Мэлла: дебют

Старый дом выпирал из пригорка, как больной зуб из воспалившейся десны. Гнилые стены, дырявая кровля (скорее, остатки её), чёрные и злобные провалы выбитых окон. Ну и особо злобная чернота на том месте, где когда-то была дверь. Частично высохшие, а частично также сгнившие плети вьюнка тщетно пытались укрыть хотя бы часть старой, громоздкой, уродливой двухэтажной развалины, но походили больше на плесень.

Или, скорее – на вздувшиеся, ломано искривлённые вены.

Начавшийся закат обливал неприятное зрелище угасающим кроваво-алым огнём. С севера неспешно и неудержимо наползала стена непогоды, бугрящаяся всеми оттенками вчерашнего кровоподтёка. Внутри неё, до поры беззвучно, тускло мерцали далёкие зарницы.

В душном безветрии обвисла листва. Пахло разнотравьем, пыльной землёй и надраенной медью. А ещё – этим чётко тянуло от дома – терпеливым ожиданием, голодом и тухлой кровью.

– Вона оно как. Уж за сорок шагов теперь мерзостью шибает. Может...

– Нет.

Мэлла нервно поправила старый цельнокованый нож, наследство матери – настоящий нож оградницы, пусть даже только медный, а не драгоценный серебряный – и добавила чуть мягче, старательно скрывая невольную дрожь в голосе:

– Нет, дидо Вогес. Всё решено. Да и... сорок шагов сейчас. А вчера было тридцать. Провал уже вот-вот созреет, и тогда...

Крупный, кряжистый, темнокожий мужчина – сеть морщин на лице, шрамы и мозоли на руках, домотканые одежды из некрашеного полотна – прерывисто вздохнул.

Ему было ещё страшнее, чем пигалице перед ним. Хотя бы в силу того, что у той против мерзости были хоть какие-то шансы, а вот у него – никаких. Если окажется, что провал таки дозрел и прямо сейчас вниз по пригорку польётся блудень, ему останется только бежать.

Быстро и без оглядки.

И без толку.

– Ну ты это... – пробормотал он.

Мэлла не ответила. Она уже шагала туда, в самое сердце мерзости. Не оглядываясь, как и положено ограднице. Пусть слишком юной, слабой, недоученной.

Справится – станет настоящей.

Ну а если нет...

– Я справлюсь, – шевельнулись беззвучно губы. – Справлюсь.

Сказать то же самое в голос она побоялась. Её вообще колотило, как в лихорадке. По уму, ей бы сделать то, что должно, раньше – и притом намного раньше. Но... долг слишком пугал. Всё казалось – обойдётся, рассосётся, отложится...

Что ж, дооткладывалась.

Провал получил белую жертву. Пошёл в рост. Быстро и неудержимо.

Кто в этом виноват? Трусиха, которой теперь стыдно на своё отражение смотреть! Которой лишь один путь остался. Ну и... может, ещё не поздно? Может...

За порогом плотность мерзости рывком удвоилась. Или даже утроилась. Мэллу затошнило, лишние мысли вмиг вымело прочь. Медный нож сам собой очутился в руке, прильнул к холодной от пота ладони – уже явственно тёплый.

Кажется? Нет, не кажется. Медь и вправду теплее, чем обычно.

Уже от входа – теплее!

«Я ведь только... нет. Нельзя так думать. Нельзя! Я – сильнее! Я – справлюсь!»

Ноги на ширину плеч. Нож – в потолок остриём, навершием в левую ладонь, что поднята перед грудью напротив чревного сплетения.

– Имя мне – Мэлла, дочь Райды, дочери Короша, сына Сола, сына Вендинаты, дочери Вассы, сына Холиты. Долг мой – крепить границу яви и нави, смыкать провалы, бороть мерзость. Нож мой – дитя пламени, сердце воли, орудие духа. Явись, если посмеешь. Явись! Явись! Явись!

За время короткой литании медь в ладонях разогрелась сильнее. Знаки, выбитые вдоль пяты, дола и спусков, затлели зеленовато-синим призрачным огнём.

В ответ проклятый старый дом – нет, не заскрипел. Он закряхтел, словно старый больной великан. В глубине его что-то затрещало, заохало, заухало. В лицо оградницы, словно бесплотный плевок, прилетела новая волна мерзости, плотнее прежнего. Тошнота усилилась, дыхание сбилось и даже глаза заслезились от неимоверной, непередаваемой вони.

«Разит хуже, чем из глотки падальщика! Хуже, чем из выгребной ямы! М-м-мерзость!»

