Между льдом, огнем и проклятием

Грохот ручниц и тарасниц наконец стих; в наступившей тишине Филиппо «Пиппо» Сколари, главному командиру войска императора Сигизмунда, удалось выдохнуть и отойти от окна башенки старого постоялого двора, из коего он наблюдал за движением групп врагов по ту сторону мощной стены Немецкого Брода.

Позади остались страшные дни боев, наступлений и контрнаступлений. Сначала Кутная Гора, которую им удалось взять не столько силой, сколько многими уговорами и подкупом напуганных горожан, сдалась на милость Сигизмунда. Императорские войска благополучно вошли внутрь, перерезав или перевешав всех сторонников гуситов, включая женщин, детей и стариков. Кровь смешалась с потоками вина из разоренных погребов, и эта алая река испачкала все покрытые снегом улочки города. Бойня вперемешку с насилием самых хорошеньких девушек продолжалась так долго, что даже привычный ко всему, закаменевший душой кондотьер Пиппо вмешался и остановил самых неистовых солдат — делать из местных жителей врагов было неразумно, как и ослаблять боевой дух утехами, более подходящими мирному времени. Только при помощи нескольких уважаемых командиров и священников удалось обуздать «усатых бесов» венгерской кавалерии и австрийских «клыкастых боровов», зато с соплеменниками-итальянцами дело прошло значительно легче, они побывали с Пиппо уже во множестве боев и подчинялись ему слепо, зная его лютый нрав и скорую на расправу руку.

Старый Жижка, этот Страшный слепец, вожак гуситов, ратующий за реформу церкви и независимость своей страны от чужаков, отнюдь не успокоился и не сдался, напротив — воспылал новой яростью и укрепился духом, аки возрожденный пророк Даниил. И даром рождественского мирного времени не тратил. Он отошел от Кутной Горы, собрал подкрепление, набрал припасов и с новыми силами подступил к стенам крепости. Его пропахшие потом и пороховым дымом бойцы днем атаковали, а ночами швыряли в стены гнилую редьку и дохлых собак, приговаривая: «Нате жрите, папские ублюдки, скоро вам даже такого угощения не отведать в аду, куда Бог пошлет вас за святого Гуса!». Боевой дух сторонников императора, увидевших, что ситуация складывается не в их пользу, падал с каждым часом, с каждой минутой осады.

После боя у Небовид Сигизмунд приказал отступать к Сазаве и Немецкому Броду. Ни при Габрах, ни при переправе через реку им не удалось сдержать гуситов — те словно самим сатаной вдохновлялись, и при каждой атаке погибали все новые солдаты Пиппо. Часть провалилась под лед, поскольку хлипкие мостки, наведенные кое-как, и сам ледяной покров не выдержали веса латников и лошадей. Пока они тонули, сверху стреляли и рубили друг друга выжившие. Ад вышел на землю и уверенно шествовал по ней, хохоча над смертными, недавно с амвона говорившими о любви и прощении.

«Между льдом, огнем и проклятьем, бедняги! Какая смерть!», — мысль пронзила сознание кондотьера, он заскрипел зубами, как попавший в яму матерый волк. Латы давили на грудь, он инстинктивно прижал руку к тому месту, где еще билось неугомонное сердце, а после плотнее закутался в подбитый лисьим мехом толстый плащ.

Сколари с группой солдат, убедившись в благополучном бегстве императора, решили задержать врага тут, в стенах Брода. Обстрел с обеих сторон шел уже много часов, и вот удалось договориться о короткой передышке. Изнемогли не только сторонники папы, но и гуситы. Шли переговоры о капитуляции. А мороз все крепчал: небо и земля слиплись, превратились в белый ледяной шар, в котором медленно двигались и умирали жалкие человеческие существа, одолеваемые страстями...

Передернув плечами, Пиппо налил себе подогретого вина, только что принесенного тощей белобрысой девкой-служанкой, и отпил глоток. Тьфу, кислятина. Он сплюнул, выругался и вытер длинные усы и гладко выбритый подбородок с небольшим глубоким шрамом.

— Эй, поди сюда, — рявкнул он девке, сжавшейся в углу и старавшейся превратиться в собственную тень. — Что за дрянь ты притащила? Где хозяин постоялого двора, а? Сюда его живее зови, подлого выжигу, пусть объяснит, почему пропало хорошее вино и куда!

Слова кондотьер сопроводил броском медной чаши, и оглушительный лязг ударил по нервам, как грохот орудий недавно.

Она что-то пискнула и метнулась за дверь, только рваный подол вспорхнул на мгновение, открыв тощие, посиневшие от холода ноги. Камин в этой комнатке давно не топился, тем сильнее хотелось выпить горяченького.

