Меккерянские истории. Первая кровь

Юный асиант открыл глаза и глубоко вдохнул. Нагретый воздух комнаты пах необычно. Смесь ароматов пряностей, мёда и гранатового сока пронзалась острым запахом крови. Он задумчиво стал разглядывать потолок – белый камень в жёлтых разводах, оставленных отсветом заходящего солнца, вливающегося в комнату через широкое окно и крону старого каштана. Это родная комната, в которой каждая трещина в стенах напоминала о раннем детстве. Ещё недавно он был так рад вернуться в неё, попрощавшись с дедовским домом. Жаждал нового – знаний, приключений, признания. И жизнь в столице, в отцовском дворце его не обманула. Столько уже случилось за это время прекрасного! Хотелось смаковать и встречу с дедичем рода, и искреннее восхищение брата, и праздничный выход в Колизей, и семейные ужины, и ежедневные прогулки на подаренном жеребце, и столичную ярмарку, и подарки от родичей... Только пробивающаяся в предплечье боль проявлялась злой занозой и буравила, сметая приятные воспоминания.

Сантиш Акыл сморщился, осознавая, наконец, рану в полной мере. Дёрнулся подняться и тут же над ним возник семейный хвороборец.

- Нет, нет, аша! – бережно положил он руки на плечи рвущегося мальчика. – Рана ещё не закрыта!

Сантиш сглотнул и послушно опустился спиной на лавку. Покосился налево. Рука лежала в кожаной лангетке. Безвольная, укутанная подушками взбитых тряпиц, отливающих золотистым цветом от насыщенности маслом. Хвороборец стягивал шнуром края жесткого кожаного каркаса, суждённого на время стать колыбелью для сломанного предплечья – удерживать кость и не давать руке действовать даже случайно, чтобы заживала в покое.

Память разом вернулась.

Песочная тренировочная площадка под раскидистыми акациями. Тяжёлые неточёные клинки, подобные боевым по весу и балансу. И простая повседневная забота для асианта, только входящего в родовую технику – поединок с наставником. Старый хайбит – Асан-тоха – уже не обучал, а лишь проверял дневную отработку. Всё шло так легко, так вольно, что, казалось, клинок запоёт в руке! И чудилось, что вот-вот рывок достигнет цели, и клинок достанет старого хайбита! Увеличивалась скорость, частило сердце и рвалось дыхание. Вот-вот! Он уже чуял будущую победу! Но белым светом залило взгляд от острой боли в руке.

Сантиш, стараясь дышать носом и сосредотачиваясь вниманием на брюшине, поднимающейся и опускающейся от дыхания, поинтересовался:

- Где Асан-тоха?

Это было сейчас самым важным.

Хвороборец, не отвлекаясь от своего труда, отозвался:

- Ваш отец, аша, только что призвал его к себе.

Сантиш изумлённо вскинул брови:

- Во дворец?

Ведь с утра отец, глава сарской сотни, как обычно отправился на службу!

- Нет, - хвороборец затянул узелок и аккуратно обрезал концы шнура, - Аша Кашифур, узнав о событии, спешно прибыл домой. Он сейчас в кабинете.

Сантиш отстранил от себя хвороборца, сел на лавке и свесил ноги.

- Аша, - с укором глянул немолодой уже служитель рода. Сантиш знал – если с раной что-то пойдёт не так, то хвороборец будет крепко отвечать за это. Но это ещё когда! А старого хайбита можно потерять уже сейчас.

Когда он встал на ноги, к горлу подкатила тошнота, перед взглядом заметался рой белых мух и противно задрожали икры. Но это его не остановило. Раздражённо махнув на навязчивого хвороборца, Сантиш заправил стопы в домашние ичиги и, покачиваясь, двинулся из комнаты.

Как и ожидал, в коридоре стоял один из служителей. И хотя в доме было много служек-нукеров, не имеющих воинского звания, и Сантишу они представлены не были, но этого отец уже упоминал, оттого юный асиант знал его.

