дверью послышался недовольный звук — Энцо фыркнул, и в его голосе было ясно: ему не понравилось это уклончивое «ничего». Он привык видеть брата открытым, слабым, а теперь почувствовал, что тот что‑то скрывает. В этом раздражении было больше, чем просто братская насмешка — это было подозрение.

Арон сел на край кровати, провёл рукой по свиткам и принялся их читать.

Ночь снова укрыла лес, и Арон, прижимая к груди свитки, пробирался к поляне. Он не заметил, что за ним, скрываясь в тени, идёт Энцо — шаги брата были осторожны, глаза горели любопытством и подозрением.

Эмили ждала его, сидя на траве, крылья её дрожали в лунном свете. Она подняла взгляд и сразу спросила:

— Ну что, ты нашёл что‑то?

Арон раскрыл свитки, дыхание его было сбивчивым.

— Да, смотри… куча летописей. Отец не послушает, но может твоя мама услышит.

Эмили улыбнулась, но в её глазах мелькнула решимость.

— Арон, я сегодня уйду.

Мальчик пошатнулся, сердце ухнуло вниз.

— Как… уже?

Она кивнула.

— Да. Мои раны затянулись. Пока ваши эльфы не нашли меня, я должна уйти. Но я буду приходить — раз в неделю, чтобы не было подозрений. Мы будем встречаться здесь.

Слова её были как удар и как обещание одновременно. Арон хотел ответить, но не успел — Эмили наклонилась и поцеловала его. Он обомлел, дыхание остановилось, а потом тонкими руками обнял её, и они слились в поцелуе, в котором было всё: страх, надежда, тайна и новая сила.

В тени деревьев Энцо обомлел. Его глаза расширились, он сделал шаг назад — и вдруг хрусть. Веточка треснула под ногой. Арон и Эмили резко обернулись, взгляды метнулись в темноту, но там никого не было. Энцо уже отступил, скрывшись в густых зарослях, сердце его билось так же быстро, как у брата.

— Всё, лети, пока тебя не увидели! — прошептал Арон, крепко обняв её напоследок.

Эмили прижалась к нему, крылья дрогнули, и она взлетела в ночное небо. Лунный свет поймал её силуэт, и он исчез между ветвями.

— До встречи… — донеслось сверху, и Арон остался один на поляне, с горящим сердцем, не подозревая, что его тайна уже увидена чужими глазами.

Арон вернулся домой весь воодушевлённый, сердце ещё горело от встречи с Эмили, от её слов и поцелуя. Но на пороге его уже ждали. Отец стоял прямо, суровый, рядом — Энцо, глаза которого блестели от возбуждения и злорадства.

— Это правда? — спросил Варго, голос его был тяжёлым, как удар.

Арон замер, не понимая, о чём речь.

— Правда? Какая правда? — выдавил он, пытаясь выиграть время.

Отец шагнул ближе, взгляд его был строгим, почти гневным.

— Это правда? — повторил он, и в этих словах уже не было сомнения, только требование признания.

Энцо не выдержал, заговорил первым, вдохновлённо, почти торжественно:

— Да, да! Я сам его видел, видел!

Арон побледнел, кровь отхлынула от лица. Он понял, что речь идёт о его тайне, о том, что теперь стало известным не только брату, но и отцу.

— Какой позор… — сказал Варго, тяжело взявшись за голову. Его голос дрогнул, в нём слышалась не только злость, но и отчаяние: позор для семьи, позор для рода.

Милена стояла в стороне, глаза её были полны слёз. Она не произнесла ни слова, но её взгляд говорил больше, чем любые речи: боль, страх и невозможность защитить сына от того, что уже случилось.

— Энцо, запри его в чулане, — приказал Варго, голос его был холоден и решителен. — А я отправлюсь к вождю. Какой позор…

Энцо ухмыльнулся, довольный своей ролью, и шагнул к брату. Арон хотел возразить, но слова застряли в горле. Он чувствовал, как стены дома вдруг стали чужими, как воздух стал тяжёлым. Его тайна, его встреча, его надежда — всё оказалось под угрозой.

В этот момент он понял: теперь речь идёт не только о нём и Эмили, но и о судьбе целого народа.

в деревне было напряжённым: гвардейцы собирались у дома вождя, старейшины уже сидели в круге совета. В воздухе витала тревога — слухи о крылатых тенях в лесу разносились всё быстрее.

Когда Варго вошёл, вождь как раз был на совете старейшин. Каменный зал наполнился тишиной: шаги Варго звучали громко, и все взгляды обратились к нему.

— Ты пришёл не вовремя, Варго, — сказал вождь, голос его был строгим, но не лишённым любопытства. — Что заставило тебя прервать совет?

Варго поклонился, лицо его было суровым.

— Позор коснулся моего дома. Мой сын… он связан с феей. Я не мог скрыть это. Энцо видел всё своими глазами. Я пришёл, чтобы племя знало правду.

Старейшины зашумели, кто‑то нахмурился, кто‑то переглянулся. Вождь поднял руку, и зал снова стих.

— Ты понимаешь, что обвинение серьёзное? Это может расколоть племя. Ты готов поставить честь выше семьи?

Варго выпрямился, глаза его сверкнули решимостью.

— Да, вождь. Я пришёл не ради сына, а ради племени. Если нужно — я сам отрекусь от него.

Эти слова прозвучали тяжело, но твёрдо. Вождь долго смотрел на него, затем обратился к старейшинам:

— Вот пример преданности. Он не скрывает, не оправдывает, он ставит племя выше крови. Это то, что нужно армии.

Старейшины кивнули, и вождь поднялся.

— Варго, за твою верность я назначаю тебя генералом. Ты поведёшь воинов в северный лес. Там мы найдём их логово.

Арон всё стучал в деревянную дверь чулана, кулаки его болели, но он не останавливался. Каждый удар отдавался глухим эхом по дому, но никто не спешил открыть. Воздух внутри был спертый, пахло старым зерном и пылью, и от этого казалось, что стены давят на него всё сильнее.

Он хотел выйти, хотел бежать в лес, предупредить Эмили, но понимал — сейчас это невозможно. Сердце рвалось наружу, мысли метались: «Они пойдут в северный лес, они будут искать…». Но вместе с этим жила уверенность: она в безопасности. Он сам видел, как она взлетела, как скрылась в ночном небе. Они не найдут её, не дотянутся до её крыльев.

Арон присел на корточки, прижал голову к коленям и слушал, как за стенами дома всё стихает. В груди билось тяжёлое чувство — смесь страха и решимости. Он знал: пока он заперт, он ничего не может сделать. Но ночь придёт снова, и он найдёт способ выйти.

В его голове звучали слова Эмили: «Я буду приходить раз в неделю…». Это обещание стало для него спасением. Он повторял его про себя, как заклинание, и от этого стук его кулаков стал тише. Он знал: она жива, она ждёт, и он должен выдержать.

Прошла неделя. Каждый день для Арона был пыткой: тесный чулан, запах старого зерна и сухих трав, глухие стены, которые казались всё ближе. Он считал часы, дни, и наконец настал тот самый — день встречи. Сердце билось так сильно, что казалось, оно само готово выбить дверь.

Он бросился к ней, кулаки стучали по доскам, голос сорвался в крик:

— Я должен… должен выйти! Откройте!

Дерево дрожало от ударов, но оставалось глухим и неподвижным.

— Мама! Мама, открой! — голос его сорвался, стал отчаянным.

Он знал: Эмили ждёт. Сегодня она должна прийти, как обещала. Сегодня их встреча, их тайна, их клятва. Если он останется здесь, всё пропадёт. Он видел её лицо в памяти, слышал её голос, чувствовал её руки на своём лице. И теперь каждая минута в заточении была как нож.

За дверью послышались шаги. Тихие, нерешительные. Он замер, сердце ухнуло вниз. Это могла быть мать. Только она могла пожалеть, только её руки могли снять засов.

— Мама… пожалуйста… — прошептал он уже не криком, а голосом ребёнка, который просит не наказания, а спасения.

Тишина тянулась мучительно долго. И вдруг — лёгкий скрип, как будто кто‑то коснулся замка. Арон затаил дыхание, глаза его расширились. Надежда вспыхнула, как огонь в темноте.

Дверь наконец дрогнула и медленно открылась. Свет утреннего солнца прорезал мрак чулана, и Арон, ослеплённый, сделал шаг назад. На пороге стояла мать. Лицо её было в слезах, глаза красные, руки дрожали. Она не сказала ни слова сразу — просто бросилась к нему и обняла, крепко, так, будто хотела удержать навсегда.

— Беги, Арон! — прошептала она сквозь слёзы, прижимая его голову к плечу. — Уходи с ней… ты будешь счастлив.

Её голос дрожал, но в нём была решимость. Она знала, что этим предаёт мужа, что идёт против вождя, против племени. Но сердце матери было сильнее страха.

Арон замер, дыхание сбилось. Он чувствовал её слёзы на своей щеке, её руки, которые дрожали, но не отпускали. В груди у него всё перевернулось: боль, благодарность, страх и надежда.

— Мама… — выдохнул он, но слова застряли. Он хотел сказать «я вернусь», «я не оставлю тебя», но понимал: сейчас нужно только одно — бежать.

Она отстранилась, посмотрела ему в глаза. В её взгляде было всё: любовь, отчаяние, прощание.

— Иди. Пока они не вернулись. Пока никто не видел.

Арон кивнул, сердце билось так, что казалось, оно вырвется наружу. Он схватил свитки, прижал их к груди и шагнул за порог. Мать стояла, не двигаясь, слёзы текли по её лицу, но она не пыталась остановить его.

Он выбежал из дома, вдохнул свежий воздух свободы и понял: теперь всё изменилось.

Спустя полчаса после рассвета дверь дома распахнулась, и вошёл Варго. Его лицо было суровым, глаза усталые, но в голосе звучала сталь. Он только что вернулся с очередного ночного рейда по лесам, где гвардейцы прочёсывали тропы в поисках крылатых теней.

— Где он! — спросил он спокойно, но строго, и в этой спокойности чувствовалась угроза.

Из угла показался Энцо, глаза его блестели от злорадства.

— Мать обезумела! — выпалил он, почти торжествуя.

Варго резко шагнул к нему и ударил ладонью по лицу.

— Закрой рот! — голос его был гневным, но твёрдым. — Не смей так говорить с матерью, хоть она и не права.

Энцо отшатнулся, ошарашенный, но молчал. Варго тяжело вздохнул, провёл рукой по лицу, словно пытаясь собрать мысли.

— Пойдём, сын, — сказал он уже более ровно, но в голосе всё ещё звучала решимость. — Соберём отряд. Если найдём Арона, сможем узнать, где их логово.

Энцо кивнул, глаза его горели азартом. Для него это было не просто задание — это была возможность доказать свою преданность отцу и племени. Варго же думал иначе: он видел в этом шанс не только поймать сына, но и выйти на след фей, чтобы оправдать своё новое положение генерала.

Варго не терял времени: он быстро прошёл по двору, проверил доспехи, отдал короткие приказы тем, кто уже стоял у ворот. В его движениях не было паники — была привычная хладнокровность воина, который знает цену каждому шагу.

