Между Весной и Осенью

I

глава первая, в которой Винни Пух внезапно выходит из зоны комфорта

Всё вокруг буквально сочилось светом. Как будто сам воздух был соткан из золочённых нитей, каждая из которых колыхалась при дуновении ветра, испуская нежнейшее белое свечение. Наверное, так ощущаешь себя оказавшись внутри стеклянной бусины. К этому свету хотелось прикоснуться. Вытянув руку, Ингвар с удивлением обнаружил, что на нём необычная белая мантия с длинными рукавами. Видимо белизна порождает белизну. Стоило прозвучать этой мысли, как вокруг начал сыпаться мелкий белый порошок. Ноздри захлестнул терпкий запах моря, на языке и на нёбе заиграли знакомые вкусовые нотки. Это соль! Но здесь она другая. Будто это не соль, а сама сущность соли, спустившаяся с неба.Точнее две сущности, столь непохожие по свойствам, но слившиеся в одно целое. Но какому повару под силу так смешать ингредиенты? Вместо ответа сквозь искристое небо стали прорываться капли воды, переливаясь тысячей оттенков. Приглядевшись к всполохам света на каплях Ингвар заметил, что и они так же состоят из сущностей. В каждой капельке горделивый круглый дух, тянул за собой аж двух духов поменьше. Вода тоже из чего-то состоит! Да всё из чего-то состоит: – перед его взором проносились далёкие фьорды, тёмные леса и каменные стены франкских городов. И он видел, что внутри всего сокрыты союзы духов, взявшихся за руки и ставших вместе чем-то новым. От осознания по коже бежали мурашки. Ведь если всё это изучить... Отделить ингредиенты мироздания друг от друга и разложить их по полочкам, словно пряные семена и травы на кухне! Вот он секрет всех блюд этого мира, более искусный, чем самая древняя магия….

Ослепительный свет сменился оглушительным топотом. В миг Ингвар оказался на своей кухне. Вместо высокой белизны она была залита тёплым оранжевым сиянием большого и малого очагов. Этот свет рождал множество огненных отблесков на поверхностях сковород, кастрюль, лакированных тарелок и прочего кухонного скарба, висящего на стенах и разложенного на многочисленных полках. А топот всё приближался. Его логическим завершением стал мощный толчок, распахнувший скрипучую дверь – в комнату ворвались трое вооружённых людей во главе с Эйваром Кабаньей Шкурой.

— Вот он где! Как старый пёс, свернувшись у огня, делает вид, что не слышит зова хозяина, так и Ингвар Медовый Скальд развалился на кухне и дрыхнет, не слыша конунгова гнева.

Ингвар сел на ложе, но вставать не спешил. Отвечал спокойно, но сталь в его голосе заставляла непрошенных гостей держаться на расстоянии:

— Называя меня собакой, помни – умелый пёс и кабана побеждает. И, ворвавшись к кухонному очагу, не забывай, что он принадлежит повару не меньше, чем конунгу.Утомившись у огня, я прилёг отдохнуть перед пиром. Что вы топчитесь здесь, как резвые кони? Пир уже начался? Значит Гудред получит по шее, я слуге наказал разбудить меня к началу застолья! Где он вообще?

— Ты бы времени зря на хмельные разговоры не тратил. Конунг ждёт тебя в Зале и с каждой секундой становится злее. Приказал отыскать и тащить тебя силой, если ты вдруг по воле явиться к нему не захочешь!

— Даже так? Ну тогда не сержусь на твою спешку и дерзость. Расскажи мне быстрей, что же случилось такого? Отчего так сильно взъярился наш прославленный конунг?

— Конунг мне запретил сообщать для чего тебя вызвал. И от сердца скажу – надеюсь ты правда не знаешь.

Путь из кухни в большой чертог пролегал через несколько небольших помещений, заставленных посудой, бочками с напитками и снедью. С каждой пройдённой дверью людской гомон становился всё громче, и, когда Ингвар с сопровождающими вошли в зал, море людских голосов накрыло их с головой. Чуткое ухо повара ловило обрывки фраз: «быстро же его поймали…»; «посмотрим, что он скажет перед лицом конунга»; «надо заставить его съесть последний ужин». В зале было множество людей: – епископ и несколько монахов, исландские мореплаватели, знатные бонды и войны из личной дружины конунга. Но ни один из них не сидел за столами, на которых громоздились яства, приготовленные руками Ингвара. Гости стояли. Только конунг Олаф, сын Трюгви, восседал на боковой скамье, ближней ко входу в залу. Место не для пира, но для суда. Олаф, даже сидя, удивлял своей статью, казался выше многих присутствующих воинов. При появлении Ингвара и Эйвара конунг поднял на них взгляд своих пронзительно синих глаз. Лицо его было сурово, и Ингвар содрогнулся, вспомнив что с таким же выражением лица Олаф когда-то слушал рассказ предателя Карка. Голова Карка потом долго была забавой для воронов острова Нидархольм. Тем временем конунг заговорил, и его громогласный голос эхом отражался от стен залы и сердец собравшихся:

— Вот уж не думал, что в праздничный вечер я буду посылать своих воинов в погоню за сбежавшим поваром! Трудно было поймать эту добычу Эйвар?

Воин ответил, используя всё своё красноречие:

— Знай, мой конунг, я рад – не пришлось мне ловить его в поле! И в конюшне твоей не украл он коней светлогривых. Ингвар спал у огня, на кухне своей развалившись. Ведь когда он готовит, как знаешь, уж очень охотчив до мёда.Обо всём же, что здесь приключилось на праздничном пире, повар, кажется мне, совсем не имеет понятия.

— Отрадно видеть, как охотник защищает добычу. Ну отвечай, хитрый зверь, ты не знаешь, что здесь случилось? Или скажешь, что мёд, так медведем любимый, тебе ясность ума затуманил?

— Мёд Одина многим затмевает разум, но он же избранным дарует мудрость. – Набрав в лёгкие побольше воздуха, Ингвар произнёс вису:

Долго жарил мясо
Конунгу для пира

Брёвен дух заполнил
Кухонные стены

Горло сохло война
Взяв погибель жажды

Выпил залпом мёда
Здравницей за конунга

Брови Олафа расправились. По залу пронёсся ободрительный ропот, особенно со стороны исландских мореплавателей. Переведя дух Ингвар, обратился к конунгу:

— Я вижу, что ты позвал меня не для того, чтобы сказать здравницу по случаю Рождества. Я прогневал тебя, и вряд ли дело во вкусе блюда. Вероятно, от еды моей кому-то стало плохо, и ты призвал меня держать ответ за испорченный гостям ужин.

