Мельница

«Ура!-Каникулы!»-радостно восклицала я , готовясь к поездке в далекий хутор Прыдки Волгоградской области с холодного Урала. У моих родителей каждый год отпуск был летом: мама - учительница , а отец заведовал здравпунктом и сам определял себе отпуск на летние месяцы. Жаркие, душные дни, пропахшие шалфеем, пыльная дорога с трясущимся на ухабах «Пазиком» не омрачали радости от встречи с родными. А вот и бабушка Анисья Федоровна, в белом платочке и темно-синем платье в мелкий цветочек с неизменным фартуком, и дед Василий Миронович в сером пиджачке и старой фуражке, уже сидят на скамеечке у дома в ожидании встречи. Бабушка всплескивала руками:

« Ну,приехали, мои родненькие!»

Она вытирала платочком глаза и бегала , как молодая, от печки к столу на веранде , неся пирожки , жареную рыбу и мёд. А дед торжественно доставал из-под стола бутыль со смородиновым вином и брал в руки баян. И это было счастливое, беззаботное время.

По мне, так бабушка всегда была старой. А какие же у неё были молодые годы, как жили они с дедом до моего рождения? Иногда эти вопросы мелькали у меня в голове, но расспросить её о прошлом всё было некогда: и на речку нужно было сбегать , и коров встречать с подружками, и в клуб сходить в кино . Мама говорила: «Читай «Поднятую целину» и не задавай глупых вопросов». Но мне было интересно, и я иногда приставала к ней с расспросами:

« Как, да как жили?»

Бабушка начинала рассказывать неохотно, теребя свой платочек, вздыхая, подбирая слова, для приличия. Именно так начинал распутываться клубок ещё совсем недавней прожитой ими жизни. Когда бабушка Анисья начинала мне рассказывать о пережитых в хуторе Прыдки голодных годах, я будто ныряла в холодное озеро и, хватая ртом воздух, выплывала гостьей из будущего, ощущая всей кожей и сердцем физическую и душевную боль своих родных. Хотя со временем, бабушка уже не так трагично повествовала о голоде, смерти своих детей и войне, успокаивая себя: «Бог дал -Бог взял».

Зато я внутренне негодовала. Но это счастливое время как-то неожиданно удалилось: то скрипучей телегой по вязкому песку, то птицей взмахнувшей, своим белым крылом. И вот уже не жарятся пирожки и карасики в русской печи в хуторе Прыдки, и не вжикает рубанок деда во дворе возле ульев. Бабушки с дедушкой давно нет со мной. А мама, то ли не всё знает, то ли не всё помнит - мала была в то далёкое время. Тут и спохватываешься, а что же будут знать о прошедших годах мои дети, мои внуки? Когда-то я записывала голоса своей бабушки и деда на магнитофон, расспрашивала их опрожитой жизни. Нахожу записи на кассете, но магнитофонов таких уже давно нет. С большим трудом нахожу специалиста и перевожу записи в привычный цифровой формат. От тембра любимых голосов, от воспоминаний о летних каникулах и зимних вечерах , которые так быстро пролетели, ощущаю солёные слёзы на щеках. Вновь вслушивалась я в разговор бабушки и дедушки с южным акцентом,это от их малоросского происхождения. Затаив дыхание, мне казалось, что слышала бабушкины вздохи. Но обыденно звучали слова, даже как-тотеатрально.«Как же слабы были крестьяне в борьбе с этой махиной, под названием «коллективизация» , как были беспомощны , как боялись за своих детей, за своё существование»- печально думалось мне.

В 1919 году в хуторе Прыдки и близлежащих сёлах: Орехово и Лобойково ещё кипели страсти по поводу установления Советской власти. То выбирали Советы, то через три месяца их переизбирали. В Советы выбирали в основном бедняков, реже середняков. В хуторе Прыдки середняков было много: это были крепкие семьи с большим хозяйством и множеством детей. На лето они нанимали работников косить и пасти овец. Атмосфера в хуторе и районе была напряжённой, власть менялась, как флюгер.Вот шумят соседи:

« Беда, комиссары в Совет набирают».

А на следующий день набегала банда вакулинцев из города Михайловка и начинала грабить, да ещё и красноармейцев искать. Искали, конечно, по доносам своих же, местных. Пришла как-то такая шайка из пяти озверевших бандитов в разношёрстной одежде, но с ружьями и пистолетами, к Мирону Таможникову.