Минуту он прислушивался, но по лестнице никто не шел. Потеряв терпение, Пиппо рванул дверь, та грохнула об стенку и едва не прибила черную фигуру, укутанную целиком в подобие теплого плаща с какими-то нашивками, кажется, из вороньих перьев. Это была женщина, дряхлая, но такая крепкая, что сам Мафусаил позавидовал бы ее осанке.

— Какого... Ты кто вообще? — Он отшатнулся, почуяв странный птичий запах и еще что-то дымное, напомнившее детство и праздник, когда они с кузенами, хохоча, жгли костерок на площади и швыряли в него всякий хлам, притащенный из домов. — Хозяин где?

— Ах, золотой, яхонтовый, зачем тебе этот дурак? — Старуха, целя в него одним вороньим глазом, погрозила длинным морщинистым пальцем и тут же спрятала руку под своей хламидой. — Лучше поговори со мной, и я скажу тебе средство, чтобы навеки упокоить твоего врага... Но оно много стоит, мой мальчик, очень много стоит... Хочешь, скажу, почем это волшебное средство, доступное только тому, кто изведал всю тьму и боль мира?

Сколари открыл было рот для длинного похабного проклятия, но, к своему удивлению и ужасу, не смог проронить ни звука. Как во сне, он повернулся и вошел обратно в комнатку, за ним поспешно скользнула старуха.

Он сел на длинную дубовую лавку, вытянул ноги, дремотно наблюдая за тем, как двумя щелчками пальцев старуха разожгла пламя в камине, и затем присела напротив него на сундук и откинула капюшон с седой головы.

Ее ужасные пронзительные глаза вцепились в него так, будто хотели высосать душу разом.

— О, мой мальчик, послушай старую Сару, я пришла помочь тебе и твоему императору спастись и расправиться с Жижкой. Но я не могу сама добыть волшебное средство — кабы так, не просила бы тебя о содействии.

Помолчав, Сара снова щелкнула пальцами, бросила что-то вниз, и Пиппо опустил взгляд на пол. По грубым неотшлифованным доскам поползла тонкая шелковая лента... Нет, змея! До дрожи боявшийся этих тварей Пиппо сумел преодолеть гипноз и вскочил на лавку, кусая ус и сжимая кулаки.

— Проклятье, женщина! Я вижу, что ты колдунья, прекрати это немедленно и расскажи, как предлагаешь уничтожить гнусного Слепца!

— О, я все расскажу, рыцарь Ордена Дракона, — змея пропала, будто ее не было, и колдунья мерзко хихикнула, потирая ладоши. — Но сначала послушай рассказ о моей несчастной семье.

Давным-давно наши предки жили в далекой жаркой стране, где снега не бывает нигде, кроме вершин гор, и были танцорами и певцами, актерами и музыкантами. На нас плевали в презрении богачи, но мы в ответ смеялись над ними, а порой соблазняли их жен и дочерей, чтобы отомстить. Дух нашего народа прочен и гибок, как сталь лучшего клинка!

Однако богачи и жрецы все же изгнали нас, и мы отправились искать лучшей доли. Наши мужчины шли вперед, за ними в повозках ехали женщины с младенцами на руках и во чреве, а старики дремали с ними рядом или рассказывали сказки.

Нас гнали и в соседних странах, и мы ехали все дальше. Шесть зим назад сын мой, Ладислав, добрался до владений твоего императора, со своими родичами и слугами, но и там на него посмотрели косо и велели убираться прочь, грязному бродяге с дудкой и бубном, с медведем ручным и плясуньей-женой нет места среди зажиточных горожан или почтенных крестьян! Но я услышала их плевки и ругательства и сказала сыночку: настанет час, и императору понадобится наша помощь, чтобы уцелеть, и вот тогда мы попросим в обмен о его защите и праве свободно жить на его землях отныне и впредь.

Пиппо сошел с лавки и расправил плечи, приходя в себя.

— Что ты несешь, колдунья? Разве в твоих силах справиться с таким воином-стратегом, как Жижка? Допустим, ты можешь извести пару-тройку его солдат, но Слепец — дело иное, вокруг него денно и нощно люди, готовые пойти за него на мучительную смерть, а сам он — живое оружие, чей шестопер разит без промаха. Лучше иди-ка отсюда подобру-поздорову, и позови хозяина с хорошим вином, я устал, как собака, и хочу напиться и обогреться посреди этой зимней погибели.

Сара встала прямо у камина и раскинула руки в стороны, держа ладони наподобие чашечек. Глаза ее замерцали желтым, будто кошачьи, а морщинистое лицо сделалось совсем уродливым.

— Зря не веришь, Филиппо, я покажу тебе сейчас то, чего никто не может, внимательно гляди! Вот бежит твой император, а вот посланные вдогонку солдаты Жижки настигают его и готовятся убить телохранителей... Видишь их в пламени?

