Мемуары Буцефала, коня Александра Македонского

Голос среди шума

Солнце пекло черную шерсть, раскаляя кожу под бархатным покровом. Вытоптанный круг сухой земли дрожал от жара и нетерпения. Двуногие пахли потом, кислым страхом и разбавленным вином. Их сердца стучали часто-часто, неровными, глупыми дробными перестуками. Шум. Всегда так много шума.

Я позволил ухватить себя за недоуздок. Кожаные ремни пахли чужим потом, соленым и животным. Этот был плотнее предыдущего, его вес вдавливал копыта в пыль. Тряска земли под его шагами говорила о силе, но в этой силе не было мысли. Лишь напор воды, бьющей в скалу. Бессмысленно.

«Еще один. Этот пахнет вином и железом. Его руки грубые. Он думает, что сила в хлысте. Глупец. Сила – это причина, по которой ты берешь хлыст в руки. А его причина – тщеславие. Легко».

Его вес опустился мне на спину — мешок с костями и самодовольством. Руки сжали поводья, бессмысленно дергая железо во рту. Я ощутил намерение еще до того, как его пятка коснулась моего бока. Удар хлыста был предсказуем, как смена времен года.

Я не жду удара. Тело подо мной напрягается, каждый мускул, выкованный столетиями скуки, наливается твердостью гранита. Я не взвиваюсь в дикой ярости — это для юнцов. Я делаю один-единственный, выверенный толчок — не вверх, а вбок, одновременно поджимая передние ноги. Короткое, почти ленивое движение, чистая механика. Мешок с костями теряет опору. На мгновение он замирает в воздухе, словно в нелепом танце, а затем земля принимает его с глухим, удовлетворяющим стуком. Пыль поднимается рыжим облаком.

Слышен разочарованный гул толпы. Крики. Мне все равно.

Солнце сместилось, и от моих ног поползла на землю иссиня-черная клякса. Искаженное, дерганое нечто, увенчанное рогатой головой, оно жило своей жизнью, колыхаясь и цепляясь за мои копыта. Мышцы под кожей дернулись, каменно твердея. Ноздри дрогнули, втягивая сухой воздух. Я переступил, и уродливый силуэт пополз за мной. Всегда ползет.

Я поднял голову, игнорируя чернильное пятно у ног. Там, на помосте, стоял другой человек. От него не пахло страхом. От него исходил холодный запах власти, старого золота и усталости. Филипп. Его взгляд был тяжелым, оценивающим, как у мясника, разглядывающего быка. Но и в нем была та же слепота. Они видят мощь, дикость, строптивость. Они не видят разума.

Мое тело – моя крепость и моя тюрьма. Ключи от нее не достанутся первому встречному с хлыстом и громким голосом. Я ждал. Эту жизнь, как и сотни других до нее, я умел ждать.

Тяжелая поступь Филиппа продавливала пыль. В воздухе сгустился запах кислого пота и холодной ярости, исходящий от него, как жар от наковальни. Разочарование делало его тяжелым и предсказуемым. Я отвернул голову.

А рядом — другое.

Не было запаха страха. Не было запаха грубой амбиции, желания сломать и подчинить. Воздух вокруг него пах пылью после грозы, озоном и жгучим, чистым любопытством. Тонкокостный, почти хрупкий на вид мальчишка. Поступь — кошачья. Земля едва слышала его шаги.

Я повернул голову обратно. Он не смотрел мне в глаза. Его взгляд скользил по напряженным мускулам шеи, по широкой груди, по копытам, выбивающим пыль. Он не оценивал товар, он читал текст.

Золотистая копна волос не знала гребня, взбитая ветром и солнцем. Худое тело казалось натянутой тетивой лука. Тонкие пальцы то теребили рукоять короткого кинжала, то сжимались и разжимались в кулак. Под тонкой, обожженной солнцем кожей угадывались жилы. И голова его была чуть склонена набок, словно он прислушивался к чему-то, что остальным было недоступно.

Взгляд уперся в меня. И тут я замер. Один глаз — осколок полуденного неба, синий, ясный, смотрящий сквозь меня, куда-то за пределы этого пыльного круга. Другой — почти черный, как влажная земля в тени, цепкий и хищный. Он не смотрел, он впитывал. Разбирал на части. Мы похожи.