«Где тут Михайло Пустынников?»- заорали они ещё с порога. Испуганная Мария стояла, как вкопанная. Михаил был её сын от первого брака. Оттолкнув Марию, банда ввалилась в хату. Стали искать везде, перерыли весь дом, лазили на чердак, искали в кухне, на печи, в конюшне шурудили, даже в омшаник спустились:

«Найдём-расстреляем!»

Но не нашли. Уходя, один белогвардеец с чёрными погонами на тужурке толкнул Марию в грудь.

«Ох!»- только и сказала она, и осела на пол.

А Михаил сразу, как увидел бандитов в окно, так и спрятался на чердаке за брусом. Как они не нашли его, одному Господу известно. Мария долго ещё после этого события лежала на кровати, слабая и бледная, но потом ей стало легче, хотя часто она стала жаловаться на боль в груди, ей ,как будто, воздуху не хватало. Губы синели, голова кружилась. Тогда Мария тяжело садилась на скамейку у дома, положив натруженные руки на передник. А ведь ей было чуть большесорока лет.В 1929 году в хуторе Прыдки образовался колхоз «Красный пахарь», потом его переименовали в «Красный партизан» , потом ещё раз переименовали в «Верховный Совет СССР» - в конце-концов в «Память Куйбышева».Приехал в хутор двадцатипятитысячник -рабочий.

«Моя фамилия Кащеев»,- представился он, хмуро разглядывая собрание колхозников.

Это был довольно пожилой человек с тусклым взглядом. Состоялся сход, и его выбрали председателем. Конечно, он ничего не понимал в сельском хозяйстве, заставил мужиков сеять поле зёрном измешков. Один прыдковский хотел побить Кощеева за то, что скот сгубил. А погубил он так: приказал согнать коров на базу из плетней. Прошло лето , а зимой скот померз. Кормов не заготовили, да и баз был под открытым небом. Колхозники работали в колхозе за «палочки», а бригадиру приносили продукты-он ставил «палочки». Была также присказка:

« А на цей трудодень кони дохли кажый день».

На хлеб выписывали отруби. Андрей Косяченко как-то выписал пуд жита, а Еремеев Игнашка дал ему мешанку( рожь и пшеницу). Судили Косяченко за это, и он получил десять лет. Косяченко Андрея направили строить канал Волго-Дон, там он и погиб. А у Еремеева Николая дети насобирали колоски, да и спрятали на печи. Ходила комиссия по ночам во главе с председателем. Бабушка увидела их и закрыла дом на замок.Так и спаслись. У Мирона Таможникова с Марией родились совместные дети: Иван и Василий. Старший Иван был молчаливым хлопцем, более похожим на мать. Он быстро определился: сам женился и сам стал строить дом неподалёку от отцовского. Василий был любимым сыном Мирона. Вырос он высоким статным хлопцем с копной кудрявых волос. У него был хороший слух, он самостоятельно научился играть на баяне, и был незаменим на всех деревенских посиделках. Девчата за ним засматривались. Да и в хозяйственных делах руки у него были «золотые», он во всём помогал отцу, и работа у них спорилась. А как-то Мирон принёс деревца, два саженца груши:

«Ось, Василь, посади перед домом, як памьять про мене».

Память сохранилась, деревца превратились в мощные деревья, с раскидистыми ветвями ,которые увидел праправнук по имени Мирон.

Декабрь 1924 года выдался снежным и тёплым, а в январе неожиданно так потеплело, что к концу января случались и оттепели. Утро декабря выдалось пасмурным. Мирон запряг свою лошадёнку в сани и начал собираться в путь. Зашёл в хату, сел рядом с Марией и ,наклонив голову сказал:

«Поеду з Василем в Лобойково, Фёдор Куделин обищав выручити з зерном, в минувшем году я йому допомиг в цьому году у него надлишки. Треба б муки змолотить, та й поговорить треба про свадьбу. Василя оженити треба на ихней старшей дочке Анисьи. Та в дивках засидилася- в конце декабря двадцать перший годок стукнуло. Федор каже, что справна дивка- така нашому хлопцеви як раз и буде. Шо скажешь?»