Энцо стоял рядом, плечи расправлены, глаза горели. Для него это был шанс — доказать отцу, показать всем, что он не мальчик. Он ловил взгляды старших, кивал, принимал распоряжения и повторял их себе, как заклинание.

— Собираем отряд, — сказал Варго ровно, и его голос разлёгся по двору. — Берём лучших следопытов, трёх стрелков, два отряда пеших. Никто не возвращается без вести.

Гвардейцы кивнули, руки автоматически ложились на рукояти, на плечи набрасывались плащи. В воздухе запах металла и смолы, запах готовности к походу.

Старейшины у ворот шептались, кто‑то бросал тревожные взгляды в сторону северного леса. Люди понимали: это не просто вылазка — это начало. Варго чувствовал это в каждом мускуле, в каждом взгляде. Он посмотрел на Энцо, и в его лице мелькнуло что‑то, что не было похоже на гордость: скорее — тяжесть ответственности.

— Энцо, — сказал он тихо, но так, чтобы сын услышал, — будь осторожен. Это не игра.

В это время Арон бежал, и мир вокруг сжимался до одного — до поляны, до её лица, до обещания. Ветер швырял в лицо запахи: хвоя, влажная земля, цветы, и в каждом из них жила надежда.

Он добежал до поляны, и там, в мягкой тени старого дуба, Эмили уже ждала. Её крылья были сложены, но в них ещё мерцало утреннее тепло. Она поднялась, увидела его — и на её лице расцвела улыбка, такая же тихая и светлая, как рассвет.

— Ты пришёл, — прошептала она, и в её голосе было столько облегчения, что у Арона защемило сердце.

Он упал на колени

— Мама помогла, — сказал он, и в словах его было и вина, и благодарности. — Она сказала: «Беги. Уходи с ней».

Эмили сжала его лицо в ладонях, её пальцы были тёплы и твёрды.

— Тогда мы должны уйти, — сказала она спокойно. — Но не сейчас, за тобой могли следить. Я могу улететь и разведать путь. Ты останешься и прикроешь.

Арон почувствовал, как внутри него борются страх и желание. Он хотел взять её и улететь, бросить всё и начать новую жизнь. Но он видел в её глазах ту же осторожность, ту же ответственность, что и у него. Они оба знали цену поспешного решения.

Они прижались друг к другу, и поцелуй был коротким, но полным обещаний. Эмили взмахнула крыльями, поднялась на несколько метров и зависла, оглядывая горизонт. Её силуэт на фоне неба был хрупким и сильным одновременно.

Вдалеке, между стволами, послышался глухой шум — не ветер, а шаги. Арон напрягся, сердце ушло в горло. Эмили опустилась рядом, глаза её стали острыми, как лезвие.

— Они идут, — прошептала она. — Много.

Арон бросил взгляд в ту сторону, где лес сгущался, и увидел тёмные силуэты, которые двигались стройно, как тень армии. Сердце его сжалось: это были не охотники, не случайные путники. Это был отряд — Варго и его люди.

Он почувствовал, как в груди разгорается паника, но тут же сдержал её. Паника — плохой советчик. Нужно было думать быстро и тихо.

— Улетай, — сказал он, и в голосе его не было приказа, а была просьба. — Улетай и найди безопасное место. Я отвлеку их.

Эмили покачала головой, губы её дрогнули.

— Я не оставлю тебя. Мы уйдём вместе.

Она сделала шаг вперёд, но Арон схватил её за руку. Их пальцы переплелись, и в этом прикосновении было всё: страх, любовь, решимость.

В этот момент из леса донёсся голос Варго — ровный, командный, полный той силы, что делает лидером.

Варго в полном доспехе, за ним гвардейцы с луками и копьями, Энцо рядом, весь воодушевлённый. Люди выстроились полукругом, глаза у всех были напряжённые, кто‑то шептал.

Арон почувствовал, как у него в горле пересохло. Эмили стояла рядом, крылья сложены, но она не пыталась улететь. Она смотрела прямо на эльфов, спокойно, без страха, но с той же решимостью, что и раньше.

Арон выдохнул и шагнул вперёд сам. Он не хотел, чтобы Эмили видела, как он боится. — Она не враг, — сказал он. — Она не пришла причинять вред как и остальные феи. Они голодны и ищут место, где можно жить.

Варго усмехнулся, но в его голосе не было смеха: — Ты защищаешь врага. Ты предаёшь племя.

Арон поднял руки, чтобы показать, что у него нет оружия, и вынул из‑под плаща свитки. Он развернул один из них и показал старую запись, которую нашёл в летописях. — Смотрите, — сказал он. — Это договор. Было время, когда наши предки заключали мир. Лес — общий. Мы можем жить рядом, если захотим.

Некоторые старейшины нахмурились и переглянулись. Варго посмотрел на свиток, но не стал читать. Он видел в этом слабость, и ему это не нравилось. — Старые бумаги не спасут нас от голода и от того, что они могут принести с собой, — ответил он. — Нам нужны решения сейчас. Кто скажет, что эта фея не вернется с другими? Кто скажет, что это не ловушка?

Энцо шагнул вперёд, глаза горели: — Поймаем ее, и она скажет, где их логово. Тогда всё станет ясно.

Арон почувствовал, как внутри всё сжалось. Он знал, что если сдастся, Эмили могут убить. Если будет драться — погибнут оба. Он посмотрел на неё, и она кивнула — тихо, как будто давала ему разрешение действовать.

— Я не отойду, — сказал он спокойно. — Я не выдам её.

Варго рассердился. Он поднял руку, и один из гвардейцев шагнул вперёд, чтобы схватить Арона. В тот же момент Энцо выхватил нож и бросился. Арон увернулся, но удар пришёлся по его плечу — резкая боль, кровь. Эмили взвилась в воздух, закричала, и на мгновение её крылья заблестели в солнце.

Гвардейцы окружили Арона. Он упал на колено, держась за рану, но не кричал. Варго подошёл ближе, лицо его было холодным. — Ты предал нас, — сказал он. — За это платят.

Кто‑то из старейшин заговорил, голос дрожал: — Может, стоит выслушать. Может, не всё так просто.

Но Варго не хотел слушать. Он видел угрозу и считал, что нужно действовать быстро. Он отдал приказ, и гвардейцы связали Арона. Эмили, не в силах ничего сделать, взмыла выше и, сделав круг над поляной, крикнула что‑то на другом языке. Её голос был коротким и резким, потом она исчезла в лесу, уносясь прочь.

Арон смотрел ей вслед, сердце разрывалось. Он понимал, что, возможно, больше никогда её не увидит. Его связали и потащили к деревне, к дому вождя. Варго шёл впереди, гордый и решительный, Энцо — рядом, весь в восторге от своей роли.

Во дворе у дома вождя уже собралась часть совета и несколько старейшин. Вождь сидел на низком каменном помосте, лицо его было спокойным, но взгляд — острым. Варго стоял рядом, в доспехах, с гордой осанкой генерала. Энцо держался чуть поодаль, глаза его горели, он ждал одобрения.

— Приведите его сюда, — сказал вождь ровно.

Арона поставили на колени перед помостом. Он видел лица старейшин: у многих были морщины, у некоторых — шрамы от старых битв.

Вождь посмотрел на Варго, затем на Энцо, и его голос был тихим, но властным:

— Расскажите, что вы видели.

Энцо шагнул вперёд, грудь его выпячивалась. Он говорил быстро, с азартом: как видел, как фея целовала Арона, как она взлетела, как всё это — предательство. Варго добавил, что сын был замечен в ночных встречах, что это угроза племени.

Арон слушал и чувствовал, как внутри всё сжимается. Он хотел встать, хотел кричать, но руки были связаны. Вместо этого он вынул один из свитков, который успел спрятать под одеждой, и протянул его вождю.

— Это договор, — сказал он тихо. — Наши предки жили рядом с феями. Мы можем найти способ жить вместе. Она не враг.

Старейшины переглянулись. Один из них, старый следопыт, взял свиток, развернул и прочитал несколько строк. В зале повисла тишина — не одобрения, а удивления: документы были древние, но подлинные. Для эльфов, которые чтят память поколений, это имело вес.

Вождь сложил руки. Его голос стал жёстче:

— Договор — это память.

Он посмотрел на Варго.

— Что предлагаешь?

Варго ответил спокойно:

— Поймать фею — значит найти их логово. Если мы знаем, где они, мы сможем понять, сколько их и что у них осталось. Это вопрос безопасности.

Вождь кивнул. Совет начал обсуждать варианты: выслать разведку, попытаться договориться через старейшин, или провести принудительную операцию. Мнения разделились. Некоторые старейшины говорили о рисках войны; другие — о необходимости действовать быстро, пока феи не объединились с другими силами.

Тем временем Эмили скрылась в глубине леса. Она летела низко, прячась в кронах, пока не оказалась в узкой долине, где ветры были тише и где росли редкие тёплолюбивые травы. Её крылья дрожали от усталости и от волнения. Она слышала, как вдалеке шумит деревня, как голоса людей поднимаются и затихают — это были звуки, которые раньше казались ей чужими, а теперь — опасными.

Она присела на ветку и закрыла глаза. Мысль о том, что Арона схватили, жгла её. Она знала: если эльфы найдут логово фей, это будет катастрофа. Но она также знала, что открытая война не решит проблему голода, который и привёл фей в леса. Её народ выживал, и выживание часто требует жестких решений.

Она начала планировать: разведать пути, найти тех фей, кто готов рискнуть и помочь.

Эмили летела сквозь холодный воздух, пока не добралась до вершины горы. Снег хрустел под ногами, ветер бил в лицо, но она знала — именно здесь скрыты врата. Лишь поднявшись выше, можно было заметить ледяной проём, словно вырезанный в самой скале. Она постучала, и тяжёлые створки дрогнули, открылись, выпуская холодный свет.

Эмили влетела внутрь, и её крылья дрожали от усталости. Дворец был вырезан прямо в ледяной вершине: стены сияли голубым светом, колонны уходили вверх, а воздух был сухим и морозным. Она пролетела по длинному коридору и оказалась в главном зале.

На троне, сделанном изо льда и кристаллов, сидела старая фея. Её лицо было суровым, морщинистым, глаза — холодные, как сама гора. В руках она держала большой посох, на который опиралась, и вокруг неё собрались десятки фей — бледные, худые, с усталыми лицами.

— Эмили? — голос старой феи прозвучал резко. — Я же тебе сказала не улетать вновь. Ты забыла свой инцидент?

Эмили опустила голову, но тут же подняла её, глаза блестели от слёз.

— Бабушка, пожалуйста! Они убьют его! Убьют!

Старая фея нахмурилась.

— Кого? Ты про юного эльфа? Позор.

Эмили шагнула ближе, голос её дрожал, но был твёрдым.

— Я прошу тебя!

— Ты хочешь, чтобы я начала войну из‑за какого‑то эльфа? — в голосе старой феи было презрение.

Эмили сжала кулаки, крылья её дрогнули.

