Мелочь жизни

Андрей не считал, что с ним случилось что-то чрезвычайное, из ряда вон. Они с Леной разошлись спокойно. Без сцен, без повышенных голосов, без попыток оставить за собой последнее слово. Она сказала, что так будет правильнее, и он сделал вид, что согласился, потому что спорить с формулировкой «правильнее» обычно бессмысленно. Она забрала свои вещи, остальное осталось. Квартира не опустела, просто стала легче.

Первые дни ему даже нравилось. Ему почти удавалось себя в этом убеждать. Меньше разговоров, меньше согласований, меньше этой фоновой усталости, которая почему-то всегда выдаёт себя за заботу. Он ел, когда хотел, ложился поздно, вставал рано. Всё было в порядке. Настолько в порядке, что Андрей ловил себя на мысли: если бы всё действительно было плохо, он бы это заметил. Он вообще привык доверять фактам. А факты говорили, что жизнь продолжается.

Он не называл происходящее потерей. Слово казалось ему неточным, избыточным, слишком пафосным. Потеря — это когда что-то вырывают. Здесь ничего не вырывали. Здесь просто перестали быть вдвоём. Мелочь жизни, если подумать. Одна из тех вещей, которые случаются со взрослыми людьми и не требуют особого отношения.

Стул на кухне он заметил на третий день.

Сначала показалось, что он сам его так поставил. Стул стоял чуть повернутым к столу. Именно так, как передвигала его Лена, прежде чем усесться. Андрей придвинул его ровно, вернул на место. На следующий вечер стул снова был повернут.

Это раздражало. Как ошибка в тексте, которую невозможно не видеть.

Он поправил стул ещё раз, уже внимательнее. Проверил ножки, плитку, уровень пола. Всё было нормально. Стул был обычный, дешёвый, без истории. Такие не умеют настаивать. Через день он опять стоял под тем же углом.

Андрей хмыкнул и решил, что обращает слишком много внимания на ерунду. Он вообще не любил, когда ерунда требовала внимания.

Потом появилась кружка. Она стояла у плиты, потому что чайник рядом, ручкой вправо. Андрей так не ставил. Он вообще не думал о том, куда смотрят ручки. Он переставил кружку специально, с тем детским упрямством, которое взрослый человек позволяет себе только наедине с собой. Утром кружка снова стояла у плиты ручкой вправо, как будто её аккуратно вернули на место.

Андрей поймал себя на раздражении, которое было несоразмерным. Не на кружку — на сам факт. Будто кто-то продолжал разговор, который он уже закончил.

Полотенце в ванной иногда было влажным и прохладным. Не мокрым, не так, чтобы это пугало — просто не сухим. Он списывал это на плохую вентиляцию, на февральскую сырость, на всё, что не требует дополнительных объяснений. Он не был человеком, который ищет знаки. Он был человеком, который предпочитает, чтобы вещи либо работали, либо ломались окончательно.

Он начал проверять. Сфотографировал стул. Убрал кружку в шкаф. Полотенце положил в корзину для белья и закрыл крышку. Не из страха, а из принципа. Если что-то повторяется, значит, это либо закономерность, либо ошибка. И то и другое поддаётся проверке.

Утром стул был отодвинут. Кружка стояла у плиты. Полотенце висело на крючке.

Андрей долго смотрел на это без особых эмоций. Потом вдруг понял, что всё это время ждал именно такого результата. Не объяснения. Подтверждения. Подтверждения того, что мир не согласился с изменениями так же, как не согласился он сам. Где-то глубоко в душе, не признаваясь самому себе.

Ещё был свет в ванной.

Он заметил его не сразу, а утром, когда встал раньше обычного и пошёл в душ. В коридоре было сумеречно, а из-под двери ванной пробивалась полоска. Свет горел.

Она никогда не выключала свет в ванной. Не из принципа, а просто не считала нужным. Андрей не был педантом, но свет за Леной выключал. Тоже не из принципа. Тихо, без комментариев, без воспитательных пауз. Это был один из тех мелких жестов, на которых держится совместная жизнь: ты не перевоспитываешь, ты просто подчищаешь следы.

Он стоял под душем и вдруг понял, что это раздражает его больше, чем стул и кружка. Потому что здесь не было даже иллюзии случайности. Свет не мог включиться сам.

Андрей вышел из ванной и специально проверил выключатель. Обычный. Щёлкает чётко. Он выключил свет и закрыл дверь.

На следующее утро свет снова горел.

Мысль о том, что он сам делает это ночью, пришла почти сразу. Мысль была неприятной, но удобной. С ней многое сходилось. Люди совершают странные вещи, когда им кажется, что никто не видит. А бывает и так, что и сами себя при этом не видят. Бывают же лунатики. Но зачем? Он не хотел, чтобы здесь кто-то был. Он не ждал.

Андрей вообще не любил большие слова. Разрыв, травма, утрата... всё это казалось ему языком людей, которые заранее договариваются с реальностью, выпрашивая помилование. У него было проще: если мир не развалился, значит, ничего критичного не произошло. А мир, по его убеждению, не имел права разваливаться из-за одного человека. Даже если этим человеком была она.

Кульминация случилась вечером, когда он вернулся с работы. Андрей бросил ключи на тумбочку и сразу увидел на крючке её шарф. Серый, с вытянутой ниткой, потому что она всегда цеплялась за молнию, когда Лена застёгивала куртку. Шарф висел так, как она его вешала — небрежно, но узнаваемо.

Андрей замер.

Стул, свет в ванной и кружка ещё позволяли сомневаться. Шарф — нет. Шарф был прямым предложением остаться. Сделать вид, что всё это временно. Что мир просто сбоит, а потом вернётся в прежнее состояние. В шарфе было опасное утешение: пока он здесь, можно не признавать, что мир разрушен. Можно считать происходящее паузой, а не концом.

И именно в этот момент Андрей понял то, от чего ему стало по-настоящему тяжело. Он называл расставание мелочью не потому, что оно было неважным, а потому, что признать обратное означало признать: для него это слишком. Слишком, чтобы прожить аккуратно. Слишком, чтобы вписать в обычный день. Слишком, чтобы позволить себе осознать.

Он снял шарф и не стал его складывать. Вышел на лестничную площадку и бросил в мусоропровод. Без пафоса, без паузы. Вернулся, взял кружку и тоже отправил туда. Стул перевернул и утащил в кладовку. Полотенце скомкал и засунул в стиральную машину, не включая её.

Это не было освобождением. Это было насилием над собой и над тем порядком, который он держал изо всех сил.

Он сел на кухне и ждал. Сам не знал чего. Ответа, отката, ошибки.

Ничего не произошло.

Ни вечером, ни ночью, ни утром. Квартира осталась обычной. Не пустой, а просто обычной. Такой, в которой больше не с кем спорить.

И вот это оказалось самым неприятным. Не одиночество. Не тишина. А то, что мир подчинился сразу. Как будто всё это время держался только он. И стоило ему отпустить, как вещи наконец перестали сопротивляться. Мир пожал плечами и сказал: «Ну, как хочешь».

Андрей выпил кофе, посмотрел в окно на мокрый двор и понял, что дальше будет не легче. Просто честнее. Он надел куртку, проверил карманы и вышел. Дверь закрылась за ним с обычным щелчком. В этом щелчке не было ни утешения, ни выводов, ни точки. Только факт. И именно от этого стало по-настоящему пусто.