И не успела Мария и рот открыть и руками всплеснуть, как Мирон уверил:

«Ось и сладимся. Оженимо Василя, туды - сюды и февраль, нехай притираются один до одного, та онукив нам народят. Вот Иван отделился и хату нову построил, и дитьми обзавився, так и Василь нехай обустраивается, поки ми живы».

Мария, вытирая руки о фартук, покачала головой в знак согласия:

«Оно - то так, батько».

А Мирон сказал, как отрезал:

«Поидым к Фёдору в Лобойково».

Он взял котомку, положил туда пышек, кусок сала, ещё бутылку самогонки, бросил на телегу пучок сена, пустые мешки, и они тронулись в путь. Снег был уже мягкий, оставляя от полозьев чёткие голубые следы. Собака Жулька ещё долго бежала за ними по мокрому снегу, лениво гавкая. С Фёдором Мирон встретился дружески; три года вместе работали в артели в селе Лобойково. Обнялись, сели за стол. В хате было тепло, топилась печь, и слышался девичий смех. Анна, жена Фёдора, была дружелюбной, улыбчивой, но глаза её были с холодным отливом. Она поставила самовар на стол и начала носить чашки с картошкой, солёными огурцами. Василий в светлой косоворотке сидел за столом, положив руки на колени, и напряжённо смотрел на дверь. Вот вышла старшенькая Анисья, неся в руках обёрнутый в полотенце горшок со щами. Поставила его на стол и смело посмотрела на Василия. От растерянности он отвел глаза.

«Така соби коротышка,- только и подумалось ему.- Еле от стола и видно».

Анисья была действительно маленькой, но фигуристой, как кувшинчик девушка, волосы на голове росли мысиком. А коса-то, коса - ниже пояса! Принесла хлеб на доске, укрытой вышитым полотенцем, Ирина. Ирина была младше Анисьи, но выше ростом, и вся голова в легкомысленных кудряшках, но глаза смотрели сердито. Вышла и лобастенькая девчонка -подросток Раиса; она с любопытством глянула на Василия, присев на краешек табуретки. Девочки были одинаково одеты в темно-зеленые кофты из плотного сатина навыпуск, с длинными рукавами и с белыми полукруглыми вставками-застежками на груди. Юбки были расклешены и шуршали при движении. А у Анисьи возле маленькой стойки у кофты был завязан белый бантик. Сидели , ели картошку руками, хрустели огурцами, пили самогонку, а когда девчата вышли, стали сговариваться о женитьбе Василия на Анисье.

«Не пожалиишь Мирон, що таку невистку берешь, вона мала, но трудолюбива. Весь дом на ней держится-помичница, хоч куды», - густым басом говорил Федор.

На том и порешили. К вечеру Мирон с Василием уже вернулись. Мирон, зайдя в дом, прошел в кухню, выпил квасу из глиняного кувшина и крикнул:

«Ну, готовься Мария, ось в феврале и оженим Василя с Аниськой!»

А потом повернулся к сыну : «А ты Василь, съездишь завтра в Орехово в сельсовет, да узнаешь, разрешат чи ни вам ожениться, ведь тебе восемнадцать тильки в августе исполнится».

Василий вернулся на следующий день радостный, с порога и выпалил:

«В сельсовете сказали -до августа потерпите».

И вышел из хаты во двор.

«Ах, ты же чёрт!» -Мирон бросил шапку на стол.

Пошел в амбар, насыпал муки полмешка, налил меду в бидон и опять в Орехово. Вернулся на следующий день, заночевал у дочери Прасковьи. Покачивая головой и улыбаясь в усы, Мирон весело уселся на табурет возле печки:

«Вот и порешили, Мария, в феврале поедем в Орехово, оженим Василя с Аниской».