Он не пошел ко мне. Он начал обходить вытоптанный круг, не сводя с меня своего двойственного взгляда. Я фыркнул, ударил копытом. Солнце было в зените. Черный урод на земле съежился, а потом потянулся вслед за моим движением, извиваясь. Я отпрянул. И мальчишка остановился.

Его взгляд скользнул с моих глаз, по черной шее, вниз. И замер не на мне, а на земле, куда бросало тень мое тело. На темном, рваном пятне, что корчилось у моих ног. Я видел, как его губы беззвучно шевельнулись. Он смотрел на дрожащий силуэт, потом снова на меня. В земном, черном зрачке вспыхнул огонек понимания.

«Он видит. Этот мальчишка видит! Он не тянет ко мне руки. Он смотрит на землю, на уродливый силуэт, что рождается от солнца. Он понял. Он не будет бороться со мной. Он будет бороться с моим страхом».

Пальцы коснулись повода без рывка, без давления. Я ждал приказа, унизительного дерганья железа во рту, но его не было. Лишь легкое, направляющее натяжение, приглашение, а не требование. Я повиновался, разворачиваясь на месте, пока слепящий, раскаленный диск солнца не ударил мне прямо в глаза. Я моргнул.

Земля перед моими ногами была чистой.

Там, где секунду назад корчился черный урод, теперь была лишь сухая, залитая солнцем земля. Тишина. Впервые за годы, за эту жизнь, я ощутил под ногами твердую, незапятнанную поверхность. Дыхание вырвалось из легких ровным, глубоким выдохом. Уродливый двойник был, но он был позади, изгнанный в царство невидимого. Искаженное чудовище больше не ползло передо мной.

В этот момент тишины я ощутил тепло на своей шее. Ладонь мальчика легла на холку. Тепло его кожи прошло сквозь шерсть, коснулось напряженных мышц. Это было не похлопывание хозяина, не поглаживание друга. Это было касание равного. Оно не требовало, а спрашивало.

Мои колени не подогнулись бы и под тяжестью осадной башни. Но я чуть-чуть, на толщину волоса, подал спину. Приглашение.

Мальчик понял. Легкий толчок, и вот его вес опустился мне на спину. Почти невесомый – узел из жил и воли, а не мешок мяса. Он не дрыгал ногами, не впивался пятками в бока. Он просто сидел, находя равновесие, и его тело стало продолжением моего. Мы стали одним целым, глядя в раскаленное лицо солнца.

«В его разуме я не услышал приказа. Я услышал обещание. "Мы с тобой увидим миры, которых не касалось солнце". Хорошо, мальчик. Я буду твоими ногами. Будь моим голосом и руками. Посмотрим, что мы сможем построить... и сжечь».

Правило для узлов и империй

Воздух был густым, пропитанным запахами множества тел — человеческого пота, горячей пыли, к которым примешивался сладковатый дымок жареного ореха. Посреди вытоптанной земли, на рассохшейся телеге, лежал он — предмет их общего поклонения. Огромный, как сплетение окаменевших змей, свалявшийся из потемневшего от времени лыка. Он не предлагал себя разгадать; он просто был — глухой, непроницаемый факт. Я чувствовал трепет толпы через землю, через вибрации их переступающих ног.

«Люди обожают символы. Они создают неразрешимые задачи, чтобы молиться на них веками. Этот узел — памятник человеческой нерешительности. Они ждут, что кто-то будет играть по их правилам, часами ковырять эту гнилую веревку».

Александр шагнул вперед. Пыль осела на его сандалиях. Он наклонился, его взгляд, синий и черный, искал начало, зацепку, ту единственную нить, потянув за которую можно было распутать все остальное. Пальцы прошлись по жесткой, заскорузлой поверхности. Он обошел телегу, снова вгляделся. Челюсть напряглась. Я ощутил волну его раздражения — горячую, как песчаный ветер. Он попал в ловушку, расставленную костями мертвецов, и играл по правилам, написанным прахом.

Он отступил на шаг, растерянно мотнув головой. Золотистые волосы взметнулись и снова упали на лоб. Вот он, переломный момент. Либо ты подчиняешься истории, либо заставляешь ее подчиняться тебе.