— Ты и так её начнёшь! Ты не видишь? Мы же гибнем! Матушка умерла разве не от этого? Мы были замурованы здесь столько лет! Посмотри вокруг! Все бледные, тощие, нас меньше с каждым годом. Ещё немного — и нас будет не две сотни, а десятки.

В зале поднялся ропот. Феи переглядывались, кто‑то опустил голову, кто‑то кивнул. Слова Эмили были правдой, и каждый из них чувствовал это.

Старая фея ударила посохом о ледяной пол, звук разнёсся по залу.

— Тишина! — сказала она. — Я не позволю, чтобы судьбу нашего народа решали эмоции. Но я вижу — время меняется.

Эмили стояла прямо, дыхание её сбивалось, но она знала: впервые её голос был услышан.

В ледяном тронном зале слова королевы ударили по Эмили, как холодный ветер.

— Он эльф! Это против природы, вы не можете быть вместе! — голос старой феи звучал сурово, и её посох глухо стукнул о ледяной пол.

У девушки текли слёзы, она дрожала, но не от холода — от решимости.

— Тогда я отправлюсь сама! — выкрикнула она, схватив копьё, стоявшее у стены.

Феи вокруг ахнули, но Эмили уже расправила крылья и рванула к выходу. Лёд дрогнул под её шагами, и в тот миг зал наполнился криком королевы:

— Догнать! Поймать! Остановить!

Десяток фей в лёгких доспехах сорвались с места. Их крылья зашумели, как буря, и они устремились следом за Эмили. В коридорах дворца раздался звон оружия, эхо шагов и взмахов крыльев.

Эмили летела быстро, сердце колотилось. Она знала: если её поймают, всё кончено. Но мысль о Ароне, связанном и одиноком среди эльфов, придавала ей силы. Она вырвалась наружу, в морозный воздух, и снежная буря обрушилась на неё, но она не остановилась.

Позади, словно стая, десяток вооружённых фей преследовали её, их силуэты мелькали в белой мгле. Лёд и снег скрывали путь, но Эмили летела вниз, к лесам, к тому, кто ждал её.

Эмили, вырвавшись из ледяных гор, влетела в северный лес. Крылья её резали воздух, она летела стремительно, почти молнией. Внизу, на тропе, двигался отряд эльфов во главе с Варго. Они шли осторожно, следопыты проверяли путь, стрелки держали луки наготове.

Эмили пронеслась над ними так быстро, что никто не успел даже поднять оружие. Варго лишь вскинул голову, увидев блеск крыльев, и сжал рукоять меча.

Но следом показался десяток фей в лёгких доспехах — преследователи, посланные королевой. Они не пролетели незамеченными. Эльфы мгновенно сомкнули строй.

— Стрелы! — приказал Варго.

Тетивы натянулись, и лес наполнился свистом. Первые феи рухнули вниз, их крылья разорвались от ударов стрел. Остальные выхватили копья и мечи, и бой начался прямо на тропе.

Феи атаковали сверху, пикировали, пытаясь прорвать строй. Эльфы отвечали холодно и чётко: щиты подняты, мечи отражали удары, стрелы били по крыльям. В воздухе мелькали вспышки, крики, звон металла.

Энцо, стоявший рядом с отцом, впервые оказался в настоящей схватке. Он сжал меч и ударил по фее, которая пыталась прорваться к Варго. Кровь брызнула на землю, и лицо Энцо озарилось смесью страха и восторга.

Варго двигался спокойно, как опытный воин. Его меч рассекал воздух, каждый удар был точным. Он понимал: это не случайная стычка. Феи пришли не скрываться, а воевать.

Эмили, видя бойню, замерла на ветке выше. Сердце её сжалось: она знала, что это из‑за неё. Она хотела броситься вниз, но понимала — если её схватят, всё кончено.

Лес превратился в поле битвы. Крылья рвались, стрелы летели, мечи звенели. И в этот момент стало ясно: война, о которой говорили старейшины, началась не завтра и не потом — она началась здесь и сейчас.

Бой в лесу постепенно стихал. Несколько тел фей лежали на земле, крылья их были изрезаны стрелами, а снег вокруг окрасился в бледно‑синий оттенок. Варго стоял посреди поляны, меч в руке, дыхание ровное, взгляд сосредоточенный. Он понимал: это была лишь разведка, настоящая угроза скрывалась дальше.

— Беги домой, Энцо! — сказал он резко, но уверенно. — Скажи вождю, пусть собирает всех!

Энцо, чувствуя свою важность, кивнул и ответил:

— Да, отец!

Он бросился назад по тропе, сердце его колотилось от восторга: впервые он был частью чего‑то большого, впервые нес весть, от которой зависела судьба племени.

Варго же повернулся к оставшимся воинам. Его глаза блестели холодным огнём.

— А мы вперёд! — сказал он. — Они вылетели с той стороны. Их гора — одна из тех.

Он указал рукой в сторону заснеженных вершин, откуда прилетели уже мёртвые феи. Воины переглянулись, лица их были суровыми. Каждый понимал: путь туда будет тяжёлым, но именно там скрывается логово.

Отряд двинулся дальше, шаги их были быстрыми и слаженными. Варго шёл впереди, как настоящий генерал, и в его сердце не было сомнений: он должен найти гору, должен показать племени, что враг близко.

Эмили притаилась у окна дома вождя, скрытая в ветвях древнего древа. Сквозь щели она видела зал старейших: массивный древесный трон, на котором сидел вождь, рядом — старейшины, лица их были суровы и напряжены. В углу, прикованный цепями, сидел Арон. Он был обессиленный, голова опущена, дыхание тяжёлое — почти без сознания.

Эмили подняла копьё, прицелилась в вождя. Сердце её билось так сильно, что казалось, оно выдаст её. Но в этот момент двери распахнулись, и в зал ворвался Энцо.

— Феи! Феи! Началась война! Отец идёт к их логову! — выкрикнул он, едва переводя дыхание.

Вождь резко вскочил с трона, глаза его сверкнули.

— Быстро собирайте всех мужчин! — приказал он старейшинам. Те тут же поднялись, переглянулись и поспешили выполнять распоряжение.

Затем вождь подошёл к Арону. Он грубо схватил его за лицо, поднял голову, заставив смотреть прямо в глаза.

— Я лично принесу тебе голову твоей феи! — сказал он холодно, и оттолкнул его так, что Арон ударился о стену.

После этого вождь повернулся к Энцо:

— А ты останься и смотри за братом. Чтоб никто не освободил его.

Энцо кивнул, и в его лице мелькнула радость — он чувствовал себя важным, почти равным отцу.

Когда зал опустел и старейшины разошлись, Эмили решилась. Она тихо скользнула вниз по ветвям, крылья её дрожали от напряжения. Внутри оставался только Энцо — молодой эльф, которому доверили охранять брата.

Он ходил по залу, гордый своей ролью, иногда останавливался у Арона. Тот сидел прикованный цепями, голова опущена, дыхание тяжёлое. Энцо наклонился к нему и прошептал:

— Ты всё равно проиграл. Отец принесёт её голову, а я буду рядом.

Эмили сжала копьё. Сердце её билось так громко, что казалось, его услышат. Она понимала: если ворвётся прямо сейчас, Энцо поднимет крик, и вся деревня сбежится. Но если уйдёт — Арон останется в цепях.

Она шагнула к окну, и доски тихо скрипнули. Энцо насторожился, обернулся, но ничего не заметил. Эмили замерла, дыхание сбилось. В голове мелькали варианты: ударить его рукоятью копья и вырубить, попытаться заговорить, или броситься стремительно, пока он не успел позвать на помощь.

Арон поднял глаза и увидел её силуэт в окне. Его губы дрогнули, он хотел крикнуть, но лишь прошептал:

— эмили

Энцо резко повернулся, глаза его сузились. Он заметил движение в окне.

— Кто там?! — выкрикнул он, хватая меч.

Эмили поняла: момент настал. Она расправила крылья и влетела внутрь, копьё в руках, глаза горели решимостью.

Зал наполнился звоном металла — Энцо выхватил меч и бросился навстречу. Эмили встретила его удар, копьё скользнуло по клинку, искры вспыхнули в полумраке.

Арон, прикованный к стене, смотрел на них, сердце его билось быстрее. Он понимал: от этой схватки зависит всё. Если Эмили победит — он свободен. Если проиграет — их обоих ждёт конец.

Энцо ударил снова, но Эмили увернулась, крылья её мелькнули, и она оказалась за его спиной. Рукоять копья ударила его в плечо, он пошатнулся, но не упал.

— Ты не уйдёшь! — выкрикнул он, глаза горели яростью.

Эмили стиснула зубы.

— Я уйду. И он уйдёт со мной.

Она бросилась вперёд, и бой в доме вождя разгорелся всерьёз.

Энцо держал меч обеими руками, дыхание его было тяжёлым, но глаза горели. Он чувствовал себя героем, защитником племени. Эмили стояла напротив, копьё направлено прямо на него, крылья дрожали, но взгляд был твёрдым.

— Ты не уйдёшь отсюда, фея! — выкрикнул Энцо, делая шаг вперёд.

Эмили резко взмахнула копьём, ударила по клинку, и звон металла разнёсся по залу. Она двигалась быстрее, чем он ожидал: крылья мелькали, шаги были лёгкими, и каждый её выпад заставлял его отступать.

Арон, прикованный к стене, поднял голову. Он видел, как силы покидают его тело, но сердце билось быстрее. Он хотел крикнуть, помочь, но цепи держали крепко.

Энцо снова бросился вперёд, но Эмили увернулась, скользнула в сторону и ударила рукоятью копья по его спине. Он пошатнулся, но удержался на ногах.

— Ты думаешь, сможешь освободить его? — прошипел он. — Я не позволю!

Эмили стиснула зубы.

— Я не думаю. Я знаю.

Она рванула вперёд, копьё скользнуло по его мечу и ударило в плечо. Энцо вскрикнул, меч выпал из рук и со звоном упал на пол. Эмили не стала добивать его — она лишь толкнула его в сторону, и он рухнул, потеряв равновесие.

Она бросилась к Арону. Цепи были тяжёлые, железные, но её руки дрожали от решимости. Она ударила копьём по замку, металл заскрежетал, но не поддался. Арон поднял глаза, в них мелькнула искра надежды.

Энцо, лежа на полу, пытался подняться, но был слишком ошеломлён. Эмили знала: у неё есть лишь несколько мгновений, пока он не закричит и не позовёт стражу.

Она ударила снова, и замок треснул. Цепи ослабли, Арон рухнул вперёд, свободный, но слабый. Эмили подхватила его, крылья её расправились, и она прошептала:

— Мы уйдём. Сейчас.

Энцо поднял голову, глаза его горели ненавистью.

— Вы не уйдёте далеко… отец найдёт вас!

Эмили не ответила. Она подняла Арона на руки, расправила крылья и направилась к окну. В этот момент в её сердце было только одно — спасти его, несмотря ни на что.

В это время отряд Варго добрался до подножия предельной горы. Снег хрустел под сапогами, дыхание воинов превращалось в облака пара. Лес редел, уступая место каменным склонам, и каждый шаг давался тяжело.