– Очищение! – не без труда выдавила Мэлла.

Знаки на ноже вспыхнули белым. Не очень ярко – примерно как пучок соломы с мужской кулак. Медь разогрелась – и начала мало-помалу остывать. От клинка во все стороны рванулась почти что видимая волна, рассекающая и отталкивающая мерзость прочь.

Вместо тухлятины запахло горном, калёным углём, а ещё, немного – грозой.

«Я справлюсь», – подумала оградница. «Не так оно и страшно, как казалось».

Шаг вперёд, второй и третий. Притихший дом не препятствовал, разве что половицы под ногами неприятно проминались, поскрипывая. Осмотревшись, Мэлла подошла к стене. Вывела до чёрточки знакомый угловатый знак на тёмной древесине. Повелела:

– Ограждение!

Начертанный знак занялся хорошо знакомым призрачным огнём, зеленовато-синим. Неохотно, неспешно – но занялся же!

«Получается. Повторяем...»

И оградница повторила. Четыре знака на четырёх стенах прихожей, затем четыре знака на четырёх стенах большого зала, столько же – на кухне, в кладовой...

Дом (а точнее – поселившееся в нём) не препятствовал. Он словно затаился, наблюдая за стараниями недоучки. Ждал продолжения с этакой терпеливой насмешкой. Ну-ну, словно бы шептал он, безглазо щурясь изо всех тёмных щелей. Ну-ну, букашечка моя, козявка мелкая, пища. Продолжай. А я с удовольствием посмотрю, надолго ли тебя хватит.

«...вот почему настоящие оградники работают парами. И даже целыми командами».

Мэлла ещё даже с первым этажом не закончила, а уже вся, с головы до пят, покрылась противной липкой плёнкой холодного пота. Руки ощутимо дрожали.

Не от страха, нет. Или не только от страха.

Больше от слабости.

– Имя мне – Мэлла, дочь Райды, дочери Короша, сына Сола, сына Вендинаты, дочери Вассы, сына Холиты. Ограждение!

Начертанный знак неохотно и медленно – куда медленней, чем в первый раз – и тусклее, чем в первый раз, но налился призрачным огнём.

Во время тренировок она ставила больше трёх сотен оградок, а отсечек – до десятка, и лишь тогда ощущала подступающее утомление. Могла без труда продолжать, могла и полтысячи оградок кряду поставить. Что ж, настал её черёд постичь на практике, почему мать говаривала:

«Тренировки – это хорошо. Но в настоящем деле придётся куда тяжелей. Хорошо, если всего лишь вдвое. Очень хорошо!»

Сколько знаков она зажгла сейчас? Прихожая, зал, кухня, кладовая да вот ещё здесь, в каморке прислуги; на четыре умножить – всего двадцать. Всего! А вымоталась, словно половину дня плуг по целине тягала под ярмом, ломовика заменяя.

Хватит ли на отсечку?

«А вот сейчас и проверим».

– Имя мне – Мэлла, дочь Райды, дочери Короша, сына Сола, сына Вендинаты, дочери Вассы, сына Холиты. Долг мой – крепить границу яви и нави, смыкать провалы, бороть мерзость. Нож мой – дитя пламени, сердце воли, орудие духа. Отсечение!

Откуда-то издалека прилетел злобный вой. Перешедший в стон. То ли воем-стоном этим, то ли просто волной необоримой слабости, но оградницу швырнуло на колени. Ладонь прикипела к меди ножа, да не просто нагревшейся – без малого раскалившейся. Почти как крутой кипяток. Но Мэлла всё равно попыталась удержать своё дитя, своё сердце, своё орудие...

Куда там.

Медь выскользнула из руки, оставив на память стигмы ожогов. Первые из рабочих.

«У матери обе ладони были в сплошных рубцах. Аж пальцы плохо сгибались. Теперь-то ясно, почему оно так... теперь вот и мой черёд...»

Оградница поморгала в темноту, тряхнула головой, отгоняя досужие мысли.

Нарочито медленно и глубоко подышав, отогнала завесивших взгляд чёрно-сиреневых мух. Осторожно ткнула пальцем лежащую медь. «Что ж, вроде бы остыла».

Попыталась взять.

Зашипела, как закипающий котёл или, скорее, как вода на углях. И всё же взяла свой уже не совсем горячий, но ещё и не просто тёплый нож – левой рукой.

«Теперь – проверка».