Не успели оглянуться, а февраль уж на носу. Небо засинело, неожиданно стал таять снег, будто весна красна. Девятого февраля 1924года выпало на субботу, приехали из Лобойково Федор с Анной и Анисьей. Выгрузили из саней небольшой сундук с приданым и стали ждать Мирона. Мирон вышел, деловито усадил Анисью, и они поехали. Анна Куделина и Мария остались в хате хозяйничать. Сани с трудом двигались, особенно в гору. А гора была крутенькая сразу, как хутор заканчивался и начинался подъем к селу Орехово. Пришлось Мирону даже встать с саней, чтобы помочь лошадке при подъёме. Вот уже и купола Ореховской Николо-Сретенской церкви показались. В сельсовете быстро расписали молодых, и вся компания поехала обратно. Шумно зашли в хату, уселись за стол. Печь была жарко натоплена, и пахло пирогами. За столом были только свои. Анисья с вечера напекла пирожков с капустой, а Мария испекла в русской печи каравай из кукурузной муки -свадебный. Годы были не очень, сытные, но хотелось порадоваться - свадьба же. Достали из погреба соленья, Мария сделала тюрю из вареного пшена с квашеной капустой и луком, заправленную подсолнечным маслом, а на сладкое медовые пышки. Поставили на стол компот из груш. Василий вышел на кухню и открыл твёрдую зелёного цвета, пахнущую краской корочку «Свидетельство о браке», где было написано: «Девятого февраля 1924года Ореховским сельским советом Даниловского р/п Сталинградской области зарегистрирован брак».

«Ех, и погуляти-то не успел, вот батько оженить заставил», - Василий грустно смотрел на маленькую Анисью, сидящую за столом.

«А де ж коси?»- удивлённо спросил Василий, когда Анисья сняла платок. Она опустила глаза, но потом резко сказала:

«Орина, сестра моя, обризала в ночи, позавидовала, що я замиж вихожу за тебэ».

Василию стало жаль Анисью, и он ласково прижал ее к себе:

«Ну що ж, сладимся, може злюбимося.

А через год родилась Дуся, Евдокия, да такая славная, да такая кудрявая, да такая хорошенькая, что Василий стал смотреть на Анисью с радостью. В 1928 году родилась Маруся.

«Эх, не дождусь сына», - сокрушался по этому поводу Василий. Мирон тоже что-то бурчал себе в усы. Июнь месяц был на радость теплый, и дожди чередовались с жаркими солнечными днями, так что трава наросла хорошая, да сочная. Сено нужно было заготавливать. В четыре утра Мирон, Василий, Мария и Анисья взяли косы и уложили их в телегу. Мария собрала котомку, налила молока в кувшин, положила краюху хлеба и снарядились в лес на свою делянку косить сено. А куда ж Марусю? Оставлять с Дусей не стали: мала ещё нянькой быть, вот и пригласили на подмогу соседскую Варьку.

«Нехай подивится за малою, та пограется на трави поки ми косимо», - сказала Анисья.

Варьке дали лепёшку хлеба, она и согласилась. Вжикали косы, и разливался по утренней зорьке острый запах свежескошенной травы. Румяная Маруся долго сидела на росяной траве, смотрела, пока Варька плела веночки. Она и Марусе веночек надела -девчушка была, как с картинки. Солнце стояло высоко - жарко и душно, а луг не кончался. Уж синело, когда вернулись Таможниковы домой. На следующий день Маруся как огнём загорелась и закашлялась. На третий день Василий съездил за фельдшером в Орехово. Фельдшер, старый Устин Иосифович, присел на табуретку у постели Маруси и поставил градусник.

«Эх, температура-то под сорок!» -сказал Устин , глядя на градусник и покачивая головой.

Потом достал стетоскоп, долго слушал, поворачивал девочку спиной, вздыхал и сказал устало:

«Хрипы в лёгких, наверное, воспаление».

Он достал из сумки таблетки аспирина и протянул Анисье.Потом развёл руками и вышел в кухню. В кухне Мирон завернул ему хлеба и шматок сала.

«Ранише треба було мени приихати, може и помиг бы»,-сокрушался Устин Иосифович с виноватой улыбкой.

Анисья не отходила от дочки даже ночью, делала отвары, поила Марусю, но та часто дышала и надрывно кашляла. Температура не спадала. Марусю знобило, она лежала вся в поту, Анисья прикладывала ей на лобик мокрое полотенце. Но ничего не помогало, Маруся только смотрела на неё умоляющими синими глазами. Мария плакала в кухне, а Мирон выходил из дома и долго сидел во дворе с Василием. Через шесть дней Маруся умерла. Дуся недоуменно смотрела на Марусю: та лежала ровно,вытянувшись, и была похожа на большую куклу с белым лицом и черными завитками волос. На лбу Маруси лежал венчик. Руки Маруси с маленькими пальчиками были сложены на груди. Ангел! Это была первая смерть, которую Дуся увидела в своей маленькой жизни.

«Почему Маруся не открывает глаза . Почему?»- долго не могла она понять.