Пиппо прищурился на гудевший в камине огонь и вдруг тоже увидел. Все происходило именно так, как вещала мерзкая цыганка — Сигизмунд летел на породистом гнедом жеребце по снежному полю, за ним растянулась цепь телохранителей, а следом... Тысяча чертей, не может быть!

— Не успеть мне, — застонал он, в безумии вырывая волосы на висках. — Старуха, помоги ему, спаси, я обещаю дать все, что нужно тебе и сыну! Нужен императорский salvus Conductus, так будет, клянусь!

— Положи руку на свой нательный крест и поклянись именем Господа и Богородицы, или ничего не сделаю, — прошипела Сара, пронзая его взором, как острым кинжалом. — Сейчас же!

И Пиппо, дрожа от своего богохульства, — мыслимо ли, вступать в договор со служанкой нечисти! — принес требуемую клятву.

— Хорошо. Теперь... Гляди в оба, Филиппо, я наведу на врагов ваших морок посреди дня, и они мигом собьются со следа.

Дальнейшее поразило Сколари так, что ноги его подкосились, и он вновь рухнул на лавку, молясь всем святым и особенно своему покровителю о том, чтобы не погибнуть сию же минуту.

Он отчетливо увидел, как поднявшийся за спинами бегущих императора и телохранителей снежный вихрь бросился на гуситов и отгородил их сплошной стеной, за которой раздались жуткие крики.

Между тем Сигизмунд скакал все дальше, не оглядываясь и пришпоривая жеребца до кровавых ручейков. Снова алое разлилось по белому, битва добра и зла потеряла границы, и казалось, даже ангелы небесные заколебались наверху, на чью сторону встать.

Однако императору удалось спастись, он пропал из вида вместе со своими воинами.

Пламя вспыхнуло багрецом и успокоилось, все приняло обычный вид.

Задыхаясь от волнения, Пиппо рванул ворот своей теплой рубашки и прошептал:

— Я тебе верю, старая колдунья. Что же я могу сделать, чтобы помочь убить Жижку?

— В местной церкви есть погреб, а под ним расположен храм, настолько древний, что ты даже вообразить не можешь его возраста, — тихо сказала Сара. — За самой большой дубовой бочкой есть засыпанный землей люк: спустись вниз по каменной лесенке, отсчитай сорок шагов и начни копать. Ты найдешь фигурку черной мадонны, заверни ее вот в этот плат и принеси сюда. Дальнейшее уже сделаю я сама, и Жижка падет, несмотря на все молитвы его сторонников. Ибо Сара Кали ответит на просьбы своей верной служанки!

— Отчего именно я? — угрюмо уточнил кондотьер, беря двумя пальцами протянутый ею большой шерстяной плат с диковинными вышитыми узорами.

— Достаточно знать то, что ты рожден под удачным сочетанием звезд, — хихикнула опять старуха. — Ну и конечно, ты крещен и можешь беспрепятственно пройти по святой земле, а я — нет. Ступай сейчас же, Филиппо! Пушки скоро заговорят, и враги ваши ворвутся сюда, так что тебе лучше поторопиться и сделать все до этого часа!

У Сколари словно выросли крылья за спиной. Он не помнил, как добежал до указанной церкви, как спустился в погреб и разрыл люк, прямо руками, не жалея пальцев и сбивая ногти до крови; затем он взял со стены фонарь, зажег и спустился по скользкой лесенке, все так же молясь всем святым и ангелам.

Тут земля была похожа на гранит, и пришлось копать засапожным ножом и прихваченной с фонарем лопаткой. Он вспотел, зубы стучали, но все же руки делали свое дело, и вскоре нужная фигурка оказалась в руках, под слабым лучом она светилась нездешним светом.

Поспешно обернув ее в плат, Сколари сунул фигурку за пазуху и полез наверх тем же путем.

Добравшись до комнатки, он выдохнул старухе цыганке:

— Забирай! И делай, что задумала, но помни — Жижка должен погибнуть в самом скором времени.

— Богиня танцует в своем ритме, — вздохнула Сара, бережно принимая фигурку и целуя ее сквозь плат. — Однако могу сказать точно, враг ваш умрет непременно и в страшных муках. Прощай, и если встретишь Ладислава, скажи ему — мать любила свое дитя до последнего издыхания.

Все случилось так, как и говорила старуха: заговорили пушки, и разъяренные гуситы ворвались в Немецкий Брод. Не поймав сбежавших Сколари с товарищами, гуситы впали в неистовый гнев — кровь полилась сплошным водопадом, все население городка было истреблено за помощь папистам, а сам городок сожжен дотла.

***

Когда старуху привели к Жижке, тот сидел у костра, грея руки над пламенем и слушая веселый смех товарищей, повествовавших о победе и жалких мольбах униженных горожан и плаче горожанок.