— Они должны быть где‑то здесь! — сказал Варго, оглядывая вершины. Его голос был твёрдым, но внутри он чувствовал тревогу.

В этот момент один из следопытов поднял руку.

— Силуэт! В небе!

Все вскинули головы. На фоне серого облачного неба мелькнула фигура — крылья феи, и в её руках кто‑то был. Варго сразу понял: это Эмили, и она несёт Арона.

Лучники натянули тетивы, стрелы блеснули в морозном воздухе. Но Варго резко поднял руку.

— Не стрелять!

Воины замерли, недоумённо переглядываясь. Варго смотрел вверх, глаза его сузились.

— Мы должны увидеть, куда она летит.

Он говорил спокойно, но в душе бушевало другое. Ему было всё равно на фею, на её крылья и на её народ. Всё, чего он хотел — чтобы сын остался жив. Пусть даже в руках врага, пусть даже в бегстве. Главное — не потерять его навсегда.

Отряд двинулся дальше, следуя за силуэтом в небе. Варго шёл впереди, и каждый шаг давался ему тяжело. Он понимал: впереди не просто гора, а логово фей. И там решится не только судьба племени, но и судьба его сына.

Врата распахнулись с гулким звуком, и в зал, словно сбитая бурей, влетела Эмили. Она рухнула прямо на ледяной пол, рядом с ней — обессиленный Арон, едва дышащий.

Старая королева поднялась с трона, глаза её сверкнули гневом.

— Это ещё что?! — возмущённо произнесла она, опираясь на посох. — Зачем ты его опять привела?!

Но Эмили не ответила. Её крылья дрожали, дыхание сбивалось, и через мгновение она потеряла сознание.

В зале поднялся шум. Молодые феи переглядывались, кто‑то шагнул вперёд, но королева ударила посохом о ледяной пол.

— Отнесите их в лазарет, скорее!

Двое воинов в лёгких доспехах подхватили Арона, ещё двое — Эмили. Их тела казались лёгкими, почти невесомыми, но лица были бледны, как снег.

Феи понесли их по длинному коридору, где стены сияли голубым светом, и вскоре скрылись за дверями покоев. В зале осталась тишина, лишь дыхание королевы было тяжёлым. Она смотрела на закрывшиеся врата и думала: эта девчонка приведёт беду.

В ледяной зал ворвался страж, крылья его дрожали от спешки.

— Госпожа! Снизу эльфы! Десятки эльфов!

Старая королева резко поднялась с трона, глаза её сверкнули гневом.

— Что?! — её голос разнёсся по залу, словно удар грома. — Собрать стражей! Всех!

Феи вокруг замерли, затем поспешно разлетелись по коридорам, поднимая тревогу. Звон оружия и шум крыльев наполнили дворец.

Королева опёрлась на посох, лицо её было суровым.

— Они и так отобрали у нас земли сотни лет назад. Я не позволю добить нас на этой скале!

Она сделала шаг вперёд, и её голос стал ещё жёстче:

— Может, это всё и к лучшему. Мы давно хотели забрать у них часть земель. Рано или поздно они бы обнаружили нас. Пусть же теперь увидят, что мы не слабы!

В зале поднялся ропот. Молодые феи переглядывались, кто‑то сжимал копья, кто‑то поднимал щиты. В их лицах смешались страх и решимость.

Королева ударила посохом о ледяной пол.

— Сегодня мы покажем им, что феи не исчезли. Сегодня они узнают, что мы готовы к войне!

— Варго, дружище! — громко сказал вождь, поднимаясь по склону вместе с приближающимися отрядами эльфов. Его голос звучал уверенно, почти торжественно. — Ты нашёл логово! Я в тебе не сомневался! Ну же, показывай!

Варго стоял впереди, лицо его было суровым. Он поднял руку и указал на ледяную вершину.

— Оно там… — успел произнести он.

И в тот же миг воздух прорезал гул. Сначала низкий, протяжный, словно сама гора заговорила, а затем — резкий, тревожный звук боевых труб. Эхо разнеслось по склонам, и снег дрогнул под ногами.

Из ледяных врат, из ущелий и скрытых проходов, отовсюду вылетели феи. Десятки крылатых воинов в лёгких, но сияющих доспехах. В руках у них были копья и щиты, крылья блестели в морозном свете. Они двигались стройно, как единая армия, и их крики сливались в боевой хор.

Эльфы замерли на мгновение, поражённые этим зрелищем. Вождь нахмурился, глаза его вспыхнули гневом.

— Вот они! Вот враг! — выкрикнул он. — Готовьтесь к бою!

Лучники подняли луки, копейщики сомкнули строй. Варго шагнул вперёд, меч его блеснул в свете снега. Он чувствовал, как сердце сжимается: перед ним была не горстка разведчиков, а настоящая армия фей.

Феи кружили в воздухе, их строй был плотным и быстрым. Они пикировали вниз, готовые ударить. Сверху снежная буря усиливалась, словно сама природа решила стать частью битвы.

И в этот миг стало ясно: война началась. Не тайная, не скрытая — открытая, прямая, и никто уже не мог остановить её.

Феи обрушились на эльфов, словно буря. Их строй был плотным, крылья мелькали в снежной мгле, копья сверкали ледяным светом. Первые удары пришлись по щитам, звон металла и треск дерева разнеслись по склону.

Эльфы держали строй. Лучники выпускали стрелы залпами, и воздух наполнился свистом. Несколько фей рухнули вниз, их крылья разорвались, но остальные пикировали ещё яростнее.

Варго стоял в первых рядах. Его меч рассекал воздух, каждый удар был точным и тяжёлым. Он двигался спокойно, но в сердце его жила тревога — не за себя, не за племя, а за сына.

Вождь, возвышаясь над строем, отдавал приказы громким голосом:

— Щиты выше! Держать линию! Лучники — второй залп!

Феи кружили над головами, их строй был живым, гибким. Они пикировали вниз, били копьями, затем вновь взмывали в воздух. Эльфы отвечали холодно и чётко: щиты сомкнуты, мечи отражали удары, стрелы били по крыльям.

Склон превратился в поле битвы. Снег был изрезан следами, кровь окрашивала белизну в багровый цвет. Крики раненых смешивались с боевым гулом, и казалось, сама гора содрогается от ярости.

Варго заметил, как один из фей прорвался сквозь строй и ударил копьём в грудь молодого воина. Тот рухнул, и Варго, не думая, шагнул вперёд, меч его рассёк крыло врага. Фея закричала и упала в снег.

Но натиск не ослабевал. Феи атаковали волнами, каждая новая атака была сильнее предыдущей. Эльфы держались, но их строй трещал, и Варго понимал: если они не найдут способ переломить бой, их сомнут.

Вождь поднял копьё, его голос перекрыл шум битвы:

— Вперёд! Прорваться к вратам!

Эльфы ринулись вверх по склону, щиты сомкнуты, копья направлены вперёд.

Феи, кружившие над склоном, изменили тактику. Вместо копий они начали поднимать тяжёлые камни, вырывая их прямо из ледяных уступов, и бросать вниз. Каменный дождь обрушился на эльфов.

Щиты трещали, головы раскалывались, строй ломался. Несколько воинов рухнули, даже не добравшись до середины подъёма. Снег окрасился кровью, и крики раненых смешались с гулом камней.

— Вождь! Мы теряем людей! Надо отступать! — закричал один из старейших воинов, прикрываясь щитом, который уже был изломан.

Но вождь, стоявший позади, сжимал копьё так, что костяшки побелели. Его глаза горели яростью.

— Нет! — выкрикнул он. — Убить этих тварей! Убить всех!

Эльфы переглянулись. В их лицах было сомнение, страх и усталость. Но приказ вождя был непреклонен. Лучники вновь подняли луки, копейщики сомкнули строй, и они двинулись вперёд, несмотря на каменный дождь.

Варго видел, как один за другим падали его воины. Он стиснул зубы, меч его был готов, но сердце сжималось. Он понимал: эта атака — безумие. Каждый шаг вверх стоил десятков жизней.

Феи же становились всё яростнее. Их строй в воздухе был гибким, они пикировали вниз, бросали камни, затем вновь взмывали вверх. Снег и камни летели со всех сторон, и гора превращалась в смертельную ловушку.

Варго шагнул вперёд, прикрывая щитом молодого воина, и крикнул:

— Держитесь! Не дайте им прорвать нас!

Но в душе он знал: если так будет продолжаться, они не доберутся до врат.

Камни продолжали сыпаться сверху, каждый удар ломал строй эльфов, каждый шаг вверх стоил новой жизни. Варго, прикрывая щитом ближайших воинов, обернулся к вождю, голос его был твёрдым, но в нём звучала отчаянная мольба:

— Я не могу подвергать их смерти! Мы так умрём!

Но вождь, ослеплённый яростью, не слушал. Его глаза горели безумным огнём, лицо исказилось от ненависти. Он заорал так, что даже гул труб на мгновение стих:

— Нет! Я доберусь туда! Я уничтожу их всех! Я уничтожу!

И, словно одержимый, он бросился вперёд, карабкаясь по склону. Камни били по его щиту, по плечам, но он не останавливался. Его шаги были неровными, руки дрожали, но он лез вверх, будто сама ярость несла его.

Эльфы, видя это, замерли. Кто‑то пытался следовать за ним, кто‑то отступал назад, прикрываясь щитами. В их глазах было сомнение: идти ли за вождём в гибель или слушать Варго, который звал к разуму.

Варго стиснул зубы. Он видел, как вождь превращается в безумца, как его приказ ведёт племя к гибели. Снег под ногами был уже красным, тела воинов лежали повсюду, а феи кружили над ними, готовые добить.

Варго, стиснув зубы, развернулся и повёл отряд прочь от склона. Его голос был твёрдым, почти приказным:

— В лес! Держитесь за мной!

Эльфы переглянулись, но большинство послушали его. Они понимали: идти дальше — значит погибнуть под каменным дождём. И один за другим начали отходить, следуя за Варго в глубину леса.

Сверху, на склоне, вождь увидел это. Его глаза налились кровью, лицо исказилось от ярости.

— Предатели! — заорал он, голос его сорвался в хрип.

Он рванулся вперёд, карабкаясь по склону, но снег под ногами был рыхлым, камни скользили. Вождь оступился. На мгновение он попытался удержаться, схватился за выступ, но руки дрожали, и силы покинули его.

— Нет… — вырвалось у него, но слова утонули в гуле битвы.

И в следующий миг он рухнул вниз. Его тело ударилось о камни, щит разлетелся, копьё выскользнуло из рук. Падение было стремительным, и эльфы, обернувшись, увидели, как их вождь исчез в снегу у подножия.

Тишина на мгновение накрыла склон. Даже феи, кружившие в воздухе, замерли, наблюдая за падением.

Варго остановился, сердце его сжалось. Он видел, как вождь лежит неподвижно, и понимал: судьба племени изменилась в один миг.

Эльфы вокруг переглянулись, в их глазах было смятение. Кто‑то прошептал:

— Вождь… он пал…

И теперь все взгляды обратились к Варго. Он стоял прямо, меч в руке, дыхание тяжёлое. В его лице было решимость и горечь. Он знал: отныне именно ему придётся вести их дальше.

