Между строчек о нас...

Катастрофы начинаются с мелочей, не помню, где это прочла. Возможно, автор был прав. Разбитая чашка, упавшая ложка мелочь,- вызывающая цунами. Наверное, тот, кто это написал, действительно прав. Я не знаю. В день моей катастрофы не было мелочей, предвещавших беду. Обычный день, звонок будильника, кофе, завтрак, включённый ноутбук, загруженные в плейлист песни и открытый файл. Чистый лист, на котором я так и не успела ничего написать, и не напишу уже больше никогда. Почему не напишу? Потому что не успела тогда, а потом просто захлопнула крышку.

Хотя нет, моя катастрофа началась тоже с мелочи. Мне позвонили в дверь.

Что было потом, помню урывками. Хотя, если совсем честно, я вообще почти не помню ту неделю. Она, как рваная киноплёнка, проносится перед глазами отдельными кадрами и сценами, так и не складываясь в единую картину. Похоже, я, что-то делала. Кого-то успокаивала. Пила водку, как воду прямо из бутылки, как-то по-мужски большими глотками и не пьянела. Подолгу сидела, глядя в пустоту, принимала соболезнования и сочувствие от смутно знакомых людей, чьи лица слились в калейдоскоп и, думала, куда же мне девать всю эту гору цветов, что заполонила нашу небольшую квартирку. Нашу… Я до сих пор натыкаюсь все время на это слово. Наша квартира, наша спальня, наша ванная и всегда поправляю себя, не наша — моя. Теперь, только моя. И это не больно, или мое ощущение боли отличается, потому что во мне нет боли, во мне есть только пустота. И это ощущение пустоты и ожидания, когда же придёт боль, оно ужасает. Потому что боль так и не приходит. Её нет, есть только пустота.

Пустота, она стала синонимом моей жизни, даже нет, не жизни, состояния. Она везде, в твоем любимом кресле, в твоей чашке, стоящей на полке, в рабочем столе с ежедневником, раскрытом на 25 июля... она пропитала все вокруг. Стала частью меня самой, я сейчас тоже пустота.

Мой психотерапевт говорит, что я должна заполнять жизнь обычными ежедневными вещами и тогда они снова обретут смысл. Дурацкий совет. Интересно он сам пробовал ему следовать? Вообще эти сеансы психотерапевта тоже глупая идея. Я прихожу к нему два раза в неделю, сажусь в удобное светлое кресло и рассказываю, как прошел мой день, как я спала, что мне снилось. Никогда этого не понимала. Ты, наверное, сейчас бы надо мной посмеялся. Раньше я часто читала очередную психологическую муть, выискивая «правильные решения очень важных проблем», а потом зачитывала тебе их вслух, а ты, смеясь, кричал из кабинета, что все прекрасно, только это не работает. А потом мы, как всегда, спорили до хрипоты. О чем это я? Ах да, ты действительно был прав. Это не работает, не со мной. Но мама считает, что со временем мне это поможет. Может быть она права.

Раньше, я всегда выплёскивала себя на бумаге, писала, писала, писала. Ты говорил, что когда-нибудь просто соберешь все и отнесешь в ближайшее издательство, а я возмущенно фыркала и говорила, что не хочу, чтобы мою душу растаскивали по строчкам все кому не лень. Но сейчас я пишу, и ищу агента и издательство. Это книга о тебе. И чуть-чуть о нас. Я знаю. Ты бы отмахнулся от этой идеи. Что о тебе еще не знает общественность? Благодаря папарацци люди не в курсе ну разве что цвета нашего унитаза, и то вряд ли. Тебя ведь давно растащили не то что на строчки, а на кадры и пиксели. Но я не хочу, чтобы тебя запомнили таким, вылизанно-глянцевым, пахнущим типографской краской и гламуром. Я хочу, чтобы тебя запомнили другим, домашним, где-то нервным, саркастичным и добрым, педантичным в своей работе и совершенным раздолбаем во всём остальном. Я хочу, чтобы тебя запомнили моим, таким, каким тебя знаю я.

Хотя может все дело во мне самой, я пишу, потому что за всей этой газетной шумихой, за всей этой журнальной правдой и сама боюсь забыть тебя настоящего, боюсь, что со временем ты исчезнешь из памяти, сотрешься и останешься лишь официальной биографией и отретушированным глянцевым снимком.

А помнишь, как мы познакомились? Твоя первая выставка, в том старом полуподвальном кафе. Половина зрителей пришла просто из любопытства, вторая потому, что так надо, мало кого интересовали твои работы. Да и на саму выставку скорее смотрели как на каприз звездного мальчика в перерывах между сьемками для Гуччи и Прадо щелкающим фотоаппаратом. А меня так и вообще загнал дождь. Как нелепо жизнь сталкивает людей. Но это того стоило, промокнуть до нитки чтобы встретить тебя. И та фотография. Я просто не могла отвести от нее взгляд. Хрупкость подвесного моста над пропастью, туман. Это было так ярко, так завораживающе. Ты снимал такие простые обыденные вещи, я до сих пор не знаю, как ты это делал, видел волшебство в повседневности, казалось, не зафиксируй это на пленке, никто и внимания бы не обратил. Ты заставлял людей своими работами замечать красоту, восхищаться ею.

