Мемуары Агента Р.

Сначала было давление. Жуткое, всепоглощающее давление, будто тебя выталкивают наружу из узкой, скользкой трубы. Что-то сжимало меня судорожно, словно в панике.

Я не могла дышать. Я пыталась, видит Бог, я пыталась вдохнуть, — рефлекс или память — но ничего не происходило. Мои лёгкие были полны жидкости, как будто я захлебнулась ещё до начала этого кошмара. Мне не было больно, но мозг кричал, что я задыхаюсь. Я пыталась кричать, но звука не было. Только внутренний визг.

Вдобавок, я была словно прикована к этому месту. Мои конечности не слушались, не шевелились, не отвечали на зов сознания. Ничего более нестерпимого я никогда не испытывала — беззащитность в ловушке собственного тела, где я была пленницей, не в силах даже закричать.
Сколько длился этот Ад — не знаю. Я даже более-менее привыкла к теплой жидкости внутри меня. Время потеряло смысл, как и надежда. Но в конце концов, словно прорвав невидимые цепи, я вырвалась из этой удушающей тюрьмы — только чтобы попасть в ещё более мрачное и страшное место, неизвестное и холодное. Сначала я увидела слабый, расплывчатый свет и в груди проснулось облегчение, почти надежда, что я ушла от этого Ада. Но облегчение длилось мгновение. Внезапно меня пронзил холод. После тёплого, почти горячего кокона, этот резкий перепад температуры был невыносим. Воздух казался ледяным, он резал кожу, будто ножами. Не успела я оклематься от холода, как меня известили другим сюрпризом. Меня ударили. Внезапно, резко и жестоко. Боль ворвалась в моё тело, как вспышка: острая и обжигающая. Я не понимала, за что, зачем, почему кто-то причиняет мне такую боль.

Я не могла передать всю гамму эмоций, поэтому мне пришлось сделать это единственным действенным способом. Я закричала. Это был первый крик, и первый жгучий, болезненный вдох.

Не то, чтобы я осознавала в тот момент, что родилась. Мне казалось, я просто вырвалась из одного кошмара — только чтобы попасть в другой. Но обо все по порядку..

Напасть не заставила себя снова ждать.

Вокруг раздался звук: резкий, громкий и незнакомый. Он обрушился на меня, как лавина, так как в той темноте, где я существовала до этого момента, не было ничего. Ни движения, ни света… и ни звука. Абсолютная, вязкая тишина… не глухота, а именно отсутствие самого понятия звука. Там не было ни стука сердца, ни голосов, ни даже собственного дыхания. Лишь безвременье и покой, похожий на забвение.

Я не осознавала, что это голоса, что это слова. Мой разум всё ещё держался в плену темноты, которую я знала всю свою «жизнь» до этого момента. Теперь же этот звук разрывал тишину, вызывая в груди дрожь. Это был первый шум, который я услышала за долгое время, и он пугал меня до глубины души.

Так я встретила этот мир: ослеплённая светом, обожжённая холодом, пронзённая болью и заглушённая незнакомыми звуками.

Добро пожаловать, как говорится, в жизнь.

———————

Сознание приходило медленно. Обрывками. Волнами, как если бы я всплывала со дна глубочайшего океана, каждый раз хватая ртом воздух, чтобы снова исчезнуть в пучине. Прошло, как мне казалось, несколько дней, прежде чем я поняла, что я родилась. Да, звучит нелепо, ведь как можно не осознать это сразу? Но мой разум не справлялся. Он был захлестнут. Перегружен. Младенческий мозг, как оказалось, не вмещает многого. Всё происходящее вспыхивало и гасло, оставляя после себя лишь ощущение измотанности и бессилия. Но когда это простое, пугающее знание наконец прорвалось, то всё стало на свои места.

Вот почему я ничего не вижу. Вот почему я не могу пошевелить руками как хочу. Вот почему я кормлюсь молоком из груди как… Как животное. Это не кошмар. Не иллюзия. Не кома. Это реальность.

Я младенец.

Я плыла в этом хаосе, беспомощная, уставшая, сражающаяся за хотя бы одну чёткую мысль. Всё было чужим, слишком ярким, слишком громким, слишком настоящим. Казалось, меня выдернули из небытия и бросили в этот мир без предупреждения, без инструкций, без защиты. Моё тело жило своей жизнью. Глаза закрывались сами собой, мышцы дёргались бессмысленно. Я не управляла собой. Я была как заключённая в неуклюжем, слишком маленьком теле, которое не подчинялось ни разуму, ни воле. Я не знала, не понимала, сколько времени прошло с моего озарения, но это было невыносимо. Дело было даже не в том, что я лежала закутанная в одеяльце, не в силах пошевелиться и на миллиметр, а в примитивных рефлексах тела.