Агран. Ровесник брата, Аршада, но бастард рода асов, которому и на нижайшее образование семья решила не тратиться, ещё незрелым продав в услужение Акылам. Но тот показал себя расторопным и вдумчивым, потому дядя, оценив его усилия, дозволил ему получение домашнего обучения при доме, наравне с юными хайбитами рода. Юноша с рвением вгрызался в знания, зная, что они - его единственный шанс проявить себя. Успешно осваивал письмо и рисунок, сносно для низкородного орудовал саблей и копьём, и самозабвенно зубрил этикет и геральдику. Но, при том, и своих повседневных забот в доме не оставлял, стараясь услужить во всём, где его малая помощь могла пригодиться. Вот и сегодня, как и другие младшие, оказавшись на тренировочной площадке, первым бросился к упавшему сыну хозяина, и даже не дал старому хайбиту нести его, сам взяв на руки и торопливо унеся к зданию. И остался возле комнаты, ожидая выхода хвороборца и указаний, что принести, кого позвать. Но, увидев юного асианта, склонился и сложил руки на груди в ожидании приказа.

Сантиш задумчиво оглядел служку. Юный нукер был вечно угрюмым, взгляда старался не поднимать. Казалось, что его точит изнутри неизжитая беда, невидимое взгляду дурномыслие. Может быть, обида на родное семейство? Или неутолимая страсть? Но уж точно не желание надерзить или оскорбить юного асианта предложением помощи.

- К кабинету, - глухо сказал Сантиш. – Отведи меня к кабинету отца.

Агран поспешно подхватил его под плечи, помогая ступить на лестницу. Им предстояло пройти через полздания и крытую галерею в саду в старший корпус.

Там, в своём рабочем кабинете, Кашифур Акыл аккуратно складывал запылившуюся накидку всадника. Он прошёл в свои комнаты столь торопливо, что не скинул её на входе. И только тут и бросил из нервно пляшущей руки плеть, и скинул пропотевшие и загрязнившиеся в дороге верховые сапоги, и снял верхнюю одежду. На стоящего на коленях у края ковра хайбита сарасын не смотрел. И сомнений не возникало, что старик полон самого искреннего раскаяния. Обнажённая сабля, лежащая перед ним лезвием к животу, как символ готовности к самоказни, была тому подтверждением.

Кашифур Акыл бросил на низкий столик сложенный в конверт плащ и ступил в меховой настил возле кровати. Замер, заведя руки за спину и задумчиво покачиваясь на месте. Перекатываясь с пятки на носок и обратно и босыми ногами ощущая ласковые поглаживания длинного ворса. Успокаивает. Даёт сосредоточение. Расслабляет. Сейчас это было так необходимо! И дело не в ране Санти – это проходящее. Внутреннее, семейное, переживаемое. Есть заботы много сложнее и труднее, когда ты – первый сарасын Империи! Осознание настоящего, глубинного источника возникшей напряжённости позволило ему, наконец, наскрести в сердце довольно благосклонности к стоящему покорно старику, чтобы взглянуть на него прямо.

- Я слушаю тебя, дядька Асан - мягко сказал он, садясь на край кровати, ровно напротив хайбита.

Старый ас поднял тёмный взгляд, глянул и тут же отвёл.

- Недобрый день, аша, - проворчал он угрюмо. – Мои руки мне изменили. Дряхлость сделала слепышом и слабосилком. Больше я не могу оберегать и обучать твоего сына. Прости. И дай мне право уйти достойно.

Старик возложил ладони на лезвие лежащего перед ним клинка и склонился, лбом прикасаясь к металлу. И замер так. Немногословный и в обыденной жизни, сейчас он и вовсе не собирался ни объясняться, ни оправдываться.

Кашифур Акыл смотрел на узел сдерживающей куфию тесьмы на затылке старика и думал о том, что давно не видел своего дядьку без привычного головного убора, в домашнем, простоволосо. Наверняка, волосы его стали так седы, что в них и не осталось былого роскошного иссинего. В молодости дядька Асан гордился и богатством волос, сравнимых с высшими благородными, и ладно сидящим именем. Гордился и тем, что был выбран в услужение одним из первейших родов. А теперь, когда вся жизнь позади – чем гордится? О чём мыслит?

Шаги из коридора заставили его нахмуриться. В минуту, когда один из служащих предстаёт за прегрешения перед своим благим хозяином, другие стремятся отдалиться. В том достоинство простолюдцев – и не стать свидетелем тяжкой сцены, и не уязвить гордость и так склонённого. Кому же и зачем приспичило помешать?

Занавеска из деревянных бусин, отделяющая кабинет от гостевого зала, с шелестом и шорохом отодвинулась и в комнату шагнул сын, Сантиш. Бледный, словно в кожу втёрли мел, с упрямо сжатыми губами и настолько сверкающими глазами в тёмных кругах, что цель его стала видна сразу. Мальчик кивком отпустил поддерживающего его нукера и тот, не поднимая взгляда, беззвучно попятился.