— Твои слова удивительно мудры. Только легко быть мудрым, когда сам подстроил несчастье! Говоришь стало плохо? Взгляни же на рук своих дело!

Олаф встал и прошёл вдоль стола к центральной скамье, широким жестом приглашая Ингвара приблизиться. Эйвар Кабанья Шкура двинулся следом. Остальные присутствующие тоже сгрудились к центру стола, многие из них, судя по всему, ещё не видели, что именно там находится. На скамье лежал человек с лицом накрытым плащом. Не нужно было иметь большой мудрости, чтобы понять – живые так не лежат. Знаком Конунг предложил Ингвару отогнуть плащ, когда он это сделал, все, и даже Златоголовый Конунг, отшатнулись. Кожа на руках и лице лежавшего на скамье покойника была пунцового, совершенно не человеческого оттенка. Лицо было вытянуто вперёд и вниз, щёки натянуты. Хотя, перед тем как накрыть тело плащом, мертвецу совершенно точно прикрыли веки – один глаз был вспучен и полуоткрыт. Только сосредоточившись на прекрасных золотистых волосах, можно было вспомнить черты этого юного война, красоту и силу которого ещё утром сравнивали с красотой самого Конунга Олафа. На скамье лежал Хальфдан Молодой.

— Вот такая судьба ожидала моего гостя на пиру в честь дня рождения Господня. Скажи мне, какая судьба будет ждать тебя, Ингвар?

Повар отвечал, стараясь чтобы его слова были слышны даже в дальнем углу залы:

— Ты Конунг всесилен в этих землях, принадлежащих тебе по праву! Можешь казнить меня, ведь я присягнул тебе жизнью! Но каждый здесь скажет, что не был я с юным Хальфданом в соре, а если бы был, то мечом бы решил эту ссору.

— Мне хочется верить, что не ты отравил эту пищу. И в приправах твоих не припрятаны страшные яды. Но воин, что ел твои блюда погиб в жестоких мученьях. Как докажешь ты мне, что эта пища безвредна? Может сядешь за стол, на бывшее Хальфдана место? И отведаешь блюда, что подали к столу с твоей кухни?

— Долгие годы я готовил тебе и дружине. Был с тобой в северных землях и стране конунга Бурицлава! Помнишь, как я распознал Одноглазого Старца, что в мудрых речах спрятал мясо коней нечестивых…

— Старые заслуги не искупят новой беды.

— Конунг не стоит винить человека в деянии высших сил…

Толпа гостей, с интересом окруживших Олафа и Ингвара, расступилась, и к конунгу не спеша приблизился епископ Сигурд. В своей яркой парчовой мантии, со сверкающими на груди крестом и серебряной ладанкой он, казалось, источал вокруг себя свет, недоступный земному миру.

— Смерть Хальфдана страшна, но такова Божья кара. Я уже говорил тебе конунг, и всем остальным прихожанам, что не будет спасенья тем, кто спасенье лицемерно отринул! Когда ты был в Рогаланде на тинге, Хальфдан согласился принять из рук твоих учение господне. Да только стоило тебе покинуть эту местность, как в усадьбу свою свёз он идолов древних, и жертвы им среди дня приносил ежечасно. Скрыться можно от многих, но не от Бога – и, как видишь, в священную ночь его жизнь оборвалась.

— Откуда тебе это известно? – голос Олафа, прозвучал подобно львиному рыку.

— Мне рассказали его рабы из земель франков.

Испуганный ропот пронёсся среди собравшихся. Вид поражённого божьим гневом Хальфдана, чьё тело так и осталось лежать полуприкрытым на застольной скамье, являл всю неотвратимую мощь христианского бога. Некоторые огласили себя крестным знаменем, многие провели пальцами по молотам, висящим на запястьях. Олаф нахмурился:

— Гости из Рогаланда, знали ли вы, что Хальфдан, которого здесь принимал я как брата, от веры святой лицемерно укрылся среди истуканов?

Богатый бонд из Рогаланда Торгрим Синий Плащ выступил вперёд и ответил Олафу:

— Мой конунг много у нас о Хальфдане говорят вещей разных. Ведь и об отце его Эймунде разные слухи ходили. Что был он колдун и ночами лунной освещёнными, в облике рыси бродил, да добычу искал, жаждя крови. Хальфдан же несколько раз ездил к старому капищу и возил на телеге оттуда брёвна и камни. Мне это известно со слов моих верных работников, и нету мне повода словам их не верить.

— Торгрим, почему же ты раньше не раскрыл мне двуличности Хальфдана? И спокойно смотрел, как я принимаю в гостях вероотступника?

— Мой конунг, ты знаешь, что Хальфдан сын Эймунда, недавно отца хоронил и земли наследовал. Да только те земли отцом его были обманом получены, украдены были, хоть предкам моим прилежали. Хотел я предстать перед сердцем твоим после праздника, и тяжбу начать, чтобы земли свои возвратить твоей мудростью. И если б сказал я тебе перед этим, что Хальфдан предатель веры Иисусовой, ты бы подумал, что я его опорочить желаю.

— В словах твоих мудрость льётся рекою – не стал бы я верить наветам участника тяжбы. И отказал бы тебе, сердцем склонившись к злому язычнику. Чудо, что я не совершил этой досадной ошибки!

— Чудо Господне сразило лживого Хальфдана! От кары небесной не скрыться отринувшим Бога, ни на пиру, ни в самых далёких землях Норвегии – епископ Сигурд подхватил и развил благочестивую мысль конунга.

Олаф стал ещё мрачнее:

— Нету сомнений, что Хальфдан заслуживал кары, но мысль одна не даёт мне покоя. Хальфдан змеёю проник ко мне в окруженье, славой своей заслужил право сидеть рядом со мною. Мы есть с ним должны были блюда одни на застолье. И вдруг его смерть должна была стать моей смертью? Много нечестных людей мне гибель пророчит, но мало кто из врагов на открытую встречу решится. Счастье, что на пиру не успел я едой насладиться, иначе лежать бы мне здесь рядом с Хальфданом подлым.

Ингвар всё это время пристально изучавший стол обратился к Олафу:

— Дай мне проверить блюда, что ел юный Хальфдан. Я постараюсь в еде отыскать следы яда. Если найду, то слуг опрошу, что имели доступ на кухню и в залу. Если виновный в Тронхейме – он не уйдёт от ответа!