Наступил 1930 год. Всех коров в хуторе забирали в обязательном порядке в колхоз. Свою коровку Анисья твердо решила в колхоз не отдавать, сказала, что корова заболела. А кто сдал, ревели потом в голос. Кормов не заготовили, доить никто не шел - коровы мычали на весь хутор, да так и не выжили, подохли. К тому времени Кощеев не выдержал колхозной жизни и сбежал. Тогда поставили необразованного бедняка Якова Козлова. Он то кричал в правлении, то грозился, что всех расстреляют, но дальше крику дело не пошло. Зато дело пошло с выселением зажиточных крестьян. Деды Высочинские когда-то приехали с Западной Украины. Они были отличными плотниками и построили большой дом на улице Ерзовка. Это был первый дом, крыша которого была покрыта кровельным железом. Окна дома с резными наличниками, покрашенные голубой краской, смотрели строго на восток. Дом был похож на красивую птицу среди серых уточек-хат с соломенными крышами.Высочинских раскулачили и описали имущество: вывели из хлева корову, коня, забрали кур и уток, вывезли все запасы зерна из амбара и выселили из дома. Но Фёдор Высочинский был мужик грамотный: он поехал в район, написал заявление в Окружную комиссию и обжаловал выселение. Дом вернули, а запасы оставили в колхозе. Председатель совхоза Яков Козлов затаил обиду, и как только братья Фёдор и Андрей Высочинские уехали в другой район на заработки, выгнали бедную Анну с дочерью Настей и двумя мальцами в маленькую хатку на окраине хутора. А сам заселился в их красивый дом. Через некоторое время дом подожгли. Братья Высочинские, вернувшись с заработков уже на пепелище, не выдержали этой трагедии и умерли один за другим. С горя умерла и сама Анна Высочинская, дети остались сиротами.

Вскоре и на Мирона навалилось несчастье: заставили разорить мельницу, грозились сослать в Сибирь, как кулака. После этого известия, Мирон долго сидел неподвижно на лавке около печки, смотрел в глубину на горящие угли, будто хотел там увидеть хоть какой -то ответ на свои вопросы или ждал видения. Мария тихо плакала, сидя на кровати . Как муравьи облепили свой ветряк, братья Мирона и сыновья их, разбирали по бревнышку сруб. Молча перевозили они бревна, а когда стали отпиливать крылья от центральной оси ветряка, они неожиданно обломались и упали на землю. Осталось одно крыло, и мельница стала похожа на раненую стрекозу. Все деревянные детали перетащили во двор, а маленький жернов положили у крыльца, где он и пролежал до рождения правнуков. Во дворе, как разбитая избушка на курьих ножках, лежала куча из брёвен, досок, осей, шестерёнок, клочьев парусины, а сверху этой горы оказалась нетронутая лесенка. Мирон долго смотрел на это чудовище, зачем-то взял в руки кусок доски с отверстиями от гвоздей, повертел и кинул обратно. Потом молча ушёл в хату, лёг на кровать и отвернулся к стене. Мирон закрыл глаза, и щекам стало горячо. Перед его глазами возникли весёлые молодые лица братьев: Ивана, Андрея, Фёдора, сына Василия. Вот они пилят брёвна, связывают их, крепят крылья мельницы, привязывают плотное полотно. Вот они везут из Даниловки жернова. А как мудрёно Василий придумал поворотное устройство для крыльев, если ветер поменяет своё направление! В нос ударили запахи свежей стружки, которые вырывались из-под рубанка Ивана. А вот они нетерпеливо ждут ветра, и Василий поднимает мокрый палец к небу, и счастливые орут, когда посыпались в сусек первые тоненькие струйки муки. Долго ещё лежал на холме большой камень от разобранной мельницы. Никто так и не забрал его.

А к колхозной мельнице позвали работать Матвея, но он так и не смог освоить ремесло или не захотел работать, слабым был. Он плюнул на эту голодную жизнь в хуторе и уехал на заработки в город. Мельница осталась без мельника.

«Мироныч, иды мельником работать, ты мужик надёжный», -опустив глаза, уговаривал Максим Василия.

«Ты ж нас до кулакив причислил, и выселяты сбирался?» - зло отвечал Василий.

« Хочешь жити - вмий крутитися», - слабо оправдывался Максим.-И верёвок нет в колхозе-нечем и запрягать. Мироныч, помоги, вы с батей умельцы». Максим весь сжался и как будто в землю стал врастать.