Феи спустились к подножью склона, их крылья складывались за спиной, дыхание было тяжёлым после битвы. Снег ещё хранил следы крови, но теперь он казался им победным знаменем.

Старая королева вышла вперёд, опираясь на посох. Её голос был твёрдым, властным, и в нём звучала гордость:

— Мы отвоевали эти земли!

Феи вокруг подняли копья, их лица сияли радостью. Королева продолжила, её слова эхом разносились по склону:

— Теперь это наш дом! Северный лес! Он не так плодороден, но лучше, чем снежные горы!

Она сделала шаг вперёд, взгляд её был устремлён на тёмные силуэты леса, раскинувшегося за скалами.

— Начинайте строения! Поднимите стены от эльфов. Со временем мы переселимся сюда!

Феи разлетелись по склону, собирая камни, вырубая деревья, укрепляя землю. Их голоса сливались в единый хор, и в воздухе витала энергия нового начала.

Северный лес, до этого тихий и забытый, теперь оживал. В его глубине слышался звон оружия, удары топоров, шум крыльев. Феи начинали возводить своё будущее.

Королева стояла неподвижно, её глаза были суровы. Она знала: эта победа — лишь начало. Эльфы ушли, но они вернутся. И стены, которые поднимутся здесь, должны стать щитом для её народа.

Часть 2

Комната была наполнена мягким светом, льющимся сквозь ледяные витражи. Эмили сидела рядом с Ароном, её пальцы крепко держали его руку. Он только что пришёл в себя, глаза ещё были затуманены, но в них горела надежда.

— Мы что… у тебя? — спросил он тихо, оглядываясь.

Эмили улыбнулась, её голос был мягким и уверенным:

— Да, не переживай. Бабушка тебя защитит. Мы будем вместе. Всегда.

Арон хотел ответить, но в этот момент двери распахнулись. В зал вошла госпожа — старая королева, её шаги были тяжёлыми, взгляд суровым.

— Очнулись? Прекрасно. — её голос был холоден, как лёд. — Тебе пора, малец.

Арон нахмурился, не понимая.

— Пора? — переспросил он. — Ничего не понимаю…

Королева подняла посох, глаза её сверкнули.

— Ты думал, я позволю тебе остаться с моей внучкой? Твой народ убил половину моих воинов, и ты хочешь, чтобы я тебя оставила?

Эмили вскочила, крылья её дрожали.

— Бабушка! Нет! Он не виноват!

Но королева не слушала. Её голос был твёрдым, как камень:

— Мальчик, твой народ пролил нашу кровь. Ты вернёшься домой. Там узнаешь всё, что хочешь.

Арон поднял глаза, в них мелькнула боль.

— Мой народ?.. Отец… он жив?

Королева на мгновение замолчала, затем отвернулась, словно не желая смотреть ему в глаза.

— Вернёшься домой — и всё узнаешь.

Эмили сжала руку Арона ещё крепче, её глаза наполнились слезами. Она понимала: бабушка решила всё.

Эмили резко поднялась, её крылья дрожали, глаза горели решимостью.

— Тогда я пойду с ним! — сказала она, голос её прозвучал твёрдо, как удар копья.

Старая королева застыла, лицо её исказилось от гнева.

— Что? Внучка, что ты несёшь! А ну сядь на место! — её голос был суров, властный, не терпящий возражений.

Но Эмили не подчинилась. Она шагнула к Арону, крепко взяла его за руку.

— Нет! — её голос дрожал, но в нём звучала сила.

Арон поднялся, шатаясь, ещё слабый после ран. Он смотрел на Эмили, сердце его билось быстро. Он не знал, как сможет её защитить, но понимал: уйти один он не сможет.

Королева ударила посохом о ледяной пол, звук разнёсся по залу, словно гром.

— Ты осмелилась перечить мне? Моей крови? Моей власти?

Эмили прижала руку Арона к себе, её глаза наполнились слезами, но она не отступала.

— Я не оставлю его. Никогда.

В зале воцарилась тишина. Феи, стоявшие по углам, переглянулись, не смея вмешаться. Они видели, как внучка королевы впервые открыто бросила вызов её воле.

— Что вы смотрите! Под замок её! А его спустите вниз, пусть идёт домой и скажет спасибо, что я не убила его! — голос королевы гремел по залу, словно удар грома.

Эмили прижалась к Арону, её глаза горели решимостью.

— Ты готов? — прошептала она.

Арон, не думая, поцеловал её. В этот миг время будто остановилось. Лицо королевы покраснело, словно раскалённый уголь, от ярости.

— Взять! Взять немедля! — закричала она, ударив посохом о ледяной пол.

Слуги двинулись вперёд, шаги их были тяжёлыми, копья направлены прямо на юношу и фею. Но Эмили не дрогнула. Она обхватила Арона крепче, крылья её расправились, и с мощным толчком они оторвались от земли.

Зал наполнился порывом ветра. Слуги бросились следом, но не успели — Эмили и Арон взмыли в открытое окно, оставив позади крики и гнев королевы.

Снаружи их встретил холодный воздух и снежная буря. Крылья Эмили били яростно, она несла Арона, несмотря на тяжесть и усталость. Внизу оставался дворец, сияющий ледяными башнями, а внутри — королева, чьё сердце кипело от злости и предательства.

— Мы свободны… — прошептал Арон, прижимаясь к ней.

Полчаса они летели над снежными лесами и склонами. Ветер бил в лицо, крылья Эмили дрожали от напряжения, дыхание становилось всё тяжелее. Погони уже не было — феи не преследовали их дальше, но и плана не существовало. Они просто летели прочь, не зная, куда.

Арон, чувствуя, как её руки слабеют, закричал:

— Спускайся! Спускайся!

Эмили с трудом удерживала высоту, глаза её были полузакрыты, губы бледны. Она кивнула, и крылья её начали медленно складываться. Они снижались, ветер стихал, и вскоре их ноги коснулись земли.

Они оказались в глухом лесу. Высокие ели окружали их стеной, снег лежал глубоким ковром, а тишина была такой плотной, что казалось — лес сам слушает их дыхание.

Эмили рухнула на колени, тяжело дыша. Арон присел рядом, обнял её, пытаясь согреть.

— Ты слишком устала… — сказал он тихо. — Мы останемся здесь. Отдохнём.

Эмили подняла глаза, в них была тревога.

— Но если они найдут нас…

Арон сжал её руку.

— Пусть ищут. Главное — мы вместе.

Он огляделся: лес был чужим, но в его глубине можно было укрыться.

Эмили прижалась к нему, её дыхание постепенно успокаивалось. Но в сердце обоих жила тревога: впереди их ждал неизвестный путь, и лес, казавшийся тихим, мог скрывать не только спасение, но и новые опасности.

Шли дни. Лес принял их, словно родных. Эмили и Арон постепенно освоились в новой жизни, и каждый рассвет встречали на своей поляне — той самой, где впервые увидели друг друга. Здесь, у ручья, среди высоких деревьев, они построили хижину из ветвей и коры. Простая, но надёжная, она стала их домом, укрытием от ветра и снега.

Иногда они сидели у воды, слушая её тихий звон, и вспоминали свои народы. Боль жила в их сердцах: феи и эльфы были разделены ненавистью, и каждый из них потерял слишком много. Но рядом друг с другом они чувствовали — пока жива их любовь, им не место ни в одном из миров.

Сначала они думали перелететь окраинные скалы и уйти в мир людей. Там, возможно, их никто не искал бы, и они могли бы начать новую жизнь. Но мысль о том, что их бегство поставит под угрозу целые народы, остановила их. Если бы их нашли, последствия были бы страшными.

Поэтому они остались здесь, на своей поляне. В этом лесу, где ручей пел им песни, где деревья укрывали от чужих глаз, они были воистину счастливы. Их дни наполнялись простыми радостями: совместным трудом, смехом, тихими разговорами у костра.

А тем временемсеверный лес ожил. Феи перебрались туда, построив деревеньку за высокой деревянной стеной. Стена была суровой, грубой, но надёжной — символом их новой силы и защиты от эльфов. Внутри поселения зашумела жизнь: женщины и юные феи засевали поля, пусть и не столь плодородные, как южные земли, но всё же дававшие хлеб. Мужчины укрепляли башни, караульные ходили патрулями вдоль стен, зорко высматривая любую тень.

Если где‑то на горизонте появлялся эльф, начинались стычки. Но после той страшной бойни эльфы не решались идти в открытое наступление. Их сердца были полны горечи, но руки ослабели.

Варго, ставший новым правителем эльфов, понимал: народ истощён. Да, эльфов было больше, но лучшие воины, опытные бойцы, пали вместе с прежним вождём на склоне ледяной горы. Теперь племя держалось на молодых и стариках, и каждая новая битва могла стать последней.

Он собрал совет и сказал:

— Мы не можем вновь бросить народ в гибель. Я сохраню его.

И Варго отправил гонца к феям. В послании он просил мира: северные земли пусть будут их, но они не должны покидать их пределы. Тогда эльфы не нападут.

Феи приняли гонца настороженно. Королева слушала его молча, её глаза были суровы. Она знала: эльфы ослаблены, но всё ещё многочисленны. И если они решат вновь напасть, стены деревни могут не выдержать.

Так начался хрупкий мир. Не союз, не дружба — лишь договор молчаливого сосуществования. Феи укрепляли северные земли, эльфы зализывали раны.

Тишина в шатре была напряжённой, словно воздух сам застыл. Варго сидел, опустив голову, его лицо было суровым, но в глазах отражалась усталость. В этот момент голос Энцо, его сына, прорезал тишину:

— Ты что, так и будешь молча смотреть на это? — тявкнул он, слова его были острыми, как нож.

Варго резко поднял голову, глаза сверкнули гневом.

— Что? Да как ты смеешь, щенок! — рявкнул он, ударив кулаком по столу.

Но Энцо не отступил. Его голос дрожал от ярости, но в нём звучала правда:

— Кто тебе скажет правду, если не я? Матушка? Так ты её запер за то, что она отпустила Арона! А эльфы тебя боятся, но не уважают. Ты слабый! Вождь бы не допустил этого! Мы должны были уничтожить фей!

Слова сына ударили сильнее любого копья. Варго замер, дыхание его стало тяжёлым. Он хотел закричать, но в груди что‑то сжалось. Перед ним стоял не мальчишка, а юноша, готовый бросить вызов самому отцу.

Энцо шагнул ближе, глаза его горели.

— Ты называешь себя правителем, но ты лишь спаситель слабых. Ты думаешь, мир удержит нас? Нет! Феи укрепляются, они строят стены, они готовятся к войне. А мы сидим и ждём, пока нас добьют!

— Пади вон! — рявкнул Варго, но, отвернувшись, ушёл заниматься делами, оставив сына кипеть в гневе.

Энцо стоял неподвижно, глаза его горели.

— Ну что ж… — произнёс он тихо, но решительно. — Раз отец не может уничтожить фей, я это сделаю сам!

Он направился к кузнецам. В их мастерских гул молотов и жар печей смешивался с запахом раскалённого металла. Энцо вошёл, шаги его были быстрыми, голос — твёрдым:

— Я хочу, чтобы вы помогли мне!