Мэлла обошла ограждённое пространство, начиная с прихожей. Проверила каждый знак. Не ленясь, каждого коснулась обожжённой ладонью. Впрочем, не в одной тщательности дело: прохлада собственной силы, заточённой в оградках, приятно ласкала волдыри, облегчая боль.

Немного и временно, но лучше уж так.

«Ну вот. С началом сладилось, надо продолжать».

И она продолжала.

Остаток первого этажа – коридор и гостевые спальные флигеля – дались много, много легче первых пяти помещений. Не так легко, разумеется, как тренировочные знаки вдали от провала, но с началом работы – никакого сравнения. После второй отсечки Мэлла не то, что на колени не хлопнулась – даже не покачнулась. Ну, почти не покачнулась.

И поднялась на второй этаж.

Там знакомая последовательность повторилась. Зайти в комнату, поставить оградки, напитывая духом, зайти в следующую комнату, поставить... привычно, спокойно, размеренно. И довольно легко. Даже к усилению прибегать не требовалось. Полностью отсечённый первый этаж прикрывал снизу невидимой, но вполне ощутимой завесой, не позволял мерзости разгуляться. А остаточное дыхание... с ним бы, наверно, даже неопытный оградник в первом поколении совладал.

А Мэлла хоть и перечисляла в литании только семь имён, но вообще-то знала назубок больше сорока предков по прямой линии плюс около двух сотен – из побочных. Девятнадцать предков, известных ей по именам, были даже не оградниками или оградницами, а настоящими волхвами. Плюс восемь магов и чародеек. Полноценных посвящённых стихиям.

Не всякий благородный такую родословную имеет!

Однако, как говорила мать, «мало иметь славных предков, надобно быть достойной этой славы». Поэтому Мэлла не жалела силы: выставила полную норму оградок, потратила на второй этаж не одну, а целых две отсечки.

Для пущей надёжности, конечно, а вовсе не затем, чтобы...

Когда она закончила наверху и двинулась вниз по лестнице, стемнело окончательно. Краски заката потонули в свинцовой тяжести облаков. Сверкание в небесах усилилось кратно, спёртый воздух принялось перетряхивать далёкое, но всё равно внушительное, как бы отдающееся за грудиной громыхание. Сколько себя помнила, Мэлла никогда не боялась небесного гнева – наоборот, встречала его с радостью. Любила грозовую свежесть, шум ливня, блеск зарниц и громовые раскаты. Вздрагивала от них порой – а кто не вздрогнет, когда зенит, словно ветхую тряпку, рвут в клочья пальцы воздушных великанов? – но всё равно любила.

Маленькой, когда мама ещё была жива, она даже играла сама с собой в великую чародейку, родственницу молний и громов, повелительницу высей... да, раньше такое бывало.

А сейчас её ждало смрадное сердце провала, самый что ни на есть корень мерзости.

Подвал. Со всем, что есть внизу-внутри.

...встать на первой ступеньке. Поднять кованую медь остриём вверх, навершием на середину правой ладони (и даже почти не больно!). Немного подождать очередной вспышки за окнами – не потому, что можно зачерпнуть там силы, а просто для настроения.

И – вот она, вспышка! За которой льётся размеренно:

– Имя мне – Мэлла, дочь Райды, дочери Короша, сына Сола, сына Вендинаты, дочери Вассы, сына Холиты. Долг мой...

Раскатистый грохот, отдающийся в ушах.

– ...крепить границу яви и нави, смыкать провалы, бороть мерзость. Нож мой – дитя пламени, сердце воли, орудие духа. Освещение!

И в проклятый старый дом пришёл свет.

Сперва полыхнули белым знаки на изрядно нагревшемся ноже. Затем это свечение словно бы растянулось, переползая на тонкие девичьи предплечья, оттуда на плечи, оттуда ещё выше и дальше. Охватило всю тонкую фигурку, поселилось на дне зрачков, как у ночного хищника.

Сама оградница знала, как выглядит в такие моменты, лишь с чужих слов. Но если верить тем словам, вид получался внушительный. Прям чародейский.

Жаль только, что среди хуторских да деревенских, хоть раз видавших её под освещением, не нашлось ни одного смельчака, который бы не переменил своего отношения. Даже дидо Вогес, что во всех смыслах, кроме крови, заменил ей неведомого отца... эх.

«Вот потому я и перестала играть в великую чародейку. Как мама говаривала – «чем выше взлетишь, тем холодней и пустынней». Не потому ли она даже к серебряному ножу не спешила?

И не потому ли, получив его, Райда вскорости...»

