Механические куклы мистера Пиквика

Романтически настроенный Олег увлекся мочалкой: обычной, полиуретиновой, для гигиенических процедур. Увлекся в платоническом смысле этого слова, без взаимности. Особых обязательств такие отношения, как бы, никогда не предполагали.

Видом мочалка напоминалакрупный бублик, легко сжималась, неплохо пружинила в руке и отлично держала форму. Как только ее переставали сжимать, мочалка возвращалась к исходному размеру, с небольшим замедлением и влажным шипением, с легким всхлипом всасывала в себя пену и собирала избыточную влагу с тела Олега. От частого употребления мочалка несколько растянулась в ширину, поблекла, потеряла свой первоначальный цвет и стала напоминать толстую лужу сильно разбавленного мускатного, пролитого на клеенку, но Олега, как ни странно, все устраивало.

Он, вообще, не любил что-то менять в своей жизни без веских на то оснований, поэтому и вещи менял нечасто, только когда другого выбора уже не оставалось, так сказать, под давлением обстоятельств непреодолимой силы. Зато, Олег обожал после работы немного расслабиться, предварительно хорошо намылившись, постоять под тугими обжигающими струями искусственного дождя, помечтать о несбыточном или пустом и в принципе невозможном. Под дождем думалось хорошо. И полиуретиновая мочалка в этом деле далеко не лишняя, впрочем, как и бокал вина с сэндвичем, или кружка темного пива, или свежий сыр со слезой, порезанный тонкими желтыми ломтиками. Уложенный на хрустящей, разламывающейся печеньке, тающий во рту, как кусок сливочного масла на сковороде. Вкус хорошего выдержанного сыра здорово поднимает настроение.

Уже третий год Олег впахивал на металлообрабатывающей фабрике «Паромеханические генераторы мистера Пиквика» мастером-наладчиком контрольно-измерительного участка, почти инженером, и пока ему все нравилось, устраивало - целиком и полностью. Платили вовремя, нормально, и что особенно ценно – всегда. То есть, по местным представлениям оплата казалась небольшой, но Олегу и этого хватало, за глаза. Для эмигранта он отлично устроился, как ему не без оснований иногда думалось.

На родине, Истомина Олега Михайловича ждали: арест, суд и тюрьма по приговору. И скорее всего, надолго: за случайное убийство, совершенное по глупости, на дуэли, при соблюдении всех формальностей, но… убитый нечета Истомину: из хорошей семьи был поганец, вхожей в вышние сферы, с соответствующими статусу большими возможностями. Тут и думать нечего: эти – Истомину не простят, отомстят и законопатят.

Поэтому, вот уже двенадцатый год Олег довольствовался скромным съемным жильем, случайным заработком и трактирной кухней той или иной степени отвратности, смотря по обстоятельствам. Лучше уж в Европе на птичьих правах, чем в каком-нибудь Мангышлаке в кандалах и на всем готовом.

За эти двенадцать лет Олег успел прочувствовать на своей шкуре, что такое жить на чужбине: послужил на самоходной барже, от души поработал в одной саксонской латифундии, побыл мельником, механиком, официантом, разнорабочим, горняком и шахтером. Теперь он наслаждался своим «определенным» положением и законным десятичасовым рабочим днем, двухкомнатной съемной квартирой на шестом этаже с небольшой кухонкой, полноценной душевой, с фаянсовой раковиной и теплым ватерклозетом. Что еще нужно для счастья?

С женщинами в «Империи, над которой солнце никогда не заходит», все нормально, но всё же, над Туманными Островами светило появляется не так часто, как хотелось бы, найти подходящую женщину здесь еще та задача, с множеством известных неизвестных. Может быть поэтому, местные джентльмены охотно, при первой же возможности, покидают берега Альбиона, отправляясь на службу в имперские колонии: к аборигенам, пряностям, экзотически смуглым туземкам в легких нарядах, милых в общении и весьма приятных в быту.

Трудная жизнь, полная лишений, в колониях, обычно удачно сочетается с возможностью быстро составить капитал, поохотиться на экзотических животных, расстрелять сотню-другую повстанцев, то есть, получить по максимуму все мыслимые удовольствия за совсем небольшую плату. Это крайне привлекательно для любого белого человека, хотя обществом почти всегда осуждается, впрочем, чаще всего только на словах.