Кузнецы переглянулись.

— Но чем? — спросил старший, нахмурив брови.

Энцо наклонился ближе, его голос стал шёпотом, но в нём звучала угроза:

— Только об этом не надо знать отцу.

Кузнецы замерли, затем один из них усмехнулся, глаза его блеснули.

— Смерть феям! — сказал он.

Другие подхватили:

— Смерть феям!

Пропаганда росла. Слухи о тайном замысле Энцо начали распространяться среди молодых воинов. Он говорил о мести, о славе, о том, что эльфы должны вновь стать хозяевами гор и лесов.

— Тайное орудие! — объявил Энцо, глаза его сверкали. — Мы должны сделать так, чтобы эльфы могли летать! Тогда феи не смогут скрыться у себя в горе. Их преимущество исчезнет!

Кузнецы слушали, и в их сердцах рождалась смесь страха и восторга. Они понимали: юноша замышляет нечто великое и опасное. В их руках был металл, огонь и тайна.

И вскоре в мастерских зазвучали новые удары молотов. Под гул печей рождалась идея — оружие, которое могло изменить судьбу народов.

Пока кузнецы и инженеры творили летающую машину Энцо не терял времени, по ночам он бродил по лесам смотрел издалека на деревню фей искал тончайшую стену где можно нанести удар. В один из таких разов возвращаясь домой он вдруг услышал смех. Лёгкий, звонкий, словно колокольчики.

— Арон, ты где? — голос Эмили раздался среди деревьев.

Энцо мгновенно затаился, шаги его стали бесшумными. Он прильнул к тени, и вскоре увидел их — брата и фею. Арон стоял рядом с Эмили, улыбался, глаза его сияли счастьем. Она держала его за руку, и в их взглядах было то, чего Энцо никогда не знал — любовь.

— Арон… — прошептал он, и на лице его появилась зловещая улыбка.

Он всегда недолюбливал брата. С самого детства видел в нём соперника, слабого, но любимого другими. Теперь же перед ним открывался шанс. Шанс уничтожить его, доказать всем, что именно он — Энцо — достоин быть наследником, воином, лидером.

В его сердце закипала ненависть. Он видел, как Арон смеётся, как Эмили смотрит на него с нежностью, и это казалось ему предательством. Брат, сын эльфов, связался с врагом.

Энцо сжал кулаки, дыхание его стало тяжёлым.

— Вот он… мой шанс… — прошептал он, и глаза его блеснули в темноте.

Он отступил назад, растворяясь в тени, но в голове уже рождался план. Теперь он знал, где искать брата. Теперь он мог ударить не только по феям, но и по Арону.

Энцо собрал своих друзей — пятерых юных воинов, горячих сердцем, но ещё неопытных. Они сидели в тени костра, лица их освещал огонь, а слова Энцо звучали как клятва.

— Завтра ночью мы начнём то, на что не хватило смелости отца. — сказал он, глаза его сверкали решимостью.

Воины переглянулись, один из них нахмурился:

— Но нас же мало… Что сделают пять юных воинов?

Энцо усмехнулся, губы его изогнулись в зловещей улыбке.

— Возьмут в плен сразу наследников двух миров.

Слова его повисли в воздухе, как удар грома. Воины замерли, осознавая, о ком идёт речь. Арон — сын нового вождя, и Эмили — внучка королевы фей. Их союз был тайной, но теперь Энцо собирался превратить его в оружие.

— Если они попадут к нам, феи лишатся своей надежды, а эльфы увидят, что я — тот, кто способен действовать. — продолжал он. — Мы станем героями, а я докажу, что достоин вести народ.

Юные воины переглянулись вновь. В их глазах мелькала тревога, но и огонь. Слова Энцо зажигали их сердца, и страх уступал место жажде славы.

— Смерть феям! — прошептал один.

— Смерть предателям! — добавил другой.

Энцо поднялся, его силуэт в свете костра казался тёмным и высоким.

— Завтра ночью. Мы ударим внезапно. И в эту ночь родился заговор, который мог изменить судьбу двух народов.

Арон и Эмили ничего не подозревали, весь этот месяц они проживали свои лучшие дни, они пошли против своих семей и вот они вместе. Но вот настала та ночь. Они как всегда вышли на прогулку за полночь пока их никто не видит.

Эмили, бледная и усталая, тихо прижалась к Арону.

— Арон, мне что‑то не хорошо… Я вернусь в хижину, хорошо?

Он мягко взял её за руку, глаза его были полны заботы.

— Конечно. Я пойду соберу ягод на поляне, наши запасы заканчиваются.

Они простились, думая, что это всего лишь полчаса разлуки. Но лес уже хранил в себе другую судьбу.

Арон направился к поляне, шаги его были лёгкими, он думал лишь о том, как порадовать Эмили свежими ягодами. В это время тени двигались между деревьев. Энцо и его юные воины уже заняли позиции. Они знали, что брат выйдет ночью, как всегда, и ждали именно этого момента.

Энцо, притаившись за елью, наблюдал. Его глаза блестели в темноте, губы изогнулись в зловещей улыбке.

— Вот он… наследник, предатель… — прошептал он.

Арон, наклонившись к кустам, собирал ягоды, когда вдруг из тени выскочили фигуры. Юные эльфы, друзья Энцо, налетели на него с криками.

Он не успел даже поднять голову — первый удар копья сбил его с ног.

— Вот он! Держи! — выкрикнул один из воинов.

Арон попытался подняться, но удары посыпались со всех сторон. Его били кулаками и прикладами, пока он не рухнул на землю, задыхаясь. Кровь выступила на губах, руки дрожали.

— Свяжите его! Быстрее! — приказал Энцо, глаза его сверкали от злорадства.

Верёвки туго обвили запястья Арона, затем ноги. Он пытался сопротивляться, но силы покинули его. Один из воинов ударил его в живот, и Арон согнулся, издав стон.

Энцо подошёл ближе, глядя сверху вниз на брата.

— Ну что, наследник? Вот твоя сила. Ты предал свой народ ради феи, и теперь ты — пленник.

Арон поднял глаза, в них была боль. Он не сказал ни слова, лишь стиснул зубы.

Энцо усмехнулся, наклонился к нему и прошептал:

— Скоро все узнают, кто ты на самом деле. И тогда ни феи, ни эльфы не примут тебя.

Юные воины подняли связанного Арона, бросив его на плечи двоим. Его тело было избито, но сердце всё ещё билось.

Энцо крался сквозь лес, как хищник. Кинжал в руке был холоден, как его намерения. Он знал, что Арон уже в пути к деревне, связанный и избитый. Осталась она. Фея. Наследница. Та, что отняла у него брата, честь и внимание отца.

Сквозь окно он увидел тёплый свет свечи. Внутри хижины Эмили накладывала в миски травяной отвар, не зная, что за её спиной уже сгущается тьма.

Энцо остановился у двери. Его дыхание стало медленным, сосредоточенным. Он видел её силуэт — тонкий, хрупкий, беззащитный.

— Вот он, мой шанс… — прошептал он.

Он поднял кинжал. Рука не дрожала. В его голове звучал голос: «Смерть феям. Смерть предателям. Ради эльфов. Ради силы.»

Он сделал шаг. Половицы под ногами скрипнули. Эмили замерла, обернулась к двери. Тень за окном дрогнула.

— Арон? — позвала она, но в голосе уже звучала тревога.

— Арона здесь нет! — голос Энцо прозвучал, как удар.

Эмили замерла, в глазах — страх и непонимание. Она сделала шаг назад, но было уже поздно. Энцо ворвался в хижину, и прежде чем она успела взлететь, он сбил её с ног.

Она вскрикнула, пытаясь вырваться, но он был сильнее. Схватив верёвку, он быстро и грубо связал ей руки и ноги.

— Нет! Пусти! — кричала она, извиваясь. — Ты не понимаешь, что делаешь!

— О, я понимаю. — прошипел Энцо, затягивая узлы. — Ты — ключ. Ты — слабость моего брата. А теперь ты — моя добыча.

Он поднял её на плечо, словно трофей. Эмили билась, но силы покидали её. Она чувствовала, как хижина, их дом, их мир — исчезает за спиной.

— Ты не улетишь. Никогда. — сказал он, выходя в ночь.

Лес был тёмным, и только луна видела, как Энцо унёс пленницу — наследницу фей, любовь своего брата, сердце двух миров.

Ночь была тиха, но в деревне эльфов поднялся шум. Из леса вышли пятеро юных воинов, друзья Энцо. Они несли на плечах избитого юношу, связанного, с окровавленным лицом.

Эльфы выходили из домов, зажигались факелы, в воздухе повисло напряжение. Кто‑то узнал его первым.

— Это же… Арон! — раздался голос. — Сын Варго!

Шёпот пронёсся по улицам, как ветер: «Сын вождя… в цепях…»

Арон был почти без сознания. Голова его свисала, губы были разбиты, дыхание — прерывистым.

И тут из шатра вышел Варго. Он остановился, увидев толпу, и шагнул вперёд.

— Что здесь происходит?! — голос его был грозным.

Он увидел сына — и замер.

— Арон? — выдохнул он.

Мир вокруг будто исчез. Варго бросился вперёд, оттолкнул воинов, упал на колени рядом с сыном.

— Кто это сделал?! Кто посмел?! — его голос дрожал от ярости и ужаса.

Один из юных воинов, не выдержав взгляда вождя, опустил голову.

— Энцо… Он приказал…

Варго поднялся медленно. Его лицо было каменным, но в глазах бушевал ураган.

— Где он? Где мой второй сын?!

Толпа молчала. И в этой тишине Варго понял: в его доме началась война. Не между эльфами и феями. А между братьями.

— Что прикажете, вождь? — спросил один из воинов, не смея поднять глаз.

Варго стоял над избитым сыном, лицо его было каменным, но руки дрожали. Он взглянул на юных заговорщиков — тех, кто осмелился поднять руку на кровь вождя.

— Под замок этих юнцов. Немедленно. — голос его был тихим, но в нём звучала сталь.

Воины бросились исполнять приказ. Молодых мятежников увели, не дав им сказать ни слова. Толпа расступалась, провожая их взглядами — кто с осуждением, кто с тревогой.

Варго осторожно поднял Арона на руки. Тот был без сознания, голова его безвольно склонилась на плечо отца.

— Приведите мою жену. Скорее. — бросил Варго, уже направляясь к шатру. — И найдите Энцо. Живым.

Он вошёл в шатёр, уложил сына на постель, откинул с его лица пряди волос.

— Что ты натворил, Энцо… — прошептал он, и в голосе его звучала не только ярость, но и боль.

Через час после пленения Арона в деревню эльфов вошёл Энцо. Он шёл по главной улице, держа за верёвку связанную девушку. Эмили едва держалась на ногах — её платье было в крови, лицо бледное, а за спиной зияли раны, где когда‑то были крылья.

Толпа замерла. Эльфы выходили из домов, глядя с ужасом и неверием. Кто‑то ахнул, кто‑то отвернулся.