Тряхнув головой, Мэлла двинулась дальше. То есть вниз. В голове сама собой всплыла старая, невесть кем сочинённая считалка:

Две ступеньки, три потом,

Две ещё добавим,

Снова три – десяток есть,

Две и три – пятнадцать.

Сверху к ним прибавить пять,

Начинай считать опять!

И она начала, но на середине повтора остановилась. Во всех смыслах.

«Что за чушь? Тридцать ступеней позади и самое малое два десятка впереди? Откуда? Или это какой-то морок? Ох, не хочется снова тратиться, но...»

Повторив литанию, оградница повелела:

– Искажению – слом!

...и снова полетела наземь, причём на этот раз – кувырком. Отчаянно цепляясь за медный нож, хотя тот раскалился так, что аж слёзы из глаз ручьями.

Но потерять сердце воли? Здесь и сейчас?

Лучше нырнуть в омут с камнем на шее! Там хотя бы просто погибель, без мерзости...

И всё же держаться за рукоять было слишком горячо, так что Мэлла вцепилась правой, свободной рукой в темляк, поспешив разжать пострадавшую ладонь.

А ещё – подняться и осмотреться.

Получилось не сразу. Но всё же получилось. Получив очередной удар, провал словно бы отступил и затаился, сопя и тихонько хныкая...

Стоп. Что?!

– Лоста? – прошептала Мэлла. Сглотнула. Крикнула:

– Лоста! Это ты? Отзовись!

Развернулась на пятке, обшаривая взглядом тёмные углы. А их вокруг хватало: настоящий, без вуали морока, подвал особняка оказался не только обширным – побольше даже большого зала, что на первом этаже – но и отменно захламлён всякой дрянью. Поломанная мебель, груды каких-то драных мешков, выцветшие и частично заплесневевшие складные ширмы, ящики штабелями, полки, сундуки, доски, тряпки...

«Вот она».

Из-за очередной груды тряпок выглядывала, блестя светлыми глазёнками и встрёпанной белобрысой макушкой, голова девочки лет восьми. Ну, верхняя её часть.

– Лоста, – сказала оградница, не спеша сходить с места. – Иди ко мне, скорее.

Сопение, тихое хныканье – и больше ничего.

«Глаза обычные, не красные», – машинально отметила Мэлла, всмотревшись. «Значит...»

Сглотнув плотный ком и оскалившись, оградница даже безо всякой литании, на чистой, беспримесной ярости повелела:

– Выйди и встань здесь, тварь!

Ну, тварь и вышла.

Начать с того, что ростом она оказалась повыше самой Мэллы – даже горбясь, всё равно выше. На целую ладонь, а то и две. Тощие, как спицы, длиннющие руки с кривыми когтями и пальцами, суставов в которых явно было побольше четырёх. Ноги – босые, удлинённые, словно пара вёсел, вовсе беспалые. Босые. Что там у этого под платьем, думать не хотелось вовсе.

Вместо рта у порождения провала была маленькая круглая дырка. Сопящая и хныкающая.

Когда эта ожившая мерзость встала, где велено, оградница шагнула вперёд и хлестнула по твари ножом, словно кистенём. Длинный темляк с дополнительным захватом на конце и особый баланс самого ножа не подвели: твари досталось с оттягом и именно лезвием. Перечеркнуло по диагонали это ходячее искажение.

Которое от такого обращения просто лопнуло.

Мэлла попыталась заткнуть нос и рот левой рукой, но куда там! Тугая волна неимоверной вонищи от лопнувшей дряни накрыла её так быстро и внезапно, что удержать внутри не менее тугую струю не вышло. Оградница даже не успела согнуться.

И это её спасло.

Изо всяких щелей, из тёмных углов, из оказавшихся невероятно многочисленными и прямо преисполненными мерзости укрывищ к незваной гостье хлынула живая – да нет, конечно, только ожившая – волна тварей.

Сколько лет этот провал собирал по капле, одну красную жертву за другой, своё гадкое воинство? Ой, долго. Слишком долго! И вот теперь оно, как говорится, попёрло.

С полноценным блуднем эти волны, конечно, не сравнить, но...

Насекомая мелочь даже не успевала добежать до Мэллы: корчилась в ауре освещения, теряла свои ничтожные силёнки за несколько шагов до цели и сразу же истаивала струйками сизого смрада. Более крупные твари – искажённые, порченые, не всегда уверенно узнаваемые мыши-полёвки, воробьи, синицы, белки, дрозды, снегири, ящерицы, нечто вовсе неописуемое, вроде каких-то заплесневелых комьев с нечётным числом ног и слизистых шариков с паучьими ногами – подбирались ближе. Но тоже истаивали, разве что медленней.

