Между Формой и Пустотой

Боль оказалась такой неожиданной, сильной и незаслуженной, что она даже не заплакала, а очень сильно удивилась.

Марта Кетро.

— Да вы сейчас пространство сломаете!

— Не подходи ближе!

Даже не просьба, а почти агрессивный приказ срывается с губ прежде, чем успеваешь подумать. Такой, что несвойственен спокойному нраву — где-то вдалеке слышится взрыв, что сотрясает землю, и очередная волна перемежающим их ужасом вскриков прокатывается по сражающимся на передовой. Буря была в самом разгаре.

Вместо раздраженного шипения из горла вырывается недовольный рык после очередного удара и парирования, что уходит просто в молоко: клинки скользят в танце, насвистывая свою мелодию начала-конца в воздухе, а от летящих во все стороны искр у неподготовленного давно бы вскружило голову; рывок, удар, парирование, удар, уклонение с мелькнувшим у линии глаз изогнутым лезвием — и они продолжают плясать вокруг друг друга, разделяемые метрами оружия, выходя на новый круг.

Обмен ударами из обычной попытки проверить навыки оппонента превратился в борьбу за видимое превосходство — и чем дольше он идет, тем непредсказуемым в итоге выйдет финал.

— Получаешь удовольствие?!

— Получу удовольствие от твоей головы у себя на стене!

— Какая глубокомысленная пошлость!

Голос, сорвавшийся на окрик, еще висел в раскаленном воздухе, когда следующий взрыв грохнул уже в считанных сотнях шагов. Земля вздыбилась волной, выворачивая плиты и корни, но их танец смерти даже не замедлился. Наоборот — он ускорился, подхваченный всеобщим хаосом. Любое промедление от любой из сторон окажется последним.

Очередной разрыв снаряда вспарывает грунт уже не в сотнях — в десятках шагов, осыпая их градом раскаленных камней и комьями спекшейся грязи. Но страшнее внешних взрывов становится тот гул, что рождается в эпицентре их собственной схватки. Реальность вокруг скрещивающихся клинков идет рябью, воздух с сухим электрическим треском воспламеняется, не выдерживая напора двух колоссальных сил. Вокруг фигур вспыхивает белёёсое марево — пространство действительно начинает ломаться, не в силах вместить столько ярости в одной точке.

— Сгоришь со мной! — безумная ухмылка противника исказилась в свете вспышки.

— Сгоришь тут только ты!

И рев оппонента тонет в грохоте, когда земля под ногами жалобно стонет и, наконец, сдается.

Мир вокруг окончательно сходит с ума и чудовищный треск, в конце концов, перекрывает канонаду. Почва, истерзанная войной и их поединком, раскалывается надвое, обнажая бездонную, дышащую холодом пропасть. Опора исчезает мгновенно, но даже падение в великое Никуда не остановило бой.

— Стой! — последнее родное, что прорывается сквозь шум стали.

А после — падение.

Несмотря на свободный полёт, окруженные градом обломков, они продолжали наносить удары в невесомости. Клинки с лязгом встречались в воздухе, высекая огненные молнии, освещающие отвесные стены ущелья. В этом безумном калейдоскопе верха и низа существовала только одна цель — убить второго, пока сам ты ещё жив.

В какой-то миг ловит точку опоры на летящем рядом валуне. Зубы сжаты до скрипа от напряжения всей складывающейся, явно ни в чью пользу, ситуации. Есть лишь доля секунды, пока враг теряет ориентацию, пытаясь оттолкнуться от падающей глыбы. Это единственный шанс закончить весь каскад помешательства одним ударом.

Рывок — и тяжелый удар сапогом впечатывается прямо в грудь противнику, выбивая воздух и ломая кости. Хруст ребер слышен даже сквозь свист ветра в ушах.

— Увидимся в Бездне!

Фигура врага отлетает, беспомощно взмахнув руками в последний раз с удивленным выражением лица и тихим охом, и стремительно уменьшается, поглощаемая черной пастью бездны, пока окончательно не исчезает в клубах пыли где-то далеко внизу. Там, где ждет лишь верная Смерть.