Я не хотела пить грудное молоко. Сама мысль об этом вызывала у меня какую-то брезгливость. Но тело — это тело. Оно знало, чего хочет и, как только меня прижимали к женщине, всё происходило само собой. Рот сам начинал сосать, и сладковатое, чуть тёплое молоко заполняло желудок. Внутри меня тошнило, но тело было довольным.

И мне приходилось пить, и пить, и пить дни напролет.

Но это не самое страшное. Хуже всего было чувствовать, как тепло разливается между ног и не только. Инстинктивное отвращение, унижение — оно подступило внезапно, лавиной. Мозг знал, что «так нельзя», а тело делало. Просто потому что.

Я не была ребёнком, не совсем. В моей голове ещё теплился человек, который помнил, что значит быть взрослым, стыдиться, прятаться, терпеть. Но сейчас я лежала в собственных выделениях и не могла даже отвернуться. Мне приходилось кричать, пока не придет женщина, моя новая мама. Она мыла меня тёплой водой, меняла подгузник, шептала что-то ласковое.

И каждый раз внутри меня что-то сжималось от нежности, которую я не знала, не могла и, может быть, даже не хотела принимать. Но иногда этого даже не требовалось. Иногда подгузник словно самоочищался. Знаю, глупо. Возможно, я просто не замечала, как она приходит и уносит мою неловкость вместе с испачканной тканью.

Может, я засыпала, а просыпалась уже в чистом или теряла сознание, перегруженная ощущениями и телом, которое не слушалось. Я была полностью во власти чужих рук и чужой доброты, и эта зависимость пугала не меньше, чем переродившаяся жизнь. Ведь они могли меня оставить однажды и уйти куда-то.

Я знала — да, знала всеми своими оглушёнными чувствами и размытым сознанием, — что эти люди любят меня. Они любили сильно. Я чувствовала это в прикосновениях, в интонациях, в том, как они держали меня, как говорили обо мне. Любили не только меня, но ещё и его. Моего брата.

Это было как удар под дых.

Потому что принять эту любовь — значило бы предать ту, что была До. Я знала, что у меня была семья в прошлой жизни. Не лица, не имена — нет. Но были ощущения. Как если бы память хранила истину, выцарапанную в самой душе. Я позволяла сознательно и нет брать многое темноте. Хотя, пожалуй, правильнее называть это уже чистилищем, не так ли? Это не было просто ничто — оно имело волю. Чистилище забрало у меня почти все, кроме одного. Моей семьи. Их я защищала, как зверь.

Когда тьма подбиралась к ним, я рычала. Я кричала. Я цеплялась за них когтями воли, цеплялась отчаянно, до боли, до исступления. Я вырывала у забвения то, что не хотела потерять. Позволяла забрать всё остальное, но лишь бы не их. Пусть исчезнут мечты, пусть сотрутся лица друзей, пусть я забуду, каково это — быть собой. Только не они.

Мать. Отец. И кто-то ещё… брат. Я знала, что он был старше. Что он был добрый. Что с ним я была в безопасности. Его имя исчезло первым.

Может, я уже почти ничего не чувствовала к ним, так как чистилище слишком долго точило мое сердце. Но остатки той любви были как тлеющий уголёк, и я берегла его так, будто в нём хранился весь смысл моего существования. Неважно, что эмоции уже не пылали. Неважно, что осталась одна лишь тень. Я знала: если исчезнет и это — тогда исчезну и я.

И потому сейчас, в новом теле, с новой матерью, с новым отцом и с новым братом рядом — я не могла принять всё это сразу. Не потому, что они были плохими. А потому, что в моём сердце всё ещё жила та первая семья. И я не была готова предать её забвением.

Так и проходили мои дни. Я всё ещё оставалась пленницей в теле, которое мне не принадлежало, но со временем что-то начало меняться. Словно пелена медленно спадала с глаз: мир становился чётче, звуки больше не казались далёким эхом из чужого мира. Я начала различать интонации, различать голос женщины – Лили, что держала меня на руках, и голос мужчины – Джеймса, что приходил позже, ласково прикасался к моей голове и называл меня по моему новому имени – Розалин. На английский манер. Да, моя новая семья – англичане. Я не помню, какой национальности я была в прошлом, но теперь уверена, что точно не англичанкой.