Олаф усмехнулся и сказал:

— Уверен, что от твоей мудрости, орошённой крепким мёдом, не утаится яд ни в еде, ни в сердцах человеческих. И пусть помогает тебе Эйвар, вызвавшийся тебя сюда привезти….

Олаф сделал резкий шаг к столу:

— Но, чтобы я вновь мог тебе верить, докажи мне, что ты не причастен! Мы с Хальфданом брали мясо из одного блюда, но я не успел это мясо отведать, увлёкшись речами. Попробуй его – вот тарелка моя рядом с местом, где юный красавец теперь лежит бездыханный.

Все взгляды обратились к Ингвару. Мурашки побежали по коже, руки сковала дрожь. Он знает каждый ингредиент мяса и не один из них не опасен. Но Хальфдан явно сражён не мечом и не громом, а значит кто-то, может из слуг или из гостей, положил ему в еду или питье какой-то невероятно сильный яд. Был бы он на кухне он бы достал безоар, что привёз из дворца конунга Вольдемара. Здесь же ничто не поможет ему, если мясо отравлено.

— Колеблешься? – Голос конунга резал как клинок. – Ингвар, я был уверен, что повара не нужно просить дважды пробовать свою еду.

Ингвар решительно взял кусок мяса из конунговой тарелки и съел…

II

глава вторая, в которой Винни Пух и Пятачок наконец принимаются за расследование

Очаг приветливо потрескивал на кухне. На большом столе были разложены все составляющие последней трапезы Хальфдана. Большой кусок запечённой свинины отравлен точно не был – это Ингвару уже пришлось выяснить по воле конунга Олафа. В глиняной миске была зерновая каша с козлятиной, тушенной в травах. На большом блюде – маринованные сливы. Так же хлеб, соль, сыр. Отдельно стоял кубок, из которого Хальфдан пил пиво и сосуд, из которого он его наливал. В каком же из этих блюд спрятана смерть?

Пока повар думал, Эйвар Кабанья Шкура с интересом рассматривал ковши, вертела, изогнутые вилки и прочие поварские инструменты. Прошедшие с их возвращения из зала 10 минут – определённо самое большое время, которое он когда-либо проводил на кухне! Наконец он прервал молчание:

— Ты сейчас размышляешь, есть ли твоя вина в том, что жизнь Хальфдана оборвалась?

— Кухня – это мои владения! Если яд подложили здесь, значит я виновен в том, что позволил этому случиться.

— Почему яд? Ты не думаешь, что просто какой-то продукт испортился? – Поймав на себе взгляд Ингвара, он поспешил добавить. – Я не хочу обидеть твой поварской талант, но при приготовлении такого большого количества блюд можно не доглядеть за слугами и пропустить некачественный ингредиент?

— Эйвар, я слышал, что ты дважды ходил воевать в Англию…

— Было дело, первый раз ещё до того, как Олаф стал конунгом, а второй раз в прошлом году. А почему ты спрашиваешь?

— Если ходил, то знаешь, как часто в походах случаются проблемы с пищей. – Ингвар смотрел на остатки трапезы Хальфдана, но мыслями был где-то далеко. – Как войны врываются в дома, жаждя не золота, но свежего хлеба. Как ноет нутро от того, что в еде порча попалась. И как кто-то из воинов, что жаждал добычи и славы, скрюченный воет на палубе, ухватившись за живот.

— Мне это знакомо – той зимой я был в Нортумбрии с дружиной Харальда Злого. Когда наши припасы подошли к концу мы вошли в небольшую деревню и забрали весь хлеб, который нашли. Мы хотели забрать лишь половину, но жители стали молить нас не делать этого. Они сказали, что с половиной запасов хлеба им всё равно не дожить до наступления весны. Многие из наших понимали, что англичане говорят правду, но голод всё сильней сдавливал наши желудки, а вокруг были только заснеженные леса. Мы не пошли им на уступки, и они отчаянно бросились на нас с оружием – пришлось забрать из деревни всё.

— В походах случается и не такое. И мы оба знаем, что ни одна из хворей, возникающая из-за порченной еды, не похожа на то, что случилось на пиру у конунга Олафа. Ни одна из них не убивает человека так быстро. Здесь определённо подмешан сильный ЯД.

Эйвар прошёлся вокруг очага:

— А в кару Господню ты не веришь? Я был на пиру, когда всё случилось. Место моё вдалеке от конунга, но даже я видел, как Хальфдан вскочил, стал размахивать руками, зарычал и рухнул на пол. Это действительно было похоже на воздаяние свыше, как и сказал епископ Сигурд.

— Я думаю, что если Бог христиан решил бы в этот вечер покарать всех язычников, то погибло бы гораздо больше гостей конунга. Среди них есть люди, которые крестились четвёртый раз подряд. Я уверен, что виновник смерти Хальфдана не на небесах, а здесь в Тронхейме. И чтобы понять, кто это мог быть, надо попробовать узнать, какое из этих блюд отравлено!

Эйвар воскликнул:

— Ты ведь не собрался все их пробовать? Один раз судьба уберегла тебя, когда Олаф заставил тебя откусить мясо из тарелки покойного, но не думаю, что удача тебе ещё раз улыбнётся.

— Пробовать я ничего не собираюсь, но может оказаться, что этого и не нужно.

Ингвар встал и подошёл к полкам с пряностями.

— Из этих блюд легче всего спрятать яд в каше с козлятиной. Пряный вкус позволит скрыть горечь любого яда, а в соус из множества трав легко добавить что-то смертельное. Соус этот готовил я сам, но, когда я довёл дело до конца, я оставил следить за ним раба Гудреда, моего подмастерья. Нужно его расспросить, может он видел что-то подозрительное.

— А может статься, что мы сразу и найдём виновного.

— Гудред совершенно не умеет врать – если он виновен в произошедшем мы узнаем это в первые же минуты разговора.

Гудреда на кухне не было, он был снаружи и с каждым ударом его большого топора полено разлеталось на две-три аккуратных чурки.Увидев Ингвара с Эйваром, он отложил топор:

— Ингвар, я так рад, что ты вернулся в добром здравии. Когда я услышал, что пир оборвался и конунг послал за тобой людей – я не знал, что и думать. Испугался очень. Вот дрова колю, чтобы мысли тревожные унять. Что там произошло расскажешь?