Но мужчина иногда должен платить за свои желания: жизнью, здоровьем, любовью, личной свободой. Как правило, мужчине приходиться платить за все, за любую мелочь, и обычно - не фунтами и стерлядками, а поступками и судьбой. Поэтому, истинные джентльмены всегда возвращаются, чтобы обменять личную свободу на что-то существеннее, чем юношеская горячность. Чудаки, право слово.

Из душа Олег вышел в халате, с полотенцем на голове, умиротворенный, прошел в комнату, достал из бара длинную бутылку вина, щедро налил в прозрачный бокал густой и почти фиолетовой жидкости, сел в плетеное кресло и с удовольствием пригубил, смакуя каждый тягучий глоток.

Ба-бам!!!

Удар по ушам вышел знатный, словно за стеной выстрелили из медной шестифунтовой пушки на дальность, двойным зарядом. Олег испугался и расстроился. От неожиданности рука у него дрогнула и пролила дорогое вино на любимый банный халат.

- Да, бли-и-ин горелый, - в сердцах подумал он.

С психу, аккуратно отставил недопитое на газетный столик и пошел разбираться, что это за художественная стрельба приключилась. Пошел как был, в халате, с ярко красным пятном на груди, как ослепленный глухарь в таежном лесу, клокоча от радости. Интеллигентно, но чуть сильнее, чем допускается приличиями, постучал в соседнюю дверь согнутыми костяшками пальцев…

- Я ваш сосед! - проорал он в закрытую дверь, - рядом живу. Что у вас там случилось? Вы в порядке?!

… ответа он не услышал. За дверьми было тихо-тихо, как не прислушивайся. Живые так не молчат.

- Соседи! (Блин) Что случилось?! Помощь нужна?!

Олег приложился к дверному полотну тылом сжатого кулака, мало ли, вдруг все разом оглохли… Дверь от удара приоткрылась, отошла от дверной коробки примерно на две ладони, но так вымораживающе медленно и с таким душераздирающим скрипом, что у Олега поневоле перехватило дыхание.

- Эскузьми… - произнес Олег охрипшим голосом.

Просунул голову в образовавшуюся щель и огляделся. В небольшой прихожей, на деревянной стильной лакированной вешалке висел длинный женский плащ, зонтик от солнца, парадная шляпка обвитая лентами, а в обувном шкафчике стройными рядами стояла разномастная обувь на высоком каблуке: туфли, ботинки, сапожки, а еще, удушливо пахло свежезаваренной помадкой. Олег, крадучись, бочком, забрался в чужую квартиру, дверь снова едва слышно скрипнула, отчего Олег недовольно фыркнул, сделал несколько осторожных шагов в сторону жилой комнаты и замер, прислушиваясь…

- Э… - глубокомысленно произнес он.

Прозвучало это его «э» громче обычного. Тишина Олега заметно нервировала. Да и ситуация была непонятной, несколько напрягающей, грозящей неизвестными, но неприятными последствиями, чего, конечно, хотелось бы избежать. Олегу только разбирательств с полисменом не хватало для полного счастья.

- Извините за вторжение. У вас тут дверь открыта. Вам нужна моя помощь?

Олег заглянул в комнату, ногами оставаясь в прихожей, но, тут же, убрал ее обратно, яростно матюгаясь, тихо, сдержанно, в полголоса, чтоб никто лишний не услышал.

В центре небольшой залы блестел белым лаком музыкальный гроб на колесиках. Чуть сбоку от этого «кабинетного» рояля: с закрытой верхней крышкой, но с партитурой на пюпитре и открытой клавиатурой, на полу лежала тихая и неподвижная женщина. В длинном черном платье, несколько неловко подогнув под себя ноги, красивым лицом вверх, в потолок, а рядом с её головой по паркету расплывалась красная лужица.

- Твою ж… дивизию… что? что делать?.. фак… факен… факен бич, нах… вот же… не было печали!

И тут из комнаты послышался слабый, негромкий стон. Олег едва слышно выдохнул и рванул в комнату с роялем.