Взгляд цепляется за удаляющийся силуэт, но времени на триумф так и не прибавилось, нет. Дно ущелья несется навстречу с неумолимой скоростью, приближая час расплаты. Попытка замедлиться с помощью стен оказывается если не провальной в зачатке, то лишь оттягивает неизбежное — лезвие оружия помогает зацепиться лишь на секунды в воздухе, а после, что можно было сравнивать с невероятной силой чертового притяжения, вновь — свободное падение.

Свист ветра в ушах превращается в оглушительный вой, предсмертный набат, отсчитывающий последние мгновения до превращения тела в кровавое месиво. Камни внизу стремительно обретают пугающую четкость, превращаясь из размытых пятен в частокол бритвенно-острых пик, будто формируя собой капкан, что стремительно схлопывается. Смерть скалится гранитными клыками, до которых остаются считанные удары сердца. В этом падении нет грации, лишь грубая, неотвратимая истина, что ведёт, казалось бы, к закономерному итогу.

Пространство вокруг падающего тела всё ещё «кровит», искрит рваными краями реальности, не успев затянуться после их битвы. И это был шанс.

Инстинкт самосохранения, дикий и первобытный, вопит громче разума, заставляя судорожно вцепиться не в воздух, а в эту самую "искринку", изнанку мира. Жалкая попытка ухватиться за незримую нить, чтобы выдернуть себя из холодных рук Госпожи Костлявой.

— Давай же!..

Глухой, влажный щелчок раздается прямо внутри черепной коробки вслед за простым, казалось бы, движением пальцев.

Мир вокруг — скалы, небо — исчезает, сменяясь тошнотворной каруселью света и тьмы. Гравитация, ветер, приближающееся дно — всё пропадает в одну долю секунды, сменяясь абсолютной, вакуумной тишиной, которая тут же взрывается цветной агонией.

Это не было похоже на шаг через порог в белый коридор. Это ощущалось так, словно тело решили протолкнуть через игольное ушко вселенной, предварительно забыв разобрать на мелкие составляющие.

Тело словно затягивает в жернова гигантского механизма. Чудовищное давление обрушивается со всех сторон разом, будто саму гравитацию умножили на тысячу, пытаясь спрессовать живую плоть в точку. Крик застревает в глотке, потому что легкие схлопываются, выдавленные, как пустые меха.

Желание не умереть и спастись планомерно превращалось в пытку. Успеваешь три раза пожалеть о своем решении не сгинуть на дне ущелья.

Каждую мышцу скручивает в тугой жгут, выжимая до предела прочности, а затем — рывком — еще дальше и сильнее, наматывая на невидимую кисть. Связки трещат, лопаясь с омерзительно звонким мясным звуком, отдающимся эхом прямо в мозгу. Кажется, что скелет пытается прорваться сквозь кожу наружу, не выдерживая вибрации между точками А и Б. В ушах отчетливо слышится звук треска — грудную клетку проламывают собственные рёбра, впиваясь и дырявя насквозь.

Плечевой сустав левой руки вспыхивает ослепительной белой вспышкой боли — кость выходит из паза, вывернутая неестественной силой инерции, которой здесь не должно быть, но она есть.

Тело словно пропускает через мясорубку бытия: растягивает, ломает, перекручивает и швыряет сквозь плотные слои времени и пространства, как тряпичную куклу сквозь ураган. Сознание меркнет, не в силах обрабатывать столько болевых сигналов за раз, оставляя лишь одну мысль на грани безумия: «Жива. Пока ещё»...

Реальность возвращается не плавно, а ударом, снова совершая кувырок через собственные нервные окончания.

Твердь земная встречает тело с силой несущегося на тебя локомотива, у которого давно сдали тормоза.

Инерция перемещения, не погашенная неумелым прыжком, впечатывает в землю (или пол?) так, что из глаз сыплются разноцветные искры, а во рту появляется густой металлический привкус крови.

Глухой удар, хруст чего-то явно лишнего внутри, перекат, и тело, изломанное, дымящееся от остаточного напряжения, наконец замирает, распластанное на холодной опоре.

Темнота милосердно накрывает с головой, отсекая нарастающую в каждой клеточке тела невыносимую боль.

И единственное, что срывается с губ перед потерей сознания, слабое:

— ...дерьмо.