И ослабляя освещение.

С каждой повторной смертью, с каждой новой сизой струйкой, что сливались в облачко злобного тумана, смыкающего кольцо окружения, вложенная оградницей сила растрачивалась, рассеивалась, редела. Таяла, словно снег в тёплой воде.

Но прямой угрозы эта мелочь всё равно не несла. А вот полноценные твари...

В первой волне их вылезло две, да три потом – прямо как в той считалке. Нечто вроде крупной птицы – не то тетерев, не то петух, не разберёшь; ясно только, что с крыльями и летучее. Какой-то хищник с ним – наверно, рысь... а может, и лисица. Следом ещё хищное нечто: то ли волк, то ли медведь, крупновато для первого, мелковато для второго. И пара рогатых: не просто крупные, а прямо-таки раздутые – но притом, к счастью Мэллы, неповоротливые твари.

Она развеяла всех.

Годы тренировок взяли своё, выворачивающееся нутро не помешало направить нож при помощи темляка с должной меткостью. Хотя и без удачи тут явно не обошлось: вонь мерзости чуть не выедала глаза, так что добрую половину своих ударов юная оградница наносила, считай, вслепую. По наитию, наугад. Нередко вообще мимо.

Но – достаточно удачно, чтобы уцелеть. И даже избежать ран.

Когда последняя из рогатых туш осела, исходя настоящими миазменными клубами, Мэлла подхватила нож правой рукой (с-с-с! больно! как же больно, мама... и сейчас ведь ещё хуже станет...); отплёвываясь, скороговоркой пробормотала литанию, присовокупила к ней очищение.

Выпустила раскалившийся нож, почти отбросила, но не выпуская из левой руки темляк. Отшагнула назад. И просто осела, как отпущенная кукла. Не на колени, на задницу.

Слабость накатила такая, что впору в обморок хлопнуться.

Такая, что за боль в обожжённых руках хочется благодарить: она держит на плаву, не даёт опрокинуться и кануть во мрак, напоминает о том, что ещё ничего не закончено.

«Мама, мама, мамочка... помоги! Дайте мне сил, предки!»

...тишина в ответ. Хотя уже и не тишина.

Где-то вдали, за кучами хлама, кто-то тихо, прерывисто хнычет.

Сквозь боль, сквозь свинцовую тяготу усталости, которой лишь пары волосков не хватало до самого настоящего истощения, сквозь не рассеявшиеся до конца мразотные миазмы и своё же освещение, достающее уже даже не на пять, а едва на два шага окрест – это хныканье скользнуло сквозь уши прямиком в нутро Мэллы.

И продрало её прям до печёнок.

До ледяного пота.

– Лоста? – беззвучно шевельнулись губы. – Нет. Нет! Но... кто ещё?! Как? Откуда?

Несколько раз мучительно сглотнув и с трудом поборов новые волны тошноты, юница кое-как взгромоздилась на четвереньки. А потом и встала – кое-как, шатаясь осинкой под ветром.

Двинулась.

Вернее сказать, поковыляла. Машинально подтянув поближе и неплотно взяв в левую руку нож. Левая тоже пострадала, конечно, но всё-таки меньше. Болела, но слабее.

Шаг за шагом – вперёд. Из тьмы, сквозь тьму, во тьму. На звук, от которого что-то очень маленькое и напуганное внутри велит бежать без оглядки. Но Мэлла, дочь Райды, от мерзости не бегает. Она идёт прямиком туда, где та свила свой провал, и расточает вражьих тварей.

Только вперёд. Потому что оградницы не сворачивают, покуда живы.

«Мама... мамочка... помоги...»

Подвал проклятого старого дома большой. Очень большой. До неправдоподобия. Или это адское хныканье просто водит её кругами? Или тут само пространство закручено в спираль очередным мороком? Надо бы сломать искажение, но тогда оставшихся сил точно не хватит... на что? На что-то. Надо терпеть, надо идти, надо сделать дело.

Вперёд. Из тьмы, сквозь тьму, во тьму.

Практически ощупью.

«Доча... знаешь дом на холме? Тот, что к югу от нашего хутора? Так вот, запомни: я запрещаю тебе заходить в него. Ради тренировки и особенно забавы ради – запрещаю!

Мы пойдём туда вместе, когда ты будешь готова. Не раньше. Слышишь? Не раньше!