Я резко выдохнул воздух из ноздрей — короткий, громкий храп разорвал жужжание толпы. Его голова повернулась в мою сторону. И затем, собрав силу в правом плече, я ударил передним копытом в сухую землю. Один раз. Глухо и весомо. Мой взгляд переместился с его лица на рукоять меча, висевшего у него на поясе. И замер там.

Его взгляд метнулся ко мне. На мгновение наши глаза встретились, и я знаю, что он увидел — не животную пустоту, а ледяной блеск отточенной мысли. Он понял.

Тень улыбки тронула его губы — не радостной, а хищной и освобождающей. Движение было быстрым, как удар молнии. Металл выскользнул из ножен с сухим шипением. Он не целился. Он не раздумывал. Лезвие со свистом рассекло воздух и с сухим треском вошло в плотное тело узла. Удар. Сверху вниз. И то, что веками было неразделимым, распалось на две грязные, растрепанные половины, упав на землю.

На площади повисла тишина, плотная, как войлок. А потом толпа взорвалась. Это был не крик одобрения, а гул потрясения, суеверного ужаса и внезапного, дикого восторга.

«Да, мой мальчик. Никогда не решай загадку, если можешь уничтожить саму доску. Запомни это. Это правило работает и для узлов, и для империй».

Танец на краю лезвия

Часть I: Ночь. Безмолвный совет.

Кожа, некогда светлая, стала смуглой и грубой, обожженной ветрами Азии. Мелкие белесые шрамы отметили скулу и висок. На смену юношеской угловатости пришла сухая, жилистая мускулатура воина, в которой не было ни грамма лишнего. Золото волос потускнело от пыли и пота; теперь они были просто стянуты на затылке кожаным ремнем. Мальчик умер.

Воздух в царской палатке был плотным, пропитан запахами старого пергамента, плавящегося воска и чего-то еще — тонкого, едкого запаха сдерживаемого ожидания. Александр стоял, склонившись над картой, расстеленной на грубом столе. Пламя масляной лампы дрожало, бросая на его лицо дерганые, пляшущие тени. Генералы ушли, оставив после себя в воздухе гул своих мнений. Теперь он был один. Почти.

Я стоял в темном углу, громадная, неподвижная тень. Я не был привязан. Я впитывал ночь. Я слышал приглушенный говор стражи за пологом, ощущал кожей влажное дыхание недалекой реки Пинар, и через копыта, через землю, чувствовал низкий, тревожный гул десятков тысяч сердец.

«Старик Парменион предсказуем. "Держать центр, выставить фалангу стеной". Он всегда хочет построить крепость на поле боя. Но битвы выигрывают не стены, а ножи, которые обходят эти стены сзади. Персов много. Очень много. Они как саранча. Их нельзя остановить грудью. Их нужно заставить пожрать самих себя».

— Они прижмут нас к морю, — его голос был тих, он говорил с картой, с тенями. — Их кавалерия на фланге нас сомнет… Где их слабость? Где трещина?

Мои копыта почти не издали звука на утоптанной земле, когда я вышел из тени. Он замер, подняв голову, наблюдая. Я подошел к столу и вытянул шею, накрыв карту своей тенью. Ноздри раздулись, втягивая запах чернил и пергамента. Он пах вражескими порядками.

Я мягко, но настойчиво ткнулся губами в точку на карте. Прямо в центр персидского строя, туда, где был небрежно нарисован символ царского шатра. Александр проследил за моим движением. Затем я отступил на шаг и кончиком носа провел в воздухе быструю, изогнутую дугу: от нашего правого фланга, наискось через реку, прямо в эту точку.

Он смотрел на меня, потом снова на карту. В его разноцветных глазах вспыхнул огонь. Он увидел. Безумный, почти самоубийственный рывок прямо в сердце вражеского войска. Не сдерживать удар — а нанести свой, единственный и смертельный. Обезглавить змею.

«Да. Вот так. Не бейся с их мускулами. Ударь прямо в мозг. Пусть их численность станет их проклятием, когда толпа, лишенная управления, превратится в паникующий скот».

Его рука опустилась мне на шею.
— Рискованно, мой друг. Очень рискованно. Но боги любят смелых.
Тень той самой улыбки, от которой у врагов стыла кровь, тронула его губы. Решение было принято. Наше решение.