— Расскажу, да только сначала скажи мне, что было на кухне, когда я прилёг отдохнуть и оставил тебя следить за козлятиной

— Так, то и было, что я следил! И за мясом на вертелах и за козлятиной в котле. – Гудред задумался, почесал ухо и продолжил: – Много раз подходил с той большой плоской ложкой, которой ты мне наказывал перемешивать. Воды подливал, чтобы мясо к котлу не пригорало

— А кто заходил на кухню?

— Скаллагрим, домашний слуга конунга.Мы с ним резали сыры, да прочую снедь и несли к большому чертогу. Ещё святой отец приходил, узнавал, как мы тут справляемся. Я хотел тебя разбудить, но он сказал, что нет нужды прерывать твой отдых после тяжёлой работы. Благословил ещё раз пищу и ушёл.

Эйвар удивлённо махнул рукой:

— Святой отец – это Сигурд?? Вот уж никогда бы не подумал Ингвар, что у тебя на кухне можно встретить епископа.

— Последние дни он сюда часто захаживал. Говорил, что приготовление пищи перед святым праздником требует особых христианских обрядов. Что к готовке можно приступать только с чистой душой и после прочтения специальных молитв.

— Ой, святой отец даже огонь освещал, чтобы очистить его от воли языческих духов. – Гудред радостно поддержал разговор. – Помню пришёл на кухню и приказал мне развести огонь пожарче. Как я справился, он встал перед очагами, да как начнёт махать руками, выкрикивая очень грозные слова на языке франков. В левой руке у него крест золотой, а правую он то на грудь с ладанкой положит, то мне знак подаст, чтобы «Аминь» произнёс.

— Меня он к этой службе так и не уговорил присоединиться. Я занялся нарезкой трав для рыбной похлёбки. Готов поклясться, Гудред ни разу не сказал «Аминь» вовремя.

Эйвар до этого сдерживающий смех громко рассмеялся:

— Вот слушаю, как вы тут епископа развлекали и диву даюсь. На кухне и так работы невпроворот, а вас ещё и в монахи постричь пытаются.

— Вообще Сигурда можно понять. Это первое большое празднование Рождества при дворе конунга Олафа. Должны были приехать знатные бонды со всех концов страны, в том числе тех, что лишь несколько месяцев назад приняли крещение. Епископ очень озаботился и самим проведением пира, и последующей службой. И для него большой удар, что на пиру случилась трагедия с Хальфданом.

— Да-да, Святой отец очень хотел, чтобы всё было по-настоящему празднично. Приказал украсить залу венками из ветвей деревьев. Дед мне рассказывал, что делали на зимних праздниках в старые времена. Ещё святой отец приказал своим слугам принести нам целый бочонок маринованных слив.

— А что Ингвар, в твоих кладовых нет маринованных слив? У нас же много сливовых деревьев.

— Сигурдовы сливы отличаются от тех, которые мы обычно едим. Это плоды с деревьев, из его церковного сада. Саженцы он привёз с собой из страны кейсера Отто. Он говорил, что они невероятно сладкие и, просил поберечь их до рождественского пира и подать только для конунга и сидящих рядом с ним гостей.

Последние слова Ингвар договаривал очень медленно, и, поймав на себе взгляд Эйвара, он понял, что им обоим в голову пришла одна и та же мысль.

— Ты их так и не попробовал?

— Нет! – Повар провёл рукой по волосам. – Колдовство какое-то, я всегда проверяю продукты, которые собираюсь подать на стол.

Воцарилось тревожное молчание. Ингвар пытался в мыслях сопоставить образ гордого и благочестивого епископа Сигурда с образом жестокого убийцы с душой чёрной, как Хель. Он представлял как Сигурд спокойно сидит за одним столом с конунгом. Как хладнокровно выжидает момент, когда Олаф и близкие к нему люди отведают отравленных слив. Как по лицу священника проскальзывает притворная гримаса ужаса, в тот момент, когда Хальфдан вскакивает в смертельной агонии. И этого человека он пускал на свою кухню?

Погруженный в тяжёлые мысли он перевёл взгляд на Гудреда – щеки парня были красны, как осенние яблоки.

— Ты что, ел эти сливы? – взревел он, бросившись на Гудреда

— Прости, я съел всего одну, когда мы с Скаллагримом раскладывали их на блюдо.

— И как они тебе? Сладкие?

— Очень! Я таких вкусных слив в жизни не ел. Вообще не сравнить с теми, что у нас здесь едят. Прости пожалуйста.

— Хватит с тебя извинений! Думаю, Ингвар тебя уже простил за этот проступок. – Эйвар с облегчением похлопал Гудреда по плечу. – И, кажется мне, что по случаю праздника повар тебе разрешит съесть ещё парочку этих сладчайших слив.

— Да ты мне словно с шеи камень сбросил. Пойдём, угощу тебя сливами, а ты мне пока расскажи, как отнёс ты на стол блюдо с козлятиной в травах. Мы, если помнишь, с неё разговор начинали.

— А что там рассказывать? Я кашу с козлятиной из котла разложил на большие блюда и отдал Скаллагриму. Он сам их отнести вызвался. А дальше пошёл дорезать сыр и хлеб с прочей снедью. И их тоже в обеденный зал относил Скаллагрим.

— Видно надо нам с Эйваром дойти до Скаллагрима. Больно много сегодня тебе помогал он.

Пока Гудред рассказывал о том, как резал снедь, которую старый слуга конунга относил в чертог, все трое оказались у кухонного стола. Там всё ещё лежали блюда последней трапезы Хальфдана. Гудред ещё раз вопросительно посмотрел на Ингвара и, получив одобрительный кивок, радостно схватил большую сливу и смачно откусил. Судя по счастливой улыбке, расцветшей на его губах, это была действительно очень вкусная слива.

III

глава третья, в которой Винни Пух и Пятачок встречаются с Питоном Каа

Дождавшись того, что, обрадованный угощением с королевского стола, Гудред ушёл дальше колоть дрова, Эйвар произнёс:

— Ты думаешь, Скаллагрим мог подсыпать яд в еду? Ты хорошо его знаешь?

— Он скрытный человек, и ожидать от него можно чего угодно. Но в одном я уверен – он очень предан Олафу. И невозможно представить, чтобы он подстроил убийство без прямого приказа конунга.

— Получается, подозревая слугу, мы тут же обвиняем и его хозяина. Того, чей гнев погубил многих. Не нравится мне такой ход событий.

— Мне тоже, но, если мы остановимся, так и не узнав ничего о гибели Хальфдана, мы всё равно вызовем гнев конунга. К тому же пока у нас нет доказательств, уличающих Олафа.