Ты просто не знаешь, что там таится.

Я? Тоже не знаю. Не точно. Я... подозреваю. Да.

Но при всём своём опыте я не хочу соваться туда одна.

Да. Представь себе: не хочу. А если честно – боюсь. Я же просто оградница, притом медная, а не посвящённая чародейка...»

– Имя мне – Мэлла, дочь Райды. Я... зачем я здесь?

Тьма кругом. Ничего, кроме тьмы.

И хныка...

Нет. Уже нет.

Тьма не хнычет. Она хихикает. Тоненько так, весело. Можно сказать, задорно. Только вот хихикать вместе с нею не хочется.

Да и не тьма уже вокруг. Что-то другое.

Кто-то.

– Лоста?

– Не-а. Не угадала! Иди сюда. Явись, если... хи-хи-хи! Если не сбежишь.

– Я не сбегу.

– Ну и умница. Иди сюда. Ближе, ближе... ещё... вот так...

Мэлла идёт ближе. За спиной у неё горячий сюрприз, пахнущий медью, горячим горном и ещё чуть-чуть – грозой. Да, где-то там сейчас гроза. Далеко. Но всё-таки ближе, чем мама Райда.

«Гроза, дай мне силы!»

«Разве ты посвященная чародейка?»

«А разве я много прошу? Только силы... немного... на один удар... можно?»

Хихиканье. Везде одно оно. Даже снизу и сверху.

– Я-а-а...

– Ты, конечно, ты. Кто?

– О-о-о...

– Да?

– О-о!

– Старайся лучше. Ты же умница, верно?

– А-а...

Слов больше не осталось, но остался импульс – словно гвоздь, забитый в самую суть:

«Силы. На один удар».

Внутри пусто. Предки молчат. Мать далеко. Она исчезла. Давно. Даже кованая медь куда-то исчезла. Неясно, куда и когда. Кругом одни предатели, сплошная мерзость.

– С чего бы начать? Всё такое вкусное... прямо конфетка. М-м... Что, ручки бо-бо? Давай их сюда. Сейчас я их немножко съем, и всё пройдёт. Хорошо? Конечно, хорошо!

«Силы на один удар!»

«Где её взять?»

«Раз вокруг – одна лишь мерзость, возьми у неё».

…и старательная умница, незваная гостья, оградница в невесть каком колене, но точно больше сорокового, на чистейшем инстинкте и шальной удаче – взяла.

Вокруг взвыло, взревело и затрещало. Потом ходило ходуном, хрипело. Истекало плотным дымом – без малого таким же плотным, как кисель, а то и как холодец.

Вместе с силой вернулись обманом вытянутые слова:

– Имя мне – Мэлла! Дочь Райды! Дочери Короша, сына Сола, сына Вендинаты, дочери Вассы, сына Холиты! Дочери Тарса, сына Самеллы, дочери Верлеи Сизой, дочери Амарга, сына Годена! Лень вспоминать дальше, тебе и того с запасом, дрянь. Долг мой – крепить границу яви и нави, смыкать провалы, бороть мерзость. Сдохни, сдохни, ещё трижды и ещё дважды – сдохни!!!

В тисках её воли липко хрустнуло что-то окончательное – и остатки сопротивления очень резко сошли на нет. Задыхаясь и хрипя, Мэлла проморгалась...

Замерла.

«Вот, значит, как оно теперь... я, выходит, отчасти тоже...»

Взгляд сам собой нашарил лежащий сбоку нож оградницы. Кованая медь позеленела, влажная земля под нею тихо шипела, выбитые знаки сияли режущим глаза, яростным голубым.

И полыхнули ярче, стоило протянуть руку.

Ну, то, что теперь её заменяло.

Вымок до нитки, но с места не сошёл. Ждал.

– Мэлла! Ты цела?! А как...

– Нет, дидо Вогес. Лоста... от неё осталось не много. А теперь и вовсе ничего.

– Я не про неё. Я же помню, что Райда говорила: для белой жертвы бывает не поздно лишь раз на дюжину. Но ты, ты-то сама...

Мужчина сглотнул, спросил почти робко:

– Очень больно, наверно?

Хмыкнув, оградница (теперь уж точно настоящая, после первого-то с треском закрытого провала!) повела кистями рук, замотанными в какие-то тёмные тряпки:

– Больно. Но терпимо. Дидо... пойдём домой, а?

– Конечно, малышка. Как скажешь.

И они пошли домой под не желающий гаснуть голубой свет знаков, глубоко врезанных в кованую медь.