— Вот она! Отродье! — выкрикнул Энцо, вытягивая Эмили вперёд, как трофей. — Смотрите, эльфы! Я смог её одолеть! Наследницу фей!

Он поднял руки, словно герой, вернувшийся с победой.

— Скоро мы уничтожим их всех! Лес — только наш!

Но вместо ликования — тишина. Эльфы смотрели на него, но не с восторгом. В их глазах было смятение. Кто‑то видел в нём воина, кто‑то — палача.

И тут из шатра вышел Варго. Он остановился, увидев сына и девушку. Его лицо побледнело.

— Энцо… что ты сделал? — голос его был тихим, но в нём звучала угроза.

Энцо повернулся к отцу, не убирая руки с верёвки.

— Я сделал то, на что ты не решился. Я спас наш народ.

Варго подошёл ближе, глядя на Эмили. Она стояла, шатаясь, но не опускала взгляд. В её глазах была боль — и достоинство.

— Ты не спас, ты предал. — сказал Варго. — Ты перешёл черту.

Толпа замерла. В этот миг решалось, кто поведёт эльфов дальше — отец, державший народ в мире, или сын, несущий войну.

— Я предал? — выкрикнул Энцо, лицо его пылало. — Лес наш, эльфов! Это ты предал, отец! Ты допустил эти смерти! Всё ты — и только ты! Мы должны уничтожить их, пока они слабы!

Толпа эльфов стояла в оцепенении. Кто‑то опустил взгляд, кто‑то смотрел на Энцо с ужасом, кто‑то — с сомнением.

Варго молча подошёл и с размаху ударил сына по лицу. Энцо пошатнулся, но не упал.

— Молчи. — сказал Варго, и голос его был как камень. Он опустился к Эмили, осторожно начал снимать с неё верёвки. — Не бойся. Я тебя не обижу. Пойдём. Я отведу тебя к Арону.

Эмили дрожала, но кивнула.

Варго поднялся и повернулся к ближайшему воину.

— Генерал! — голос его был громким. — Посадите моего сына под замок. К его друзьям.

Но генерал не двинулся. Он стоял, как вкопанный.

— Вы оглохли? — Варго шагнул ближе, в голосе его зазвучала угроза.

Генерал медленно поднял взгляд.

— Вождь… народ разделён. Половина считает Энцо героем. Если я сейчас подниму на него руку — начнётся раскол.

Тишина повисла над деревней. Варго сжал кулаки. Он понимал: момент истины настал.

Энцо стоял, не отводя взгляда.

— Ты не сможешь меня остановить. Народ за мной.

Варго посмотрел на толпу. И впервые за долгие годы почувствовал: власть ускользает.

— Ты приказал генералу схватить меня! — голос Энцо звенел над площадью. — Но сын генерала и других воинов твоего отряда — это мои друзья! Ты посадил за решётку детей своих соратников и теперь требуешь подчинения?

Толпа затаила дыхание. Варго стоял напротив сына, лицо его было спокойным, но в глазах бушевала буря.

— Сын, немедленно перестань. — сказал он твёрдо. — Ты не понимаешь, что делаешь. Ты погубишь наш народ и народ фей. Нас мало. Мы должны жить в мире.

Энцо усмехнулся, шагнув вперёд.

— Ох, отец… ещё месяц назад ты был готов уничтожить фей. А теперь что с тобой стало?

Варго не отвёл взгляда.

— Я открыл глаза.

Он повернулся к генералу, стоявшему в стороне.

— Генерал! Быстро взять моего сына под замок. Он обезумел. — голос его был всё так же спокоен, но в нём звучала сталь.

Генерал не двигался. Несколько мгновений — тишина. Затем он сделал шаг вперёд. Но не к Энцо. А между ними.

— Вождь… — сказал он, глядя Варго в глаза. — Если я сейчас подниму руку на Энцо — половина деревни встанет за него. Мы потеряем единство.

Варго сжал кулаки. Он видел, как эльфы переглядываются, как в их глазах — сомнение.

Энцо шагнул вперёд, встал рядом с генералом.

— Ты больше не вождь, отец. Ты стал слаб. А я — сила.

Снаружи деревни бушевала бойня. Молодые воины, вдохновлённые речами Энцо, сражались с теми, кто остался верен Варго. Клинки звенели, стрелы свистели в воздухе, земля дрожала от топота и криков.

В шатре Варго царила иная тишина — глухая, пропитанная болью. Эмили, измождённая, с трудом доползла до лежащего Арона. Его лицо было бледным, губы — синими, дыхание едва уловимым.

— Арон… Арон! — шептала она, слёзы катились по щекам. — Проснись… пожалуйста…

Он не отвечал.

Рядом стояла Милена, мать. Её руки дрожали, но взгляд был твёрдым.

— Милена! — резко сказал Варго, не оборачиваясь. — Бери повозку. Отвези их к феям. Они сами не дойдут.

— Что? Но ты… — начала она, но Варго перебил:

— Вперёд! Они не тронут девчонку, а значит и сына спасут. Пока второй его не убил.

Он схватил меч, шагнул к выходу. Снаружи уже слышались крики:

— Варго! Энцо требует твоей головы!

— Пусть попробует. — прошептал он.

Милена не спорила. Она быстро собрала тёплые плащи, накинула их на Эмили и Арона. Сзади шатра, стояла старая повозка, запряжённая вестником — лесным оленем.

С трудом, сдерживая слёзы, она уложила безжизненное тело сына и слабую фею на сено. Эмили, несмотря на боль, держала Арона за руку.

— Держитесь. — прошептала Милена, тронув поводья. — Я отвезу вас домой.

А в это время Варго, с мечом в руках, встал у входа в шатёр. Его глаза были полны решимости. Он знал, что, возможно, не выживет. Но он выиграет время.

Повозка, скрипя колёсами, въехала на опушку, где недавно выросла новая деревня фей — укреплённая, настороженная. Стражи на стенах тут же подняли тревогу.

— Кто идёт?! — раздался голос. Луки натянулись, стрелы блеснули в лунном свете.

И тут из повозки, шатаясь, вышла эльфийка. Милена. Она упала на колени прямо у ворот.

— Пожалуйста… помогите им! — голос её дрожал, слёзы катились по щекам.

Феи не сразу поняли, что происходит. Но когда из повозки показалась окровавленная фигура — тонкая, с обломанными крыльями — всё замерло.

— Это… Эмили! — прошептала одна из стражниц.

В следующее мгновение ворота распахнулись. Из глубины деревни, в сопровождении стражей, вышла королева фей. Её лицо было суровым, но когда она увидела внучку — маска величия рухнула.

— Эмили! — закричала она, бросаясь к повозке.

Она подняла внучку на руки, прижимая к себе. Крылья… кровь… взгляд, полный боли.

— Кто это сделал?! — резко спросила она, обернувшись к эльфийке.

Милена, всё ещё на коленях, захлёбывалась в слезах.

— Это… это другие… не я… не мы… Там… там ещё один мой сын… но он… он обезумел… Прошу… не трогайте его…

Королева сжала губы.

— Феи! Все к орудию! — крикнула она. — К нам идут гости!

Часы тянулись тяжело. В деревне эльфов всё кипело: молодые воины собирались под предводительством Энцо, вооружались, готовились к походу. Варго был заперт, его голос больше не звучал над народом.

А в деревне фей царила тревожная суета. Женщины, старики и дети поднимались в воздух, улетая к ледяному замку на вершине горы — туда, где было безопасно. На стенах оставались лишь воины и маги, готовые встретить удар.

Королева стояла на площади, отдавая приказы. Её лицо было суровым, но глаза выдавали тревогу. Рядом с ней — Милена, всё ещё дрожащая после пережитого.

— Милена, дорогая, летите с ними. Вы не воин. — сказала королева, мягко коснувшись её руки.

— А вы? — спросила эльфийка, в голосе её звучала боль.

Королева покачала головой.

— Ох, дорогая… я не могу бросить солдат в это время. Если я уйду — они падут духом.

Милена опустила глаза.

— А наши дети? — прошептала она.

Королева вздохнула.

— Моя внучка упряма. Ваш сын — думаю, тоже. Но вы можете попробовать убедить их пойти с вами.

В этот миг над деревней пронёсся боевой рог. Феи подняли головы — вдалеке, за лесом, уже виднелись огни. Энцо вёл эльфов в наступление.

Королева крепче сжала руку Милены.

— Идите. Спасите тех, кого сможете. Я останусь здесь.

А в сердце ночи два мира готовились столкнуться. И судьба Арона и Эмили зависела от того, успеет ли Милена убедить их уйти — или они останутся и примут удар вместе с солдатами.

Эмили почувствовала лёгкое движение рядом и, всхлипнув, прошептала:

— Арон… ты жив?

Он открыл глаза, тяжело дыша, но в голосе его звучала сила:

— Да… я. Что случилось? Ты не пострадала?

Эмили не выдержала — слёзы хлынули, она обняла его, прижимаясь всем телом.

— Арон…

Он заметил её спину, и сердце его сжалось.

— Эмили… твои крылья! — голос сорвался в крик. — Я убью его! Энцо заплатит за это! Почему… почему мы не можем просто жить вместе?!

Эмили подняла лицо, глаза её блестели от слёз, но в них горел огонь.

— Мы будем, Арон! Будем! — сказала она твёрдо, словно клятву.

Они обнялись крепче, будто пытаясь удержать друг друга от распада мира вокруг.

В шатёр ворвалась Милена, глаза её были полны слёз и страха.

— Дети! Вы должны со мной отправиться в ледяной замок на вершину! — почти закричала она, хватая их за руки.

Эмили и Арон переглянулись. Арон, всё ещё слабый, но с огнём в глазах, покачал головой.

— Нет, мама. Мы будем здесь! Хватит прятаться… сколько можно.

Милена замерла. Она подошла к сыну, обняла его крепко, словно в последний раз.

— Я люблю тебя… — прошептала она, слёзы катились по её щекам.

Арон прижал её к себе, несмотря на слабость.

— Мама, я обещаю… всё будет хорошо. Отправляйся с ними. Там тебе будет безопасно.

Эмили кивнула, поддерживая его слова.

— Мы останемся. Мы должны быть здесь.

Милена закрыла глаза, сердце её разрывалось. Она понимала: они уже сделали свой выбор. Её сын и внучка королевы — не дети больше. Они — наследники, и их судьба связана с этой битвой.

Снаружи гремели рога, земля дрожала от шагов армии Энцо. Время уходило.

Милена, всхлипнув, отпустила руки сына.

— Хорошо… но знайте: я молюсь за вас.

Она развернулась и побежала к повозке, чтобы успеть улететь с детьми и стариками.

Арон и Эмили вышли на улицу, держась за руки. Мир вокруг был охвачен хаосом: стрелы эльфов сбивали фей с неба, копья фей летели в ответ, земля дрожала от криков и топота.

Энцо стоял на возвышении, улыбаясь, словно всё происходящее было частью его плана.

— Что он задумал? — прошептала Эмили, сжимая руку Арона.

Арон молчал. Он не знал.

И вдруг на горизонте показалось нечто огромное. Воздушный шар, но не из ткани — из железа. Дирижабль, чёрный, блестящий, летел стремительно, будто внутри не было ни команды, ни пассажиров.