Часть II: День. Битва при Иссе.

Поле превратилось в адский котел. Рев медных рогов смешивался с многотысячным криком, лязг стали — с сухим треском ломающихся копий и визгом раненых лошадей. В ноздри бил густой запах свежей крови, пота и взбитой копытами пыли.

Мы были одним целым. Во главе клина гетайров, его воля была моим направлением, мой инстинкт — его спасением. Я не скакал — я танцевал между ударами. Почва под ногами пела мне: здесь земля мягче, возьми левее; впереди скрытая яма — прыжок. Копья пролетали мимо, потому что я уходил с их пути до того, как его глаза успевали их заметить.

Мы ударили в ледяную воду Пинара. Течение сбивало, камни скользили под копытами, но я пер вперед, живой таран из мышц и ярости. Цель. Только цель.

«Держать темп. Не дать им опомниться. Игнорировать левый фланг, Парменион выстоит, старый ворчун надежен, как скала. Наша задача — пробить броню».

Мы врезались в строй персидской пехоты. Для меня это не были люди. Это был колючий лес, живая изгородь из железа и плоти, которую нужно было проломить. Я бил передними копытами, сбивая их с ног, рвал зубами подставленные руки. Над моей головой Александр был вихрем из стали и крика.

И вот я увидел ее. Гигантская, украшенная золотом колесница. И в ней — высокий человек в царской тиаре. Дарий. На его лице, даже на таком расстоянии, был виден страх. Он не был готов к тому, что нож коснется его собственного горла.

«Вот он. Павлин. Смотри, Александр! Смотри в глаза своему страху и убей его!»

Он увидел. Последний рывок, самоубийственный бросок сквозь ряды его личной гвардии. Копье просвистело так близко, что обожгло щеку Александра воздухом. Но я уже не смотрел на людей. Я смотрел на лошадей в упряжке Дария. Собрав весь воздух в легких, я издал ржание. Не крик коня. Это был пронзительный, леденящий душу боевой клич хищника, обещающий смерть. Лошади под Дарием, обезумевшие от шума и крови, встали на дыбы. Они рванулись в стороны, ломая строй, увлекая за собой колесницу.

Она развернулась. Дарий бежал.

В ту секунду, когда их бог повернул к ним спину, битва закончилась. Паника, как чума, метнулась по рядам. Мы остановились на холме, глядя вниз на рассыпающийся, бегущий строй. Александр тяжело дышал, его лицо и доспехи были забрызганы чужой кровью. Пена и пот стекали по моей шее, по бокам горело несколько неглубоких ран. Он наклонился, прижавшись лбом к моей мокрой гриве.

«Мы сделали это. Вместе. Сегодня ты был настоящим царем, мой мальчик. Запомни это чувство. Чувство победы, одержанной не грубой силой, а острым умом. Запомни его хорошенько. Боюсь, скоро ты начнешь его забывать».

Пламя гордыни

Воздух стал густым, как осадок в винной бочке. Он пах пролитым вином, которое закисло на мраморных плитах, тяжелым, сладким дымом благовоний и животным запахом сотен потных тел. Лязг кубков, мокрый, неразборчивый смех и визг флейты сплетались в дикий, бесформенный гул. Через связь, что соединяла нас, я ощущал не привычную острую ясность стального клинка, а мутное, вязкое болото. Тщеславие перебродило в его крови, превратившись в яд.

Возле него, обвившись, как змея вокруг древесного ствола, изгибалась гетера. Таис. Ее слова были шипением в его ухе, яд, завернутый в мед мести. Афины. Огонь. Отмщение. Пьяный рев подхватил эту мысль, и она покатилась по залу, набирая силу, как снежный ком, летящий с горы. Я увидел, как в глазах Александра ясность сменилась мутью, а потом в этой мути зажегся дурной, бессмысленный огонек.

Я стоял в тени гигантских колонн. Катастрофа обретала плоть. Я подал голос — не ржание испуганного животного, а медный, гулкий рев, который прорезал пьяный гул, как звук боевого рога. Звук призыва к порядку. Я ударил копытом в мраморный пол. Удар прозвучал, как щелчок бича, и по темному камню брызнули искры. Я пытался пробиться, расколоть этот туман.