Я едва понимала английский язык — он звучал для меня словно странная музыка, наполненная словами, смысл которых приходилось разгадывать по реакции Лили и Джеймса, по выражению их лиц и жестам. Мне приходилось учить его буквально по кусочкам, ловя отдельные слова, которые понимала, пытаясь связать их вместе в предложение, чтобы понять хотя бы малую часть того, о чем они говорят.

Не то, чтобы это приносило большой результат, и чаще всего смысл ускользал.

Я также пыталась научиться говорить на английском, пусть даже моё горло ещё не умело произносить слов. Я лепетала, тянула звуки, старалась копировать интонации Джеймса и Лили, надеясь, что хоть что-то будет похоже на речь. Это было почти смешно — младенец, который пытается тренировать голос, когда у него ещё даже нет зубов. Но я хотела говорить. Я хотела быть понятой.

Каждый день я упражнялась. Эти попытки были неуклюжими, сбивчивыми, полными хрипа и бессмысленного гула, но я не сдавалась. Джеймс и Лили, конечно, только умилялись, ведь они думали, что это просто нормальный младенческий лепет.

Хотя я и знала, что трёхмесячный младенец не способен говорить, внутри меня теплел тихий огонёк надежды. Если в этом мире существует магия — а она действительно существует — значит, возможно и я смогу научиться говорить намного раньше.

Моё первое настоящее столкновение с магией ошеломило меня до глубины души. Я помню, как однажды увидела Сириуса, — человека, который часто был у нас дома — внезапно превращающегося в огромную собаку. Сначала я подумала, что это галлюцинация или что младенческое зрение меня подводит, но таких происшествий, которые иначе как магическими не назвать, было много.

Я не могла понять, как это возможно — как обычные люди вокруг меня владеют такой огромной силой. Сначала я была рада, ведь это значит, что я тоже могу научиться магии, разве это не волшебно?

Но постепенно ко мне начинал подкрадываться страх, что Лили и Джеймс могут понять, что я не просто младенец, а кто-то совсем другой внутри этого тела. Самозванец в теле их дочери. Мне казалось, что даже малейшее неверное движение, взгляд или лепет могут вызвать у них подозрения.

Много раз из-за этого страха я начинала плакать без видимой причины. Джеймс и Лили тут же суетились, стараясь успокоить меня, ведь я всегда была очень спокойным ребенком, в отличие от Гарри, моего близнеца, который постоянно капризничал и требовал внимания. Со временем этот страх не исчез, но притупился. Если бы Лили и Джеймс действительно могли понять, что я самозванец, они бы уже давно это заметили.

Оглядываясь назад, мне кажется забавным, как сильно я тогда боялась — эти страхи теперь кажутся почти наивными.

———————

Мне было пять месяцев, когда я произнесла свою первую фразу на английском — «no».

Ну, как сказать… Произнести — это громко сказано. Это, скорее, был глухой лепет, нечто между «нн» и протянутым «но-о», вырвавшийся из горла, когда Лили в очередной раз попыталась накормить меня грудным молоком.

Джеймс, услышав это, только рассмеялся:

— Слушай, Лили, она говорит «нет»! Looks like ей fed up твое молоко. Может, она хочет steak?

Лили закатила глаза, но тоже рассмеялась.

— Ещё не сказала «мама», а уже showing some attitude.

Усмехнувшись, Джеймс гордо произнёс:

— Это Поттер для тебя.

Пока Лили опять напаивала меня молоком, я задумалась и остановилась на незнакомых словах — looks like, fed up, steak и showing some attitude. Я знала, что слова like и look означают «нравится» и «посмотри», но в выражении looks like явно было что-то другое. Не могло же оно означать: «посмотри, ей нравится молоко». Контекст совсем не подходил к такой интерпретации, особенно после первого предложения.

Тогда я задумалась — может, слово fed up меняет всё предложение? Оно явно имело негативное значение. Наверное, это значит «устала» или «надоело»? Если так, то тогда всё становится понятнее.

А под steak, скорее всего, имелась в виду еда. Возможно, Джеймс имел в виду стейк — эти слова очень похожи по звучанию. Я не была уверена, но это казалось логичным. Похлопав себя по спине за то, что разобралась и выучила новые слова, я попыталась разгадать, что же тогда значит showing some attitude. Логично было бы предположить, что идет речь о капризах или привередливости в еде. Но, судя по моим оставшимся знаниям, фраза звучала слишком многозначно для такого простого значения — скорее всего, она имела более широкий контекст.