— Олаф щедр к друзьям и очень жесток по отношению к врагам. – Эйвар помедлил, будто не решаясь задать вопрос. – Ты знаешь, как он казнил Рауда Могучего?

— Меня в том походе не было, но все это знают! Олаф приказал привязать богохульника к бревну, вставил ему в рот трубку и запустил ему в горло живую змею. Сзади трубки держали факел, чтобы змея могла ползти только вперед, прямо в Рауда.

— Я никогда не видел такой жестокости. Я не присутствовал при казни, но в тот же день смог посмотреть на тело Рауда. Когда он умер змея выбралась наружу, прогрызя ему бок.

— Ужас! Таких подробностей я не слышал.

Несколько минут они сидели молча. Потом Эйвар заговорил:

— Не думаю, что надо подозревать конунга. Если бы Олаф хотел убить Хальфдана, он бы не стал опускаться до отравления.

— Как посмотреть. Рауд на всю округу раструбил, что не будет принимать христианство. Похвалялся своим колдовским могуществом. Олаф имел полное право казнить его, даже с такой жестокостью. То же, что Хальфдан лицемерный язычник, стало известно только после трагедии. Казнь его могла повлечь для конунга дурную славу. Да и чем юный бонд из Рогаланда мог вызвать ненависть конунга?

— Сразу видно Ингвар, что далеко не все слухи долетают до твоей кухни. Здесь таится не ненависть, а зависть. За те две недели, что Хальфдан провёл в Тронхейме, я всё время слышал, как многие восхищаются им и сравнивают его с Олафом. Воинов пленяла его боевая удаль. У него был столь же высокий рост и столь же золотистые волосы. И глаза не менее голубые, но из-за молодости ещё более пронзительные. Олаф не мог не замечать этих сравнений.

— Что ж, для лучезарного правителя это действительно достойный повод убить. Но наличие повода ещё не доказывает вину.Пойдём же скорей расспросим обо всём Скаллагрима. И будем держаться с ним так, будто нет у нас подозрений.

Скаллагрима найти оказалось не сложно. В небольшом помещении около покоев конунга он маленькой щёткой чистил плащ Олафа к утренней службе. Увидев Ингвара и Эйвара, он удобно откинулся на скамье и растягивая слова произнёс:

— Привет тебе, Медовый Скальд, и тебе храбрый воин, прозванный Кабаньей Шкурой.

— И тебе привет Лысый Грим, верный спутник Золотоголового конунга.

Скаллагрим улыбнулся, показав клыки:

— Скажи же мне, Ингвар, ты уже обнаружил кто именно вбросил отраву в козлятину в травах?

Эта фраза оглушила Ингвара, будто мощнейший удар волны в борт корабля. На долю секунды он растерял все слова, упёршись взглядом в ухмылку Скаллагрима. стараясь вернуть голосу спокойствие, он произнёс:

— Мы ещё не нашли в каком блюде скрыта отрава. И с чего ты решил, что яд именно в каше с козлятиной?

— Мудрость таится не только в мёде поэзии. И я хоть не скальд, но умею в тайны вещей погружаться. Вряд ли из блюд, что были перед убитым есть место для яда удобнее, чем козлятина в травах.

Эйвар не выдержал:

— Удобное место верней всего знает сам отравитель! Ни ты ли виновник того, что в козлятине ещё один тайный ингредиент объявился?

— Твой друг задаёт мне тот же вопрос, что конунг в обеденном зале задавал тебе Ингвар. – Скаллагрим смотрел на повара немигающими глазами, его взгляд было очень трудно выдержать. – В другом случае я бы счёл это оскорблением, но сейчас я вас прощу. И всё же, прошу, впредь перед тем, как задавать мне вопросы, помнить о том, что каждое слово имеет свою цену. Здесь или уже в загробном мире. Я обращаюсь к твоей мудрости, Ингвар.

— Мы не хотели тебя оскорбить. – Повар бросил на друга настороженный взгляд. – Эйвар, позволь, пока что я буду задавать вопросы.

Воин скрестил руки на груди, но промолчал. Скаллагрим вытянулся вверх.

— Отлично, давай продолжим. Ты, как я думаю, уже разузнал всё, что происходило с блюдом до того, как оно попало в мои руки, и сейчас тебе проще всего предположить, что я и есть конечная цель твоих поисков отравителя.

— Я буду очень рад, если ты мне подскажешь, кто мог подложить яд в мясо после того, как оно попало в обеденную залу.

— Я охотно тебе расскажу всё, что видел, и надеюсь, что мой рассказ тебе поможет найти ответы. Только сразу предупрежу – твоих вопросов не станет меньше, и, думаю, ты осознаешь, что многие твои предположения ложны!

— Почему же ты так в этом уверен?

— Я был здесь всё время пира, рядом с конунгом и Хальфданом и другими. И я совершенно уверен, что Хальфдан не ел козлятину с травами.

— Быть не может, блюдо стояло прямо перед ним.

— Да стояло, но его пир не продлился долго. Он многое ел, но не успел отведать козлятину в травах. В словах своих я уверен.

— Расскажи же нам, тогда как всё происходило на пиру. Эйвар был далеко от конунга и практически ничего не видел. Ты не против, если мы присядем?

Эйвар хотел было придвинуть скамью из дальнего угла, но Скаллагрим знаком остановил его:

— Садитесь ближе, я расскажу всё, что видел. Когда я вынес последний поднос со снедью пир ещё не начался. Гостей было уже не мало, но никто не садился, ожидая появления Олафа. К столу подходили только затем, чтобы налить себе выпить. В стороне стоял Хальфдан и бранился с Торгримом.

— О чем они ругались?

— Хальфдан смеялся над Торгримом, что тому не удастся выиграть тяжбу о земле.

— А что там за тяжба?

Скаллагрим слегка покачивался, его то пристально изучал Ингвара, то затуманивался, погружаясь в прошлое.

— Этого я толком не знаю, так как дело ещё не дошло до конунга. Но их разговор я запомнил достаточно точно. Хальфдан сказал:

— Зря ты сюда приехал. Неужели ты думаешь, что тебе удастся выиграть тяжбу против меня?

Торгрим ответил:

— Эти земли мои по праву, и, если я не мог отобрать их обратно у твоего отца, поверь мне, я отберу их у тебя!

— Ты наивно думаешь, что конунг встанет на твою сторону в нашем споре?