«Слышишь меня, Александр?! Остановись! Мы пришли не разрушать. Мы пришли строить. Это – наследие, а не дрова для твоего тщеславия! Не становись тем, кого мы победили!»

Его взгляд на миг скользнул в мою сторону. Пустой. Он не видел меня. Он видел лишь отражение собственного величия в пламени факела, который сунули ему в руку. Он вскинул его над головой, и пьяная процессия, шатаясь, двинулась за ним.

Я смотрел с бессильной, холодной яростью, как первый язык огня лизнул резную кедровую балку. Пламя поползло вверх, пожирая гобелены, на которых были вытканы тысячелетние истории. Оно добралось до полок с рукописями, превращая мудрость в черный пепел. Я наблюдал, как молчаливые фигуры, вырезанные из сандалового дерева, чернели и корчились в жаре. Это была физическая боль, давление за глазами. Акт космического вандализма. На фоне ревущего пламени его силуэт был не фигурой царя. Это была ломаная, пляшущая тень мелкого демона, упивающегося разрушением.

«Я ошибся. Я думал, я леплю Давида, а я создал Молоха, пожирающего все, что прекрасно. Сегодня он сжег не дворец. Он сжег мост между нами».

Последний бой

Воздух не входил в легкие, его приходилось жевать. Он был густым бульоном из гниющей листвы, влажной земли и приторной сладости незнакомых цветов. Земля под копытами была жирной и мягкой. Запах страха, исходящий от македонских рядов, стал иным. Он больше не был предвкушением битвы, теперь в нем появилась металлическая нота паники. Я чувствовал, как земля подрагивает от их неуверенности. Их глаза были прикованы не к вражеским воинам, а к серым, ревущим горам, что двигались в их сторону.

Старость — это холодный вор. Она украла взрывную силу из моих задних ног. Она поселила тупую, грызущую боль в суставах, которая обострялась в этой проклятой влажности. Но я был здесь. Рядом с ним. Мальчик, ставший богом в собственных глазах, видел перед собой не предел, а лишь очередное препятствие. Он ослеп к усталости, что скрючила спины его ветеранов, и оглох к сомнениям, что шелестели в лагере по ночам.

Высоко на спине чудовища, в золотой клетке, восседал их царь, Пор. И Александр, вместо того чтобы управлять боем, как шахматист доской, натянул поводья. Это была не тактика. Это была гордыня. Он хотел не победы армии, он хотел личного поединка.

«Глупец! Ты не воин, ты – полководец! Твоя жизнь принадлежит не твоему мечу, а всей армии! Назад!»

Я попытался уйти в сторону, сместиться на фланг, зайти в тыл этой горе плоти. Но его воля, закостеневшая за годы неоспоримой власти, стала стальным прутом, вбитым мне в позвоночник. Давление его коленей было не приказом, а тисками. Он силой направил меня на копья, на бивни, в пасть смерти. Я подчинился. Мой разум больше не был ему нужен. Ему нужен был мой щит.

Первое копье ударило в плечо — тупой, сокрушительный толчок, за которым последовала рвущая, горячая боль. Я споткнулся, но выровнялся. Второе вошло в бедро, задев кость. Силы начали утекать вместе с кровью. Но мы продолжали рваться вперед, сквозь строй копейщиков, защищавших своего слона. Я видел только одно: летящее острие, нацеленное ему в грудь. В нем не было ничего особенного. Простое копье. Но оно собиралось закончить величайшую из историй.

Времени на мысль не было. Был только инстинкт, выкованный из тысячелетней привязанности. Последним усилием воли я рванул мышцы, разворачивая свое тело.

Удар был не острым, а сокрушающим. Я ощутил, как древко с хрустом вошло глубоко в грудь, как сталь пробила все на своем пути. Теплая, густая кровь хлынула, заливая бок. Мир качнулся. Ноги, что топтали земли от Македонии до Индии, подогнулись. Падая, я всем своим весом толкнул его в сторону, прочь от размахивающего хобота и огромных, готовых раздавить все живое, ног.

Земля неслась навстречу. Боль уходила. В ушах шумело. Мой проект… Мой амбициозный мальчик… Остался только звук его голоса, выкрикивающего мое имя.