Сантиш шагнул вперёд на неверных ногах. Заботливо укутанное в кожаный тяжёлый щиток предплечье подтянул к груди, поддерживая другой рукой.

- Отец! – звонкий голос был на грани надрыва. Ещё чуть – и сама собой польётся благая речь! И это при старшем-то! Вон как окрылила мальца победа в Колизее! – Асан-тоха не виновен!

- Молчать, - безучастно приказал Кашифур.

Мальчик задохнулся от набежавших чувств, сглотнул и, опуская глаза, отшатнулся, встал у стены, покорно и виновато. Но отец не стал ни стыдить, ни выгонять. Малыш справился с собой, а значит готов и к большему. Может остаться и поучиться. Как нужно поступать в искренней благосклонности!

Кашифур поднялся и подошёл к старому хайбиту. Так же опустился на колени. И бережно взял старика за плечи. Неодряхлевшие ещё, пропитанные силой – не пустозвонной, полной огня и задора, а силой молчаливой, выверенной, гордой, выкованной десятилетиями тренировок и боёв. Пусть старость уже и иссушила мышцу, но ещё не проросла в ней немощью и беспамятством. Понукая ладонями, Кашифур заботливо помог хайбиту выпрямиться. Дядька послушался. Но лицо его стало совсем другим. Сморщенным, жалким, дрожащим. У плотно сощуренных глаз подрагивали морщины.

Кашифур почуял, как огонь благосклонности полыхнул со всей силой. Ведь не вероятная мучительная смерть, а именно вот это бережное прикосновение сломало сейчас гордое равнодушие старика. Это окрыляло! От того хотелось делиться внутренним пожаром, зная – огонь ещё долго не затихнет. И отзовётся в старике, подарив в мир вспышку благости.

- Полно, дядька Асан, - мягко сказал он. – В твоих руках ещё жива сила. И глаза тебе не изменяют. И ноги всё так же неутомимы.

Хайбит сглотнул и открыл глаза, вглядываясь в благородного хозяина.

- Мой аша, - прошептал он. – Я ранил твоего сына.

Чуя, как взгляд старика ощупывает каждую морщину на его лице, как ищет следы неудовольствия, гнева, дурнодушия, Кашифур улыбнулся. Благосклонно, насколько позволяла искренность.

- Мой сын, - отозвался он, – сильно вырос за время пребывания в роду матери. И я вижу, что ты помог ему в этом. Сердце радуется, видя, что его сила и скорость так возросли, что стали для тебя трудом. И моему дядьке, чьи уроки я до сих пор помню, пришлось выдержать не потешный бой, а добрый поединок. А в поединке, дядька Асан, всякое бывает…

Хайбит снова зажмурился, переживая услышанное и скрывая чувства за дрожащими веками. Кашифур видел – его благосклонность оценена. Отпустил плечи старика и поднялся, снова отступая в высокий меховой ворс, в пятно тени у постели. Сел, оперся предплечьями на бёдра, задумчиво сплетая пальцы перед собой, дождался, когда дядька заговорит вновь.

- Аша, - голос у дядьки стал надтреснутым, постаревшим. – Твой сын и верно стал хорош. Не мне учить его дальше. Так позволь…

Старик снова потянулся пальцами к клинку, но, прикоснувшись, замер, глядя исподлобья выжидающе. И смотрел столь пронзительно, что душа наизнанку просвечивалась: дай согласие - и он со спокойствием облегчившего совесть покинет дом для последнего обнажения клинка.

Кашифур нахмурился, сплетая пальцы в старых «мудрых» знаках. Эти дают силу, те возвращают ровность дыхания, а другие оберегают от дурных мыслей. Сложные в обыденности, они все сейчас получались без пригляда сознания, сами по себе, легко, как череда бусин проскакивающая на чётках.

- Помнишь то место за Красным Бугром, куда мы бегали для медитаций? - задумчиво спросил он старого дядьку. – Тебе там нравился большой валун меж акаций. Ты часто садился на него, чтобы наблюдать за моей тренировкой и поучать.

Хайбит нахмурился. То ли вспоминал, то ли напрягся в тягостном ожидании, не понимая, к чему клонит хозяин.

- Помню, аша.