«Гриб поганый, да и только»,-подумал Василий.

А уже вечером принесли из колхоза целый мешок высушенной конопли. Дуся сидела и расщепляла коноплю на волокна, а Василий с отцом смастерили необычное устройство из трёх колес, соединённых ремнями. Дуся с Анисьей сидели и крутили эти колёса , и конопляные волокна скручивались в верёвку. Неказистая получилась верёвка, но другой не было в колхозе. Посоветовавшись с Анисьей, Василий согласился работать на колхозной мельнице -куда деваться? Однажды ночью раздался тихий стук в дверь дома, Мария всполошно вскочила с постели, схватившись за сердце. Перед ней стоял их сосед Михаил Приходько. Он был худой и бледный. На лице блестели только глубоко посаженные тёмные глаза. Михаила выселили из его хаты вместе с женой и пятью маленькими детьми, признав его кулаком. Хату тут же занял бедняк Санька, славившийся своей ленью и скверным характером. Все запасы семьи Приходько вывезли из хлева: и муку, и зерно, забрали яйца, и даже квашеную капусту в кадке увезли.

«Мироныча поклич, - шепотом сказал Михаил,- дуже потрибно».

Василий спросонья настороженно смотрел на Ивана.

«Мироныч!- осипшим голосом говорил Михаил,-помремо же, хоч трошки муки дай. Добре октябрь теплый, ходив на озеро, чилим орехив набрав. Груня, жинка моя пече коржи з пирией и лободи, животи у дитей спучило, а тут недавно малой синочок наився жолудив, та й помер в страшних муках». Глаза Михаила заблестели.

«Не можу я , Михаил, а кто побачет- посадят обох», - Василий опустил голову.

«Сам знаешь Мироныч, мы с Груней работали с утра до вечера, а ось же, записали в зажиточные, старшему только 12 лет», - голос Михаила задрожал.

«Знаю Михаил, знаю. Ладно, договоримся так: ты приший карманы всередини штанив, и приходь до мене на мельницу ночью без всяких сумок и дивись языком не трепли»,- Василий глубоко вздохнул.

Слава Богу, всё обошлось. Михаил потихоньку приносил муку домой, пекли лепешки. Выживали потихоньку. А однажды пришел на мельницу осунувшийся Микола , член сельсовета.

«Ну, всё, -подумал Василий,- донесли, заберут меня и расстреляют» . Холодок побежал по его спине и руки стали мокрыми.

«Чуешь ,Мироныч, насыпь мене трошки муки в сумочку, голодаем мы. Манька моя родила некстати- дитя кормит»,-тихо проговорил Микола. Василий насыпал, а сам подумал:

«Може провирка?»

Но наутро всё было спокойно. А соседи Василия Мироновича, Михаил с Груней и четырьмя ребятишками, зиму пережили ,а весной, дождавшись теплых дней, уехали в Баку. Там у Михаила - дальние родственники жили , звали его давно.

Да уж, дело было после войны, в сентябре, когда подъехала к дому Таможниковых машина. Из неё вышел Михаил Приходько, он долго выгружал из багажника пакеты и мешки. Зашёл в хату.

«Ой! Ёй,ёй !» - всплеснула руками Анисья. Вышел и Василий. Обнялись, всплакнули.

«В ноги тебе , Мироныч, кланяется вся моя семья, дети. Не забудем твою доброту: спас ты нас от голодной смерти, все выжили, дети выучились, трудолюбивые», -прерывисто говорил Михаил,кланяясь, и стал выкладывать на стол , разворачивая бесконечные свёртки и коробки.

«Вот вам сладости наши: курага, халва, пахлава, печенье курабье, орехи», - Михаил торопливо развязал мешок, и по хате разлился сладкий запах дыни. Вытащил бутыль виноградного вина. Сидели долго, пили вино, пели украинские песни, поминали умерших своих родных. Вспоминали войну, оказывается, воевали-то рядышком: и из Курской дуги удалось выбраться, и под Сталинградом переправлялись через Волгу - могли бы и встретиться. Помянули и своих погибших прыдковских товарищей. Потом Василий взял баян в руки, наклонил свою кудрявую с сединой голову. И звуки любимого Василием грустного вальса разлились в густой синеве маленького хутора Прыдки.