Тишина

Мир сузился до пятна вытоптанной земли под сенью баньянового дерева, чьи воздушные корни свисали, как седая борода. Далекие крики битвы затихли, растворились в густом, влажном воздухе. Боль ушла. На ее место из-под копыт медленно поднимался холод.

Надо мной было склоненное лицо. Царь, завоеватель, почти бог… плакал. Без шлема, со спутанными, мокрыми от пота волосами. Просто мальчик. Тот самый, которого я встретил вечность назад на пыльном кругу. Крупные, горячие капли падали на мою седеющую морду, смешиваясь с кровью и грязью.

Его губы шевелились, но слова были лишь шелестом. Просьбы, извинения, воспоминания о днях, когда мир был проще, а солнце светило ярче. Я собрал последние искры сознания. Не для упрека. Не для прощения. Я должен был оставить ему правду.

Я встретился с его взглядом, синим и черным, полным отчаяния. И я толкнул в его разум последнее, что у меня было.

Не слова. Ощущение.

Бескрайняя империя, чьи дороги вымощены костями. Тысячи городов, холодных, как склепы, в которых не звучал детский смех. Миллионы коленопреклоненных фигур без лиц. И на вершине всего этого — огромный трон, и давящий на плечи вес вселенского безмолвия. Безграничное, холодное одиночество победителя.

«…И ради чего, Александр? Посмотри. Ты завоевал всё… и не оставил себе ничего, кроме пепла и памяти. Стоило ли оно того?.. Мой поход окончен».

Он резко вздрогнул, будто его ударили. Его лицо исказилось судорогой понимания и ужаса. Он увидел. Он почувствовал всю горькую пустоту на дне своей великой чаши. Он заглянул в пропасть моими глазами.

Я закрыл свои. Тяжелые веки опустились, отсекая свет. Гул крови в ушах стих. Наступила тишина.

И в этой тишине Александр Македонский впервые остался по-настоящему один.

Наследство

Часть I: Угасание. Переплавка.

Мир стягивался в одну точку. Шум лагеря, запах крови и пота, тупая боль в боку — всё это таяло, как утренний туман. Осталось одно-единственное ощущение — рука Александра, гладящая седую шерсть на моей морде. Сознание, веками сидевшее в этой клетке из костей и мышц, начало отслаиваться от умирающей плоти. Это был знакомый процесс. Медленное, неотвратимое развоплощение.

«Вот оно. Снова. Тело изнашивается. Проект… провален. Или завершен? Неважно. Сейчас наступит тишина. Потом — перековка. Великая космическая кузница снова расплющит меня, чтобы выковать новый сосуд. Кем я буду в следующий раз? Орлом, что будет смотреть на падение Рима? Или, может, волком в лесах, что укроют варваров? Лишь бы не снова мыслящим камнем. Тысяча лет в гранитной скале — это было скучно… Прощай, мальчик. Ты был моим лучшим произведением. И моим главным разочарованием».

Последняя нить, связывающая меня с телом, лопнула. Не было тьмы. Был жар, невообразимое давление и грохот, будто разум перемалывали жернова мироздания. Форма исчезла. Память о тысячах жизней рассыпалась на миллиарды светящихся осколков. Мудрость, накопленная в молчании, спрессовалась в точку такой плотности, что могла бы родить звезду. Все, чем я был — конь, стратег, свидетель — плавилось в изначальную энергию, ожидая нового приговора.

А потом — толчок. Вдох. И мир обрушился оглушительным, нефильтрованным хаосом. Свет бил по глазам, разрывая их. Звуки впивались в уши, как раскаленные иглы. И волны примитивных, неконтролируемых ощущений: голод, впивающийся в живот. Холод. Липкая мокрота. И стены. Ужасные, тесные, мягкие стены, сдавливающие со всех сторон. Мой разум, привыкший к просторам вечности, оказался заперт в чем-то крошечном, мягком и беспомощном. В человеческом младенце.

Часть II: Тюрьма из плоти. Город Теония. Год 323 до н.э.

Прошло три года. Три года абсурдной пытки. Меня звали Клеон. Сын гончара в пыльном городке на побережье Анатолии. Для всех вокруг я был тихим, немного странным ребенком с не по-детски осмысленным взглядом, который часто плакал без причины. Для себя я был в аду.