— Янек, тут ведьма просит ее принять. Я хотел тут же ее вздернуть, но она сказала — твоя судьба начертана на сегодняшнем снеге кровью, и она может предсказать ее тебе втайне. Что скажешь? — Михай, один из лучших друзей и сподвижников Слепца, вытолкнул Сару вперед.

Смех и разговоры смолкли, гуситы мрачно взирали на сгорбившуюся и будто бы потерявшую уверенность пленницу. Но тут она подняла голову, и сквозь завесу растрепанных седых прядей блеснули страшные желтые глаза затаившейся хищницы.

Жижка медленно повернул свою голову и замер, то ли нюхая воздух, то ли слушая тишину. Двое противников оценивали друг друга, два сердца бились ровно, как у опытных бойцов.

— Твой враг-император сбежал в Моравию, — прошипела Сара и ухмыльнулась. — Тебе до него не добраться, Ян, верный сын покойного Гуса, в чьем сердце уже копошится мечта стать выше Гуса и даже выше Бога. Удовольствуйся трупами этих жирных горожан, пеплом домов и карканьем воронов над разоренной землей.

А я расскажу тебе, как и где кончится твоя земная жизнь, только позолоти ручку, позолоти, милый мой. Не пожалеешь!

— Мне давно не интересно, как и где я умру, старая ведьма, — процедил вождь гуситов. — Так что зря ты пришла, иди отсюда, не хочу проливать твою гнилую кровь рядом с могилами своих дорогих товарищей.

— Что ж, ты мог бы облегчить свою участь золотой монеткой, но пожадничал, — засмеялась старуха, и от ее скрипучего хохота стая ворон взмыла в безмятежное морозное небо. — Тогда прими мой последний подарок, о великий полководец и мятежник, мою племянницу, она танцует так, что даже слепые прозревают, а глухие слышат, и находящиеся в предсмертном бреду встают с одров своих!

И, скользнув подальше от круга воинов и костра, Сара кинула на утоптанный снег фигурку без защитного плата-оберега.

Зазвучали в прозрачном воздухе колокольчики, запели флейты, и высокая хрупкая танцовщица выгнулась дугой, встала на цыпочки и стремительно, как ветер, понеслась в танце, какого не видывали ни гуситы, ни вороны, ни волки и псы, уже сбежавшиеся к трупам попировать. Ее темную кожу оттеняло алое, как кровь, шелковое сари; черные косы метались по плечам, словно змеи; босые ножки в браслетах порхали, напоминая о лете посреди зимы.

«Ди-ди-тхай, тхай-ай, ди-ди-тхай, а-йя, ди-тхай!»

Танцуя, Кали напевала и прищелкивала в такт, и невольно зрители и слушатели задвигались, повторяя ее жесты. Все поплыло перед их глазами, завертелось в бешеном водовороте, а Кали продолжала кружиться, завораживая мужчин, отнимая у них волю к сопротивлению.

Только Страшный слепец сумел удержаться от беспамятства и, выхватив из-за пояса метательный нож, освященный в Страстной четверг, последним усилием, на слух кинул его в шипящую старую ведьму.

Он попал ей в правое легкое, и она упала, захлебываясь кровью и проклятиями. Вскоре Сара скончалась, ее дух улетел в темные дали.

И тогда Кали остановилась и стала расти. Вот она уже высотой с амбар для зерна; вот с ратушу. Наконец, она выросла так, что закрыла собой зимнее небо, и закричала, обрушив хрупкий свод на головы потерявших разум от страха гуситов...

Крик упал в реку Сазаву и смешался с ее стылой водой. Он замерз там, а по весне, когда давно уже ушли и Жижка, и его люди, растаял и потек невозбранно к городу Пршибиславу.

В 1424 году Жижка, осаждая его, скончался от чумной лихорадки, и войско гуситов распалось из-за междоусобиц.

Немного ранее, в 1423 году император Священной Римской империи Сигизмунд I подарил повелителю ромов Ласло Вайде охранную грамоту, или salvus Conductus, дворянский титул и имение. Супруга императора Барбара предала его впоследствии, умер он, завещав владения зятю и скорбя об отсутствии сына.

Филиппо Сколари умер в декабре 1426 года, также не оставив сыновей-наследников. Слуга его перед кончиной господина слышал, как в спальне Пиппо смеялась старуха и каркали вороны; впрочем, он клялся всеми святыми, что в запертую комнату мимо охраны не мог бы пробраться никто из живых людей или иных тварей Божьих.

Говорили люди, что ночной порой, вскоре после Рождества, на месте сожженного Немецкого Брода появлялась темнокожая девушка в алом платье с босыми ногами, танцуя без устали вдоль берега реки. И горе тому, кто, не осенив себя крестом и не опустив благочестиво глаз, увлекался ею и неосторожно приближался — никто более не видел несчастного, и никто не ведал, куда забирала его бессонная Сара Кали.