Смешно, но, похоже, я была единственным человеком, которого волновали твои работы и совершенно не волновал ты сам. Безумно далекая от твоего круга, живущая в своём измерении, понятия не имела кто ты такой. В мире Гэтсби и Достоевского, высокопарных размышлений о природе внутреннего человеческого конфликта, в тепличной среде рафинированной интеллигенции душевное превозносилось над телесным, а в мире шика и гламура никого не волновала твоя душа, важна была лишь обертка.

Мы были двумя планетами, благодаря какому-то капризу судьбы, сошедшие со своих орбит и случайно встретившиеся. Удивление на лицах твоих коллег, шок моих друзей. Ты заставлял меня не пить литрами кофе и бегать по утрам, я объясняла, что в макаронах с мясом раз в неделю нет ничего дурного, а прическа «потеряла я расческу» никого не испугает в булочной в трех метрах от дома. Мы меняли друг друга. Меняли наши миры. А может просто создавали наш собственный.

А помнишь, как тебе доверили первую сьемку. У тебя тогда тряслись руки. Хотя ты по другую сторону фотоаппарата с семи лет. У тебя тряслись руки, и ты курил каждый час. А я сидела в углу с твоей курткой и смотрела, как ты работаешь. Мне нравилось смотреть, как ты что-то делаешь, смотреть на твои руки. Я любила видеть их занятыми, и неважно чем, резал ли ты овощи или хлеб на кухне, отбирал снимки, переворачивал страницы. Казалось, каждое твое движение было волшебным.

Я больше не захожу в твой кабинет. Там все осталось таким, как ты оставил. Пленки, флеш-карты, разбросанные фотографии. Просто не могу. Кажется, что если что-то переставлю, то предам тебя. Ты ведь так не любил, когда кто-то там «хозяйничал». Я пишу на кухне, поставив ноутбук на барную стойку, как всегда. Да, как было всегда, как будто ты сейчас войдешь, сбросишь куртку и, чмокнув меня в щеку, засунешь голову в холодильник, интересуясь, есть ли что поесть. А я, как всегда, слезу со стула и пойду доставать ожидающий тебя ужин. Всё как всегда. Как будто ты и не уходил.

Мама говорит, что если бы мы успели завести ребенка, то мне было бы легче. Меня убивает сама фраза «завести ребенка», заводят собаку, кошку, попугайчика. Какая-то глупая фраза. Ребенка не заводят, он появляется, рождается, как чудо. Но, возможно, она права. Было бы легче, если бы у меня осталось что-то после тебя, кроме памяти. Наверное, мы с тобой сами виноваты, что наш малыш так и не успел появиться на свет. Наша любовь была слишком эгоистична, мы слишком были поглощены друг другом, чтобы пустить в этот сумбурный мир двоих еще кого-то. Потом, попозже. Планировали, что это будет через год, решив, что хоть что-то в нашей жизни должно быть по плану. Как раз успеем собрать на новый дом с садом, площадкой и местом под детский бассейн. Мечтали, о переезде, о том какую сделаем комнату для малыша, о том, что когда это случится, то заберемся на крышу и будем отмечать. Ты — любимым красным вином, а я соком.

Нелепо. Глупо и нелепо — эти два слова приходят мне на ум, каждый раз, когда я смотрю в окно на наш порог. Твои безумные фанатки, превратили его в своего рода мемориал. Возвращаясь, домой из магазина, я каждый раз вынуждена переступать через каких-то игрушечных зверей, свечки, букеты, записки и ленточки. Первое время я убирала это, а потом прекратила. Бесполезно. На месте только убранных, как грибы после дождя, появляются новые. Порой мне кажется, что скоро я буду вынуждена залазить в дом через окно, потому что крыльцо будет погребено под толщей слепой и безрассудной фанатской скорби и любви. Поначалу я задавала себе вопрос. Почему именно крыльцо? Почему твои оголтелые поклонники не несут свои дары на кладбище или к месту аварии. А потом просто перестала. Нет смысла искать логику в фанатской любви, она безрассудна, нелогична и порой похожа на одержимость. Это и любовью-то назвать нельзя, придумывание для себя вымышленного идеала и попытки вторгнутся в его жизнь, со своим виденьем того, как он должен жить, что есть, с кем спать. И агрессия, порой доходящая до всепоглощающей ненависти, если кумир, вдруг отказывался следовать твоим правилам и твоему виденью его.

Скоро полдень, скоро я увижу тебя. Если это можно так назвать. Я прихожу к тебе почти каждый день, мне кажется, что там ты даже можешь меня услышать. Мне говорят, что я должна тебя отпустить и жить дальше. А я и живу дальше, как умею, как получается.

Здесь всегда тихо, если и правда там покой, то, наверное, кладбище является неким преддверием того света и тут мы можем почувствовать ту тишину и спокойствие, что обретаем там.