— Что это?! — воскликнула королева, глаза её расширились от ужаса.

Она подняла руку, голос её был грозным:

— Сбить это немедля!

Феи бросились к стенам, копья и стрелы взмыли в воздух, но железный шар был непроницаем. Металл звенел, отбрасывая удары, и дирижабль летел всё быстрее.

Он не сворачивал, не менял курса. Его цель была ясна — ледяной дворец на вершине горы.

Энцо засмеялся, глядя на приближающийся монстр.

— Вот мой подарок вам, феи. Вот конец вашего мира.

Арон сжал руку Эмили крепче.

— Нет… это не просто оружие. Это что‑то большее.

Королева подняла глаза к небу, и впервые в её голосе прозвучал страх.

— Феи! К орудиям! Защитить дворец!

Но железный дирижабль неумолимо приближался, и никто не знал, что скрывается внутри.

Железный дирижабль набирал скорость, и вдруг — бах!

Он протаранил ледяной дворец. Взрыв разорвал ночь, крики эхом прокатились по склону.

От дворца не осталось ни следа. Ледяные стены рухнули, склон откололся, и лавина пошла вниз, сметая всё на пути. Эльфы и феи, забыв о войне, бросились бежать, спасая жизни.

Королева стояла неподвижно, её глаза были полны ужаса. Она видела, как исчезает символ их силы, их убежище, их дом.

И вдруг её лицо исказилось гневом.

— Убить их! — закричала она. — Убить эльфов!

Феи подняли оружие, их крики слились в единый боевой рёв. В этот миг надежда на мир исчезла. Взрыв разрушил не только дворец — он разрушил последнюю возможность примирения.

Арон и Эмили стояли рядом, сжимая руки. Их сердца разрывались: они видели, как ненависть поглощает обе стороны.

— Энцо добился своего… — прошептал Арон.

— Но мы не позволим ему уничтожить всё. — ответила Эмили, её голос дрожал, но в глазах горела решимость.

Арон, едва держась на ногах, шагнул вперёд. Его голос сорвался в яростный крик:

— Энцо, ты чудовище! — слова пронзили шум битвы. — Ты понимаешь, что там была мама?!

Толпа замерла. Даже феи и эльфы на мгновение прекратили удары, вслушиваясь в отчаянный голос сына вождя.

Энцо обернулся. Его лицо было холодным, но в глазах мелькнуло что‑то — не то сомнение, не то тень страха.

— Она сама сделала свой выбор. — сказал он, но голос его дрогнул. — Я действовал ради народа. Ради леса.

Арон шагнул ближе, сжимая кулаки.

— Ради народа? Ты уничтожил наш дом! Ты убил мать! Ты предал всех нас!

Эмили схватила его за руку, пытаясь удержать.

— Арон… не поддавайся. Он хочет, чтобы ты потерял себя.

Но Арон уже не слышал. Его глаза горели, и весь мир вокруг сжался до одной цели — брата, стоящего перед ним.

Сражение угасало. Фей становилось всё меньше, их ряды таяли под натиском эльфов. Надежды уже не было — гибель рода казалась неизбежной.

Королева, тяжело ступая, подошла к шатру, где держались Арон и Эмили. Её лицо было суровым, но глаза — полны слёз.

Она остановилась перед ними, и голос её дрогнул:

— О, внучка… ты стала погибелью нашего рода.

Эмили опустила голову, слёзы блестели на щеках.

Королева перевела взгляд на Арона:

— А ты, юноша… станешь гибелью своего.

Она крепко обняла внучку, прижимая её к себе, словно в последний раз. Накинула на её рану от крыльев тёплую шаль, чтобы скрыть кровь.

— Я люблю тебя… — прошептала она сквозь слёзы.

Эмили всхлипнула, но не успела ответить.

Королева поднялась, расправила крылья и взлетела в небо. Её голос пронёсся над полем боя, как боевой клич:

— За фей!

И, не колеблясь, она направила полёт прямо на Энцо.

Толпа замерла. Эльфы и феи остановили удары, глядя, как королева несётся на врага, готовая пожертвовать собой ради последних оставшихся.

Энцо поднял меч, улыбаясь.

— Ну что ж, мать рода… посмотрим, кто падёт первым.

Энцо никогда не был честным. Пока королева неслась на него с криком, он держал в другой руке мешочек с тёмной пылью.

В миг, когда она приблизилась, он резко метнул её прямо в глаза. Королева ослепла, закричала, потеряв ориентацию в воздухе.

Энцо не дал ей ни секунды. Его меч сверкнул в лунном свете — и одним резким ударом он снёс ей голову.

Толпа замерла. Феи закричали в ужасе, эльфы — в восторге. На землю упало тело королевы, её крылья дрожали в последнем движении.

Эмили вскрикнула, обняв Арона.

— Нет! Нет! — её голос был полон боли.

Арон сжал кулаки, его глаза налились кровью.

— Энцо… ты перешёл все границы.

И в этот миг стало ясно: война уже не остановится. Смерть королевы стала искрой, превратившей ненависть в пламя.

Энцо гордо шагал впереди, ведя за собой двух связанных пленников. Толпа эльфов расступалась, глядя на Арона и Эмили — наследников, теперь униженных и сломленных.

Эмили, с заплаканными глазами, прошептала:

— Мы проиграли, Арон… всё кончено.

Её голос дрожал, в нём звучала безысходность.

Арон опустил голову. Он не знал, что сказать. Сердце его рвалось от боли и ярости, но слова застревали в горле.

— Мы сбежим… мы обязательно сбежим! — наконец выдохнул он, словно пытаясь убедить не только её, но и себя.

Эмили резко повернулась к нему, слёзы блестели на её лице.

— Сколько можно бегать, Арон? Сколько можно?!

Её крик пронзил тишину. Она устала от вечного бегства, от того, что их любовь всегда была лишь борьбой за выживание.

Энцо усмехнулся, обернувшись.

— Вот и хорошо. Пусть весь народ видит, как падают те, кто мечтал о мире.

Толпа загудела. Одни смотрели с презрением, другие — с жалостью. Но никто не решался вмешаться.

Арон сидел связанным, но внутри него всё переворачивалось. В памяти всплыли слова королевы: «Ты станешь погибелью своего рода». Тогда он не понял. Но теперь — истина была перед глазами.

Эльфы, что остались, уже не были народом. Они превратились в зверей — бесчувственных, жестоких. Всех, кто когда‑то сомневался, кто сожалел, кто говорил о мире — они убили. Остались лишь те, кто жаждал крови.

Арон смотрел на лица своих соплеменников и видел пустоту. Ни любви. Ни милосердия. Только холодная ярость.

Эмили, рядом с ним, сжала его руку. Её глаза были полны слёз, но голос твёрд:

— Арон… они не оставили нам выбора.

Он кивнул.

— Да… им нет спасения. И нам — тоже. В этом мире нет места для нас.

И в этот миг они поняли: их судьба больше не связана с эльфами или феями. Их путь — иной. Путь изгнанников, тех, кто не принадлежит ни одному народу.

Подвал был сырым и тёмным. Арон и Эмили сидели связаны, слушая шаги стражей наверху. Рассвет должен был решить их судьбу — и оба знали, что решения будут жестокими.

В тишине они узнали страшное: Варго пытался бежать вчера ночью. Его настигли и убили. С ним ушла последняя надежда на возвращение прежнего мира. Эльфов, тех, кто ещё верил в милосердие, больше не осталось. Остались лишь монстры.

Эмили опустила голову, слёзы блестели на её щеках.

— Арон… что с ними сделать? Погубить? Или смириться?

Арон молчал. Он чувствовал, что выбора больше нет.

И тут Эмили вспомнила. Когда бабушка накинула на её плечи шаль, она незаметно привязала к ней маленький флакончик. Эмили достала его из складки ткани. Внутри — тёмный яд, густой и смертоносный.

— Она знала… — прошептала Эмили. — Она хотела, чтобы я отравила их. Чтобы мы отомстили.

Арон посмотрел на флакон, глаза его горели.

— Это шанс. Но если мы воспользуемся им — мы станем такими же, как они.

Эмили сжала флакон в руках, дрожа.

— А если нет… нас убьют. И мир исчезнет окончательно.

В подвале повисла тишина. Между ними лежал выбор: месть или попытка сохранить остатки человечности.

Они посмотрели друг на друга — и в этом взгляде было всё: боль, отчаяние, но и сила, которую никто не мог отнять. Их решение было одинаково. Их любовь — останется навеки.

Эмили дрожащими руками достала флакон, Арон взял с полки бутылку воды. Они вылили яд внутрь, и слёзы катились по их лицам, когда они подняли сосуд.

— Мы вместе. Всегда. — прошептал Арон.

— Навеки. — ответила Эмили.

Они выпили, и в тот миг мир вокруг исчез. Осталась только их любовь.

Они крепко обнялись, губы слились в поцелуе. Лёгли рядом, прижимаясь друг к другу, и никто — ни эльфы, ни феи, ни сама судьба — уже не мог их разлучить.

В подвале, где царила тьма, родилась последняя вспышка света — их любовь, которая не знала границ и не боялась смерти.

Утро наступило. Энцо вошёл в подвал, держа в руках жезлы для казни. За ним шли эльфы — бесчувственные, ожесточённые, жаждущие зрелища. Сегодня должна была состояться последняя казнь: казнь феи и эльфа прошлого режима.

Но, открыв дверь камеры, они увидели не страх и не мольбы. Перед ними лежала настоящая любовь — два безжизненных тела, крепко держащих друг друга за руки. Их хватка была так сильна, что никто не смог их разъединить.

Эльфы замерли. Даже самые ожесточённые не смогли скрыть потрясения. В их глазах впервые мелькнуло что‑то похожее на уважение.

Энцо стоял молча. Его улыбка исчезла. Он понял: они победили его не силой, а любовью, которая оказалась сильнее смерти.

Арона и Эмили похоронили вместе. На том месте, где их тела обрели покой, вскоре выросли ромашки — белые, чистые, словно сама природа решила увековечить их клятву.

И эти цветы стали символом вечной любви, которая не знала ни границ, ни народов, ни смерти.

Лес стал эльфийским. Но это был иной лес — холодный, пустой, лишённый радости. Эльфы, что остались, не знали ни любви, ни милосердия. Их сердца превратились в камень, и счастья среди них больше не было.

И всё же в этом мраке осталась легенда. Легенда о двух сердцах — юного эльфа и феи, которые жили меж двух миров. Они не смогли изменить судьбу народов, но их любовь оказалась сильнее ненависти и смерти.

Говорят, на месте их могилы всегда цветут ромашки — белые, чистые, как символ вечной любви. И каждый, кто проходит мимо, чувствует тепло, будто сама земля хранит память о них.

Эльфы не верили в счастье, но даже они не могли уничтожить легенду. Она жила в шёпоте ветра, в журчании ручья, в тихом сиянии луны.

И пока мир помнил историю Арона и Эмили, оставалась надежда, что когда‑нибудь любовь вновь вернётся в сердца тех, кто её потерял.