Но я всё-таки решила на этом остановиться — иначе могла бы гадать бесконечно. В конце концов, позже я всё равно смогу проверить, что значит это слово. Главное, что общий смысл был мне уже понятен. Пока я размышляла, Лили и Джеймс продолжали болтать. Не то, чтобы мне было неинтересно их слушать — вовсе нет. Просто они говорили так быстро, что пока я пыталась перевести хотя бы половину одного предложения, они уже перескакивали на следующую тему.

Наконец, Лили решила, что с меня хватит, — да и я и сама чувствовала, что мой желудок полон. Она поцеловала меня в лоб и попыталась аккуратно уложить в мой персональный «карцер».

Попыталась — ключевое слово. Потому что я ей не далась.

Лежать часами без дела, когда я уже могла ползти? Нет уж.

Наконец, поняв по моему выражению лица, лихорадочным движениям и настойчивому «ноо-уу-ноу-ааа-но», что я вовсе не горю желанием отправляться в кроватку, Лили переглянулась с Джеймсом — как-то странно — устало вздохнула и аккуратно опустила меня на пол.

Да, я, безусловно, палилась — правда, тогда я об этом даже не задумывалась. Мой мозг ещё не работал так, как я привыкла во взрослом теле. Сознание все еще ускользало… или деградировало. Я всё ещё что-то ощущала, интуитивно понимала: так нельзя делать, нельзя выдавать себя. Но через секунду вступал в игру младенческий мозг и, словно капризный ребёнок, думал: а почему нельзя? Они ведь всё равно не подозревают, что я взрослый человек! Значит, всё нормально.

Тогда я и не подозревала, что эта беспечность вскоре выйдет мне боком.

Но всему своё время. Пока взрослые занимались своими делами — ну, или Гарри, который, возвестив о своём пробуждении громким воплем, тоже внёс свою лепту — я времени даром не теряла. Методично, упрямо, я тренировала свои кости и мышцы в предвкушении великого дня — дня, когда смогу пойти.

Устав от однотипного ползания в пределах четырёх стен, я заметила приоткрытую дверь. Воодушевлённая открывшейся возможностью, я поползла исследовать дом, пока родители были заняты и не обращали на меня внимания.

Да, это была их ошибка. До этого я вела себя как идеальный младенец — тише воды, ниже травы. Из нас двоих бунтарём считался Гарри, и, думаю, что все были с этим вполне согласны. Видимо, я слишком хорошо играла роль пай-девочки… Настолько хорошо, что они забыли: тишина — первое предупреждение перед бурей.

Здесь бы подошел злодейский смех, но это было бы слишком по-детски, а я была не ребенком.

Но, как и все злодейские планы, этот тоже был раскрыт. Джеймс заметил, что я уже была почти у двери, и с молниеносной реакцией подхватил меня на руки, прервав мой первый побег.

— Розалин Поттер, ты decided последовать примеру брата и тоже стать rebel? — С озорной ноткой произнес Джеймс

Поняв по контексту и взяв на заметку новые слова, я решила кивнуть с опозданием почти на минуту. К сожалению, Джеймс больше не выпускал меня из рук. Поэтому мне не оставалось ничего другого, как просто надуться, откинуться на него и посмотреть на Гарри с Лили. По разговорам я поняла, что он плачет из-за своих зубиков. Они начали прорезаться у него. Мысленно посочувствовав ему, так как сама столкнулась с этой болью, но благо тут есть магия, которая могла утихомирить боль. Не знаю, что бы я делала без нее.

Гарри больше не плакал, что не могло не радовать. Часто именно из-за его криков я просыпалась по ночам — и это бесконечно раздражало.

Заснуть потом было очень сложно, поэтому я старалась использовать это время с пользой. Пыталась освоить магию, но за все эти месяцы у меня так и ничего и не получилось. Я попробовала всё, что только можно: медитировала, пытаясь почувствовать магию, если это, конечно, вообще можно назвать медитацией и сверлила взглядом игрушки, пытаясь притянуть их к себе.

Однажды я даже подумала, что у меня что-то получилось, так как игрушка шелохнулась ко мне, но это мог быть и сквозняк, кто знает. Но я не сдавалась и пыталась снова и снова, пока не получится.

Так и проходили мои дни — в попытках освоить магию и научиться ходить.