— На моей стороне правда и законы предков!

— Тебе ли не знать, что мы живём в такое время, когда законы предков заменяются волей конунга и его христианского бога. И эта воля на моей стороне. Олаф меня принимает как младшего брата. Не веришь – гляди, место моё на пиру подле конунга. Думаешь, в тяжбе твоей у тебя будут шансы?

— Я уверен, что в нашем мире всегда есть способ добиться справедливости. Если не у конунга, то хоть у самой судьбы.

Закончив пересказ разговора Скалагрим некоторое время молчал. Его взгляд снова становился ясным. Эйвар спросил:

— И многие слышали этот разговор?

— Думаю да, Хальфдан не стремился скрывать конунгово расположение к нему.

— А что было дальше? Пир начался?

— Вскоре. Но сразу после этого разговора Торгрим в гневе пошёл именно к тому столу, где будут сидеть Олаф и Хальфдан и, взяв сосуд со стола, неспеша наливал себе в кубок. Он был ко мне спиной, и я не могу сказать, что делали его руки. Когда я обошёл зал, он уже выпивал вдалеке от скамей. Через несколько минут явился Олаф и начался пир.

Ингвар слегка присвистнул:

— Ты заподозрил Торгрима и потому весь пир следил за тем, что ел Хальфдан?

Клыки Скаллагрима снова показались в улыбке:

— Я вижу, ты уважаешь мои таланты.
Я – глаза и уши конунга, и потому стараюсь максимально тщательно следить за всем, что происходит в его окружении. Хальфдан ел многое, но не козлятину в травах. Торгрим, хмуря брови, сидел и пил в отдалении. За речами, что здесь говорились, он не следил, и сам ни к кому с речами не обращался.

Эйвар поспешил добавить:

— Он сидел недалеко от меня. Я ещё не знал кто он, но обратил внимание, что он мрачен как зимние тучи.

Ингвар нервно провёл рукой по волосам:

— Если б только я не проспал, поддавшись медовому грузу… Я люблю наблюдать на пиру, как хмель правду в сердцах открывает. Что ещё успело произойти во время застолья?

Глаза Скаллагрима снова покрылись туманом:

— Вначале Епископ Сигурд, произнёс длинную торжественную речь по случаю церковного праздника. Он говорил:

— Гости Конунга Олафа. Год, который мы с вами прожили в мире и здравии был 999 год от рождения Иисусова. И следующий год, что сейчас начинается, станет годом Страшного Суда. Много несчастий принесёт этот год за собой, многие люди погибнут в огне или в пучинах вод. Тем, кто открыл своё сердце истинной вере боятся нечего, тем же, кто лицемерно отринул учение господне, уготована страшная кара…

Эйвар перебил выкриком:

— Я помню эту речь. Ни я, ни те, кто были рядом не задумались тогда всерьёз о страшной каре. Кто же мог предположить, что скоро случится трагедия.

— Как видишь, я это предполагал. А потому не упустил то, что было дальше. – В словах слуги конунга извивалось недовольство. – Когда епископ закончил, Олаф взял слово:

— Я рад, что по случаю большого праздника в чертоге моем собралось столько славных мужей. В этом году вся Норвегия наконец объединилась конунговой властью и христианской верой. И не только Норвегия, но и далёкие заморские земли. Я рад принимать здесь Ульва с Оркнейских островов и Лейфа Эриксона из Гренландии. Летом я замышляю большие походы и многие из тех, кто здесь есть, будут усыпаны славой и золотом. Пейте!

Закончив речь конунга Скаллагрим, опять надолго замолчал. Выждав некоторое время, Ингвар спросил:

— И долго дальше продолжался пир?

— Не долго. Многие едва успели допить первые кубки. Вдруг Хальфдан вскочил и развёл руки в стороны. Начал рычать и пальцами за щёки схватился. Кожа его цвет на глазах поменяла, и он упал бездыханный. Все тут же вскочили, стали кричать. Олаф грозно велел притащить тебя в залу. И Эйвар был первым из тех, кто это вызвался сделать.

— В тот момент я, был до безумия напуган тем, что пища на застолье может быть отравлена. Как и все вокруг. Против тебя я ничего не имел.

— Не будем об этом. Нам сейчас гораздо важнее найти убийцу, чем препираться о том, кто и как повёл себя в критический момент. Спасибо тебе Скаллагрим, от твоего взгляда действительно не утаится ничего, что происходит при дворе конунга.

— Я мог бы и сам обвинить Торгрима перед Олафом, но мне нужно знать какою именно пищей был Хальфдан отравлен. Надеюсь, твоё поварское искусство поможет тебе разобраться.

IV

глава четвертая, в которой Винни Пух и Пятачок находят неправильный мёд

С момента гибели Хальфдана прошло уже несколько часов. В Тронхейме большая часть людей уже отошла ко сну, ведь завтрашний день начинался с праздничной утренней службы. На кухне всё так же пылали очаги, освещая остатки последней трапезы Хальфдана. Пища уже порядком заветрилась, хлеб зачерствел, пиво покрылось холодной плёнкой. Ночь без сна так и не приблизила Эйвара и Ингвара к разгадке того, какое из этих блюд оказалось испорчено ядом.

Крутя в руках нож Эйвар произнёс:

— Эх, если бы мы с тобой были вероломными и злыми людьми… Тогда бы без труда нашли ответ, на вопрос, что нас с тобой мучит.

— Ты предлагаешь скормить и оставшуюся еду Гудреду?

— Нет, я б отнёс эти яства в какой-нибудь бедный хутор. Из тех, где даже на праздник стол без пищи пустует. Я для них был бы царственный гость, что едой из дворца угощает. И угостил бы, но каждому дал лишь одно какое-то блюдо. А потом бы я ждал, словно лис у ограды курятни…

— Подожди, да ведь это очень мудрая мысль

— Ужасная! Я убивал людей, но травить никого не собираюсь

— Нет…Мы возьмём куриц – пусть клюют, что осталось от пира. Я думаю, что гибель пары куриц незначительная цена для раскрытия убийства.

Вскоре из большого курятника на кухню были принесены несколько куриц. Птицы, разбуженные среди ночи, возбуждённо кудахтали и вырывались из рук. Оказавшись на полу, они начали было разбегаться, но быстро оказались привязаны за ноги к ножкам большого стола. Теперь можно было начать проверку блюд. Сначала Ингвар бросил сидящим под столом курицам кусочки чёрствого хлеба. Птицы быстро его склевали. Желая засечь время Ингвар, прочёл про себя строки из легендарного диалога ворона и Валькирии. Во время готовки он часто отмерял время необходимое для приготовления блюд поэзией разной длины. Время шло, но с птицами не произошло никаких изменений, ни считая того, что их недовольное кудахтанье после угощения стало гораздо более мирным. Дальше птицам покрошили куски сыра. И опять никаких изменений.

