Между мирами

Дождь моросил так мелко, что казался почти туманом, но Кэйлин О’Ши всё равно промокла до нитки. Она шла быстро, почти бежала, уткнувшись взглядом в асфальт, и старалась не думать о том, что только что произошло в школе. Не получалось. Слова одноклассников звенели в голове, как осколки стекла.

— Рыжая ведьма…

— Снова в своих книжках живёт…

— С кем ты вообще разговариваешь, с феями?

Смех, толчок в плечо, чей-то демонстративный вздох. Всё это было не в первый раз. Кэйлин привыкла молчать, опускать глаза, уходить. Но сегодня почему-то стало особенно больно. Возможно, потому что она действительно пыталась заговорить. Всего лишь спросила, можно ли сесть рядом. И в ответ получила насмешки.

Слёзы выступили сами собой. Она торопливо вытерла их рукавом куртки, злясь на себя за слабость.

«Не плачь. Только не сейчас», — повторяла она мысленно.

Дом О’Ши стоял на окраине маленького ирландского городка, окружённый старым садом, где росли яблони и дикий боярышник. Кэйлин любила это место: здесь было тихо, безопасно, словно сам мир становился мягче. Увидев знакомую калитку, она почувствовала слабое облегчение.

Во дворе не было машины отца. В окнах не горел свет.

«Никого нет», — поняла она и неожиданно обрадовалась. Сегодня ей не хотелось, чтобы родители видели её такой: с красными глазами, дрожащими руками и сдавленным голосом. Они бы снова переживали, расспрашивали, пытались помочь. А она не знала, как объяснить то, что сама толком не понимала.

Кэйлин была невысокой, хрупкой на вид, с копной ярко-рыжих волос, которые невозможно было уложить идеально, как бы она ни старалась. Они всегда выбивались из резинок и заколок, словно жили собственной жизнью. Большие зелёные глаза делали её лицо мягким и открытым, почти сказочным, и многие говорили, что она красивая. Но в школе это слово звучало редко — там её внешность была скорее поводом для насмешек, чем для комплиментов.

Она вошла в дом, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Тишина обняла её, словно тёплое одеяло.

— Наконец-то… — прошептала она.

Кэйлин сняла куртку, бросила рюкзак у лестницы и поднялась наверх в свою комнату. Но сидеть там было невыносимо. Слишком много мыслей, слишком много обид. Хотелось куда-нибудь уйти, спрятаться, пусть даже внутри собственного дома.

Её взгляд скользнул к узкой дверце в потолке коридора. Чердак.

Она редко туда поднималась. Там хранились старые коробки, вещи бабушки, какие-то забытые чемоданы и мебель, которую давно никто не использовал. Но именно там было особенное ощущение уединения, будто ты находишься между мирами: не совсем дома, но и не снаружи.

Кэйлин принесла стремянку, откинула люк и полезла наверх. Слабый запах пыли, старого дерева и бумаги ударил в нос. Свет пробивался сквозь маленькое окно под крышей, освещая узкие полосы пространства.

Она села на старый сундук и глубоко вздохнула. Сердце всё ещё болело, но слёзы наконец начали отступать. Чтобы отвлечься, Кэйлин стала перебирать коробки. В них были пожелтевшие фотографии, старые тетради, газеты, какие-то украшения.

И тут она заметила книгу.

Она лежала отдельно, не в коробке, а на старом столике, будто кто-то нарочно оставил её там. Кэйлин осторожно взяла находку в руки. Книга была тяжёлой, в тёмно-зелёном переплёте, без названия и рисунков. Кожа обложки была тёплой на ощупь, словно живая.

— Странно… — прошептала она.

Она открыла первую страницу и замерла.

Текст был написан на языке, которого она не знала. Символы напоминали что-то среднее между кельтскими узорами и аккуратным почерком: плавные линии, завитки, странные знаки, будто танцующие на бумаге. От них у Кэйлин неожиданно закружилась голова.

Она пролистала несколько страниц. Везде — тот же язык. Ни одного знакомого слова. И всё же… что-то в этих символах притягивало. Словно книга не просто лежала здесь, а ждала её.

Кэйлин почувствовала странное волнение, не страх, а тихое, настойчивое любопытство. Будто внутри неё зажглась маленькая искра.

— Что ты такое?.. — прошептала она, прижимая книгу к груди.

Она ещё не знала, что с этого момента покой станет для неё невозможным. Эта книга не отпустит её. И она сама не захочет, чтобы её отпустили.