Кашифур кивнул и, отведя взгляд, чтобы не увидеть старика в момент его внутреннего огня, продолжил:

- К возвращению Санти я велел там отстроить приживальный дом с окнами на акации. Этот дом построен. Он невелик и небогат, но выдержит ни один десяток лет и ни одно поколение. Он – твой. – И, не давая вставить и слова растерянной благодарности, продолжил: - Помнишь хваткую женщину-послушку с моей кухни? Ту, что дарила тебе радость семь лет назад перед вашим с Санти отбытием в Терекле?

Хайбит сглотнул и отвёл глаза:

- Да, аша.

Кашифур кивнул и продолжил ровно:

- У неё сын. Мальчик тянется к сабле и сносно сидит в седле. У него стойкий нрав и очень тёмные волосы. Он простолюдец, но я допустил его к воинскому обучению и подарю средств достаточно, чтобы через год его могли отдать в школу. Какую – решишь сам. Эта женщина и её приплод уже несколько месяцев обживают и устраивают дом. Они - твои.

Хайбит закрыл глаза, продышивая наступившую внутреннюю бурю.

Кашифур вздохнул, нахмурился и закончил твёрже:

- Я не дам тебе завершить свой путь, дядька Асан, настолько пустопрожним! Сперва ты закончишь то, что должен.

Хайбит исподлобья глянул с незнакомым влажным блеском в глазах.

- Да, аша, – просипел он послушно.

Кашифур кивнул на замершего у стены Сантиша. Мальчик, вытянувшись, едва дышал, следя за происходящим.

- Санти – последних из Акылов, за которым ты ходил, дядька Асан. Но он не последний в роду. Нам нужен будет тот, кто и дальше будет воспитывать мальчиков нашей крови. Воины выдержанные, опытные, преданные и умелые. Ты понимаешь?

Старый хайбит покорно склонился до пола:

- Да, аша.

Кашифур повернулся к Сантишу. Сын смотрел сверкающими глазами восторга. Он чуял. Комната для него, как и для его отца, светилась невесомым, незримым для большинства людей, светом. Живое чистое благо расплывалась в ней, впитываясь в предметы и людей, словно покрывая их тонким сусальным золотом. Пусть ненадолго, пусть это лишь человечье благо, а не то, данное сарой, что способно прорастить семя в камне, поднять воду из земли, и даже вернуть из смерти погибшего. Но – благо! Настоящее, искреннее, живое.

- Как посчитаешь свою рану несущественной, Санти, - ровно сказал Кашифур. – Поезжай на биржу. Выбери себе того, кто станет преемником дядьки Асана. Человека, который будет служить тебе защитой до поры, когда ты отдашь его заботе первые шаги и первые бои своего сына. Этот человек будет при тебе и будет перенимать умение у Асан-тохи. После, - он обернулся к дядьке и продолжил мягко: – После, дядька Асан, ты сможешь удалиться в свой дом. И там, полновластным хозяином, принять под свою руку свой род. Но только – после…

- Да, аша, - с готовностью поклонился старый хайбит.

- Моя рана не тягостна! – звонко воскликнул юный асиант. – Мы пойдём прямо сейчас!

Кашифур обернулся. Сантиш светился такой искренней радостью, что даже белизна лица отступала, зарождались румяные пятна на скулах. А уж благодушием сверкал так, что мальчика хотелось прижать к себе, чтобы окунуться в его лучи. Но Кашифур сдержался. Не ему, старшему, проявлять такую слабость и питаться от детских восторгов. Пусть и настолько свежих и ярких. Он кивнул:

- Это радостная новость, Санти.

Конечно, рана была тяжка. Первый раз так врубился металл в плоть! Но мальчик был готов пренебречь своей болью ради своего старого дядьки. Это стоило дорого и будило гордость в Кашифуре – мальчик был достойным сыном рода Акылов! Мальчик умел быть благосклонным. И потому сарасын, взмахом руки позволив всем удалиться, с успокоенной душой сел за столик. Мир вокруг расцвечивался в золото благости. Теплом трогал кожу и сердце. Но дела звали, не давая окунуться в приятное дремотное насыщение. Он потянул из-за отворота хафтана бумагу. Развернул перед собой на столе, склоняясь над изящно выведенными строчками. Он уже выучил каждое слово короткого приказа сары. Но всё равно перечитывал, размышляя и пытаясь понять так и не появившееся на белой бумаге…