— Теперь самое время дать им склевать кашу с козлятиной.

— Я думал Ингвар, что ты доверяешь словам Скаллагрима!

— Доверять – доверяю, но проверить лишним не будет.

Козлятина с гарниром была склёвана так же быстро и с тем же результатом. Птицы безмятежно ходили под столом, доедая отдельные зёрнышки каши.

Эйвар ходил вокруг и разводил руками:

— Ну что? Получается осталось пиво. Мог ведь Торгрим и туда что-то добавить.

Пиво, налитое в тарелку, курицы пить, наотрез отказались. Но стоило бросить им вымоченный в напитке хлеб, как он был с жадностью съеден, а Ингвар начал читать про себя ещё один длинный лирический цикл. Курицы отказывались умирать. Наоборот, довольные угощением они весело наворачивали круги, покачиваясь от опьянения.

Ингвар ловил на себе печальный взгляд Эйвара. Они попробовали скормить птицам все блюда, лежавшие на столе перед Хальфданом, и не получили никакого результата. Может яд убивший Хальфдана вообще не действует на птиц? Или, может яд этот был съеден им ещё до застолья?Или все их размышления пусты и смерть бонда из Рогаланда действительно кара Господняя? Нет! Разгадка должна быть где-то на столе. Его взгляд упал на маленькую керамическую мисочку для соли. Быстро макнув в неё кусок хлеба, он бросил его под стол. И он и Эйвар затаили дыхание. Спустя несколько мгновений кухню наполнило истошное кудахтанье. Птицы бились в конвульсиях, пытались спрятать голову под крылья. Одна курица с размаху врезалась в ножку стола. Ещё через несколько мгновений всё затихло. Значит Торгрим подбросил яд в соль. Затянувшееся молчание прервал Эйвар:

— Ты когда-нибудь слышал о яде, который добавляют в соль? Я с ядами, к счастью, не сталкивался, но думал, что все они делаются из каких-нибудь трав.

— Я о таком не слышал, но думаю, что к соли добавили какие-нибудь перемолотые ядовитые семена. В Рогаланде много островов, может Торгрим и нашёл там какое-то редкое растение.

Эйвар светился от радости:

— Я до последнего не верил, что нам удастся найти убийцу. – Вдруг его лицо помрачнело. – Но как нам это доказать? Торгрим ведь будет всё отрицать. А за нас только слова Скаллагрима, который видел, как Торгрим подходил к столу. Но ни слова про соль. Поверит ли на Олаф?А если даже поверит и казнит виновного… Торгрим же всё равно останется невинной жертвой, что искал у конунга защиты в тяжбе, а нашёл гибель.

— Друг мой, ты задаёшь очень правильные вопросы. Но у меня, кажется, появился план, как заставить его признаться! Нам тут придётся хорошенько потрудиться ночью, но уверен оно того будет стоить.

V

глава пятая, в которой Винни Пух и Пятачок дарят подарок по случаю дня рождения

С первыми лучами солнца церковь Тронхейма открыла свои двери для прихожан. В большом деревянном здании, являющемся одновременно домом епископа Сигурда, уже два года как проходили службы. Однако несмотря на то, что все взрослые жители Тронхейма были крещены, лишь немногие из них часто посещали церковь и принимали участие в обрядах. Сегодня же по случаю празднования Рождества Христова в церковь набилось небывалое количество народа.Сам Олаф явился на утреннюю службу очень рано, и его дружинники и многочисленные гости старались не опоздать, чтобы не навлечь гнев конунга. В ожидании начала службы все, в том числе те, кого не было на вчерашнем трагически окончившимся пиру, обсуждали случившееся с Хальфданом из Рогаланда. Торгрим Синий Плащ был весел. Из вчерашнего разговора с Олафом он сделал вывод, что конунг будет не против того, чтобы земли, узурпированные Хальфданом, вернулись в его владение. Он, не стесняясь радовался гибели своего давнего врага. Обсуждал с друзьями как именно он планирует использовать доставшуюся ему землю. Не далеко от него располагался Эйвар Кабанья Шкура, стоя таким образом, чтобы всё время держать в поле зрения Торгрима.

Сигурд поднялся на кафедру, и служба началась. Епископ говорил о том, как повезло жителям Норвегии, что наконец и до них дошёл свет истиной христианской веры. Предрекал, что недалёк час страшного суда и, что лишь праведники спасутся. Несколько раз в своей речи обращался он к каре постигшей Хальфдана, разжигая в сердцах собравшихся, всё больший религиозный трепет. Всё это время Эйвар неотрывно следил за Торгримом.

Обращение к пастве епископ прерывал вдохновлённым чтением молитв.Торжественно положив руку на серебряную ладанку на расшитой золотистыми узорами груди, он зычным голосом произносил «Аминь», и голоса храбрых воинов и знатных гостей конунга Олафа подхватывали этот священный возглас, отражавшийся от стен церкви.

Когда служба подошла к концу Сигурд стал благословлять прихожан. Те, кто уже получил благословление не спешили расходиться, ведь уйти раньше конунга было непростительной дерзостью. Сам Олаф о чём-то увлечённо беседовал со Скаллагримом.

В этот момент в церковном нефе появился Ингвар, Медовый Скальд с большим блюдом, на котором располагался огромный каравай и небольшая керамическая солонка.

Ингвар громким голосом объявил:

— Добрые христиане! Жители Норвегии и гости из далёких краёв. Для многих из вас, я уверен, это первый раз, когда вам повезло отпраздновать в церкви светлый праздник Рождества Христова. Я же уже имел удовольствие встречать этот праздник в тех странах, где учение Христа процветает дольше, чем в Норвегии. И в славном городе Конунга Вольдемара после святой службы меня и других посетителей церкви угощали большим караваем и солью. Этой ночью не спал я, готовя для вас подобное угощенье.