Мой череп был библиотекой, в которой хранились знания о сотнях языков и тактике тысяч битв. А мой рот мог извергать только «ма-ма» и «дай». Я видел, как отец неправильно ставит горшок в печь для обжига, и хотел объяснить ему основы распределения жара в замкнутом пространстве. Но я мог лишь пускать пузыри и тянуть к нему пухлые, непослушные руки. Я слышал на рыночной площади спор торговцев о долге и хотел разрешить его, применив принципы, которые лягут в основу права народов лишь через несколько столетий. Но я мог лишь описаться от умственного напряжения.

Каждое утро я просыпался с кристальным, ясным осознанием того, кто я есть, и каждый день превращался в унизительную борьбу с этим куском немощной плоти. Воспоминания накатывали лихорадочными приступами. Запах пота и кожи от лошади, тянувшей телегу по улице, заставлял мое крошечное сердце биться так сильно, что я задыхался. Я помнил свист ветра в гриве. Я помнил вес Александра. Но сейчас я стоял на кривых, слабых ножках, едва доставая до колена своей матери.

Иногда я думал о нем. Где он? Добрался ли до Океана? Заложил ли основы того мира, ради которого все было принесено в жертву? Я пытался заглянуть за горизонт, напрячь свой разум, но это человеческое тело было глухим, слепым и бесполезным.

Часть III: Слухи на ветру. Издевка Судьбы.

День был жарким. Пыль стояла в воздухе, и пахло сухой глиной. Я сидел на пороге отцовской мастерской и ковырял палочкой землю, осваивая координацию этого нового тела. С рынка доносился обычный гул — белый шум человеческой суеты. Но сегодня в нем появилась новая нота. Напряжение.

Сначала — громкий, взволнованный голос торговца специями: «…корабль из Тира принес вести… в Вавилоне…»
Потом — шепот двух женщин у колодца: «…говорят, лихорадка… выпил чашу неразбавленного и свалился…» «…а мой двоюродный брат в гарнизоне шепчет, что это яд. Генералы устали…»

Я замер. Палочка выпала из ослабевших пальцев. Вавилон. Я напряг слух, вылавливая из воздуха грязные, испуганные обрывки, складывая из них мозаику ужаса.

Вечером вернулся отец. Его лицо было серого цвета, как необожженная глина. Он тяжело опустился на скамью и тихо, без выражения, сказал матери:
— Это правда. Александр… Великий Александр умер.

Древний разум в моей черепной коробке издал беззвучный крик. Ему было тридцать три. Проект остался незавершенным. Он должен был жить вечно. И в тот же миг крик сменился холодным, ясным пониманием. Это не трагедия. Это насмешка.

«Ты хотел направлять историю, великий дух? Ты считал себя кукловодом? Вот, смотри! Я дала тебе человеческое тело. Я сделала тебя одним из них. Слабым. Смертным. Безмолвным. И теперь ты, самый информированный разум на планете, узнаешь о величайшей катастрофе своего творения последним, из сплетен на пыльном рынке. Ты, его стратег и хранитель, ничего не можешь сделать. Ты даже не можешь по-человечески скорбеть. Ты — просто ребенок».

Космическая жестокость этого понимания обрушилась на меня. Я увидел будущее: его империю разрывают на части жадные генералы; все, что мы построили, тонет в крови. Все было напрасно.

Бессильная ярость, горечь прожитых тысячелетий и острая, свежая скорбь по единственному существу, которое я любил, схлестнулись внутри крошечного, трехлетнего тела. И оно не выдержало.

Разум стратега отключился. Инстинкты ребенка взяли верх.

Я открыл рот, и из него вырвался не стон отчаяния, а пронзительный, оглушительный, младенческий плач. Я ревел, суча ногами по пыльному полу.

Мать подбежала, схватила меня на руки.
— Тише, мой маленький, тише… Что с тобой? Приснился плохой сон?
Она прижимала меня к себе, пытаясь утешить горе, которое было старше ее мира.

А я рыдал у нее на плече — древняя душа, в бессильной, унизительной истерике трехлетнего ребенка оплакивающая гибель империи и смерть своего царя. Поход окончен. Для нас обоих. Навсегда.

Конец.