Я бы хотела на это надеяться. Здесь, рядом с тобой, я на какое-то время вновь ощущаю себя целой. Мне не хочется ни о чем думать... ни о чём и ни с кем говорить, чаще всего я просто сижу, прислонившись спиной к камню и смотрю в небо. И мне на какой-то время становится... нет, не хорошо, мне становится спокойно.

Но сегодня я не одна, в десятке метров от меня над точно таким же небольшим могильным камнем стоит мужчина. Я не видела его здесь раньше. Хотя, могила не нова, может, просто не пересекались. Я пытаюсь рассматривать своего нежданного соседа. Обычно, если тут появляются мужчины, они степенно возлагают цветы на могилы, минуту молчат со склонённой головой и быстрыми шагами уходят. Мужчины не плачут, мужчины огорчаются —кажется, так говорил один киногерой. Это стереотип, мужчины гораздо чаще нас подавляют свои эмоции, они так привыкли, им так положено по роли. Хмуро молчать, сжимать губы и стискивать кулаки. Пытаясь удержать в себе рвущееся наружу. Именно этим мой сосед сейчас и занимается, пытается соответствовать роли. Русые волосы, чёрное пальто, классические брюки и сжатые до белых костяшек кулаки, ломающие нежные стебли цветов, зажатых в руке. Под пальцами сминаются нежные листики окрашивая руку в зеленоватый сок, но, похоже, он этого даже не замечает. Все силы сейчас направлены на то, чтобы не выйти из роли, сдержать рвущийся наружу крик и слезы.

Захлопнув ежедневник, поднимаюсь с земли, осенние листья и трава глушат шаги. Осторожно стараясь не испугать кладу ему руку на плечо:

— Вы давно сюда приходите?

— Скоро год. — Мужчина вздрагивает от прикосновения, но увидев моё лицо как-то расслабляется. — Рак, саркома, эта дрянь убила ее за каких-то 4 месяца.

— Вы долго были вместе?

— Всю жизнь. Я знал ее с трех лет. А вы?

— Не очень. В сравнении с вами.

— Это неважно сколько. Тут срок не имеет значения.

— Да уж. Неважно сколько, от этого не становится легче.

— Вам хуже.

— С чего вы взяли?

— Могила свежая, ещё и полугода нет. Я, когда ее не стало, первые полгода вообще думал сойду с ума. Пил как проклятый, превратился в отшельника. Просто сидел в ее комнате и пил.

— Но потом вы смогли взять себя в руки. Вновь стали входить в привычный круг забот. В первое время вам же казалось, что уже ничего не имеет значения.

— Да, вы правы, в первое время не имело значения вообще ничего, ни какой сегодня день, ни который час. Взорвись рядом ядерная бомба я бы даже не оторвался от бутылки. Было всё равно.

— Вы сильный человек, это нормально, что вы так сильно переживали свою потерю, вы ведь были вместе всю жизнь. Но вы смогли отпустить ее, смогли начать жить дальше. Она бы не хотела, чтобы вы убивали своё будущее, и думаю сейчас, глядя на вас она улыбается. Потому что вы всегда будете хранить ее образ в своей памяти.

— Вы так думаете?

— Я в это верю.

— Я тоже надеюсь, что она где-то рядом, как мой ангел хранитель. Мне так легче. Только здесь по-прежнему едва сдерживаю себя от боли. Пока это слишком.

— Потом станет легче. Время великий доктор.

— Спасибо вам. Думаю, мне нужно было, чтобы кто-то мне это сказал. Сейчас. И спасибо что побыли здесь со мной. Мне, правда, легче. И я знаю, что вы понимаете. Для вас это не просто слова.

— Я рада, что смогла помочь.

— Извините вы, наверное, хотели...

— Да нет, я уже думала уходить. Рада, что смогла вас поддержать.

Уверенными и торопливыми шагами направилась в сторону выхода. Похоже, я тоже стараюсь не выйти из роли. Пряча свою пустоту под очками, полями шляпы и маской помады.

Как легко мы даем советы другим. Как просто подбираем слова. Кажется, в нас сидит какая-то программа, которая в необходимый момент вытаскивает на свет и воспроизводит нужные фразы. Я столько раз слышала, все, что сама сейчас повторяла этому мужчине от мамы, друзей, знакомых. Время лечит. Боль притупится. Всегда в твоей памяти. Нужные фразы сами по себе всплывают в памяти, как будто, кто-то открыл, нажал кнопку «Воспроизвести». Хорошо, когда это помогает. Да, кому-то это помогает, пусть на мгновение, но ведь ему стало легче. Только почему же не помогает мне? Почему же в душе несмотря на все слова, все так же зияет огромная черная дыра, засасывающая в себя все эмоции? Не позволяющая дышать полной грудью? Я не знаю. Может быть, мой психолог прав, если я буду заполнять каждый день привычными делами, и повторять себе как мантру «я в порядке» каждый день, это и правда подействует. Не знаю. Потому что я не верю, что время лечит. Оно способно лишь заставить тебя привыкнуть боли.