Олаф улыбнулся и приветливо подозвал к себе Ингвара:

— Я рад Ингвар, что ты вспомнил этот прекрасный обычай. За утро мы все благодатью уже наполнили душу. Теперь самое время подумать и о животе нашем. Но не мне должна достаться честь первым вкусить праздничную пищу. Здесь в церкви власть земная ничто перед властью небесной. И я уступаю. Пусть первым отломит этот хлеб епископ Сигурд и освятит его крестным знаменем. Отнеси же ему каравай, пусть макнёт его в соль он. А затем уже я и войны мои угощеньем твоим насладятся.

Ингвар неспешно двинулся по церковному нефу. Проходя мимо Торгрима, он специально развернул поднос таким образом, чтобы тот точно увидел какая именно солонка стоит на подносе. Пусть он осознает, что его злодеяние раскрыто и стоит ему каким-либо движением выдать себя – Эйвар тут же на него наброситься. На лице у Торгрима не дёрнулся ни один мускул, но у повара на этот случай был отличный запасной план.

Ингвар приблизился к Сигурду, гордо стоящему возле кафедры. Увидев содержимое подноса, епископ резко отшатнулся. Его лицо исказилось в дикой смеси отвращения и страха. Дрожащим от возмущения голосом он прокричал:

— Я отказываюсь это есть!

Ингвар от неожиданности чуть не уронил блюдо с угощением. Не до конца осознав, что происходит он неуверенно произнёс:

— Святой отец, это рождественский обычай….

— Я не дам себя отравить! Никого не дам! Мой конунг! Повар подал на блюде ту же солонку, из которой брал соль Хальфдан, перед своей жестокой смертью. Ингвар-Душегуб пришёл на святой праздник за новыми жертвами.

Раздались взволнованные возгласы. Скаллагрим что-то быстро нашёптывал на ухо конунгу. Эйвар выдвинулся вперёд, оказавшись между Ингваром и остальными прихожанами, многие из которых с недвусмысленным видом положили руки на рукояти оружия.

Медовый Скальд расхохотался. Его раскатистый задорный смех разнёсся по всему чертогу церкви. Затем он сказал речь:

— Честно скажу тебе удалось провести меня Сигурд. Не для тебя расставлял я сегодня капкан, и не ожидал, что мне столь крупный зверь попадётся. Никто кроме убийцы не знал, что смерть Хальфдана пряталась в этой солонке. Мы с Эйваром только среди ночи узнали об этом, скормив птицам по очереди все части его последней трапезы.

— Я на пиру сидел за одним столом с Хальфданом, и видел, что он успел съесть только кашу с козлятиной, обильно её этой солью посыпав. Тут он и умер.

— И в этом ты врёшь. Скаллагрим видел всё, что творилось на пире. От взгляда его не утаишь ни слова, ни дела. Он мне сказал, что Хальфдан успел отведать все блюда, кроме той самой козлятины в травах, которую мы и считали вместилищем яда.

— Слово моё против слов слуги и любителя мёда? Я видел точно, что на пиру ел юный Хальфдан.И пища его стала причиною смерти.

— А если ты видел, то, для чего утаил это знание? Нам не пришлось бы ночь тратить на поиски яда. Быстро же ты свои же слова забываешь. Ты на пиру столько раз объявлял гибель Хальфдана карой небесной, что утром сегодня впервые столь многие пришли поклонится вере Иисусовой. И с кафедры вместо воззваний о празднике светлом ты обещал одно лишь наказанье отступникам веры. Злому язычнику злая положена гибель. Твои же слова?!

Тут раздался голос конунга:

— Довольно этой неумелой лжи. Сознайся Сигурд и, может, жизнь твоя закончится изгнаньем. Иначе тебя сейчас же заставят принять тот яд, что убил вероотступника Хальфдана.

Епископ Сигурд, ещё час назад наслаждавшийся рождественской службой, стоял в замешательстве, сжимая в руках ту самую ладанку.

Эпилог

в котором Винни Пух и Пятачок давно умерли

Свет многочисленных осветительных приборов заливает просторный выставочный зал музея естественной истории и археологии в Тронхейме. Выставка, открывшаяся весной 24 года посвящена новым находкам предметов эпохи викингов, найденных в окрестностях города. Нам повезло – сегодня экскурсию проводит Джеймс Баррет[1], профессор средневековой и экологической археологии. Он увлечённо рассказывает о каждом из выставленных экспонатов.

— В этой витрине представлена по-настоящему удивительная вещь. Как видите, это довольно большой фрагмент оранжевой ткани с золотистым узором. Наверное, не каждый сразу оценит уникальность этой находки. Это ведь шёлк. И это ведь, на минуточку, наш с вами любимый десятый век. Ткань найдена в женском погребении, и, хотя сохранилась лишь небольшая часть, мы уже можем проассоциировать этот кусок с легендарным шёлковым китайским платьем, описанным нашими российскими коллегами из Гнёздово[2]. В нашем случае форму изделия восстановить не удалось, но только представьте как по улице Тронхейма идёт знатная дама в модном шёлковом платье столь яркого цвета. Жизнь оказывается интересней любой сказки, не правда ли?

Экскурсионная группа в след за Джеймсом подходит к следующей витрине:

— А здесь, право дело, не менее удивительная находка. Этот глиняный сосуд, по сути горшок, был найден нашими студентками при раскопках на территории Нидаросского собора[3]. Судя по дендрохронологическим данным, мы нашли остатки той самой часовни, что была возведена ещё при Олафе Первом. Но сосуд интересен не только тем, где он найден, а скорее тем, что в нём находилось. Посмотрите. Они притаились вот тут справа. Узнаете? Это косточки слив. Вот только, когда ими занялись палеоботаники оказалось, что это совсем не обычные скандинавские сливы. Это семена редкого макленбургского сорта. В раннем средневековье их выращивали в некоторых районах Германии, но потом перешли на более современные сорта. До этого в Норвегии их ни разу ни находили. Эти сливы невероятно сладкие, но, что удивительно, их косточки содержат в десятки раз больше амигдалина. Вы ведь знаете, что такое амигдалин? Это предшественник синильной кислоты, многим известной как цианид. Находка косточек именно этого сорта, да ещё и заботливо сложенных в глиняный горшок открывает нам путь для множества интересных гипотез. Только представьте, возможно в дохристианские времена их применяли для каких-то языческих ритуальных казней. Но это лишь предположение – что было на самом деле мы никогда не узнаем.

[1] При желании можно оставить отзыв о понравившейся экскурсии

[2] См. Орфинская О., Пушкина Т. Текстиль из женского захоронения Ц-301. Археологические вести №18. СПБ

[3] Одна из старейших церквей Норвегии, место коронации норвежских монархов