Менеджер По Контрабанде/или же: Как Я Стала Плохой

Если бы Вселенная могла ощущать боль от фальшивых нот, то в ту ночь планета Арион-Прайм стонала бы от нескончаемой, оглушительной агонии. Агонии, которую миллиарды называли «искусством». А точнее — «Шоу „Неоновая Искушение“ Новой Стеллар, Галактическое турне, этап семнадцать, Арион-Прайм, стадион „Гелиос“».

Стадион «Гелиос» был не просто ареной. Это был геоинженерный памятник человеческому тщеславию, высеченный в горе из чистого прозрачного кристалла и полированной стали. Его купол, в обычные ночи проецирующий на небо мирные созвездия, сейчас пылал гигантским голографическим портретом. Моим портретом. Нова Стеллар. Увеличинные в тысячу раз глаза цвета искусственного аметиста смотрели на город с выражением томной вселенской любви. Губы, растянутые в полуулыбке, сулили каждому зрителю личное, интимное счастье — за соответствующую плату за билет, разумеется.

А зрителей было двести тысяч человек. Двести тысяч взмыленных, кричащих, светящихся в такт неоновым браслетам биороботов. От их общего дыхания поднималась тепловая дымка, искажая свет прожекторов. Воздух гудел от басов, выходивших за пределы человеческого слуха, но отлично бьющих по внутренностям. Пахло озоном от пиротехники, дорогим парфюмом с VIP-лож, жареным синтетическим мясом с фуд-кортов и чистейшим, беспримесным адреналином массового помешательства.

И на вершине этой искусственной горы из света, звука и плоти была я.

Я парила — буквально, на антиграв-платформе, замаскированной под облако из голографических перьев — над самыми головами этой безумной толпы. Мой голос, идеально выровненный, отполированный до бриллиантового блеска вокалоидным процессором, лился с тысяч динамиков. Он пел о любви, которая жжёт сильнее звезды, о свободе, слаще запретного фрукта, о боли, которую нужно танцевать. Каждое слово было пустышкой. Каждая нота — рассчитанной манипуляцией. Это была не песня. Это была инъекция чистого, концентрированного эскапизма в вены галактики.

А я, внутри этого сверкающего фантома в костюме из жидкого кристалла и светодиодов, чувствовала лишь одно — всепоглощающую, костную, тошнотворную скуку.

Нога, отбивающая сложнейшую, отрепетированную до автоматизма хореографию, слегка ныла в районе щиколотки. Голова гудела не от восторга, а от перегрузки. За кулисами, в моей личной артистической капсуле, ждала капельница с витаминным коктейлем и адреналиновым блокатором — стандартный «послеконцертный набор» для того, чтобы не рухнуть замертво после двух часов такого цирка. Сквозь липкий слой перламутрового грима на мне выступила испарина, которую мгновенно впитывала и испаряла умная ткань костюма. Я улыбалась. Широко, лучезарно, отправляя воздушный поцелуй в толпу, от которой взрывался новый визг. А в голове крутилась одна-единственная мысль, отбивающая такт ударных:

«Скорее бы это закончилось.Скорее бы душ. Скорее бы тишина».

Финальный аккорд — громоподобный синтезаторный удар, смешанный с записанным на плёнку грохотом падающей звезды. Огненный шар из холодной плазмы вырвался из-под сцены и завис под самым куполом. Я замерла в финальной позе, руки вверх, голова откинута, будто принимая благодать этого искусственного солнца. Триумф.

Грохот был таким, что, казалось, содрогнулась сама гора. Это был не аплодисменты. Это был тектонический сдвиг, вызванный двумястами тысячами голосовых связок, рвущихся от восторга. Купол погас, а потом вспыхнул снова одним словом, на всех языках галактики сразу:

NOVA.

Потом:

FOREVER.

Потом снова:

NOVA.

Антиграв-платформа мягко понесла меня за кулисы. Улыбка мгновенно сползла с моего лица, как маска. Вокруг засуетились андроиды-ассистенты, накидывая на плечи шелковый халат, поднося бутылку с водой, в которой плавали молекулы кислорода и успокоительного. Ко мне уже бежал Сирил, мой менеджер, похожий на упитанную, взволнованную саламандру в безупречном костюме.

— Божественно! Просто трансцендентно! — зашептал он, захлёбываясь от восторга, но его глаза метались по показателям на своём планшете — онлайн-трансляция, продажи мерча, активность в соцсетях. — Рейтинги взлетели до стратосферы! Ты — богиня, Нова! Абсолютная, беспроигрышная…

— Сирил, — перебила я его, и мой голос, без вокалоидной обработки, звучал хрипло и устало. — «Галактик-ток». Прямой эфир. Через сколько?

Его лицо на миг помрачнело. Он ненавидел, когда я напоминаю ему о графике. Он предпочитал, чтобы я была красивой, молчаливой куклой, которая поёт и улыбается.

— Через сорок минут, дорогая. Успеешь передохнуть. Просто пара легких, душевных вопросов. Ничего политического, я всё проверил. — Он похлопал планшетом, как талисманом.

«Ничего политического». Эти слова должны были успокоить. Они имели обратный эффект. Потому что всё, что не касалось моих песен, моих нарядов и моих якобы скандальных романов, было для меня «политикой». А значит — скучной, утомительной обязаловкой.

Моя артистическая капсула была островком тишины в этом море хаоса. Здесь пахло ароматическими свечами с запахом «дождя на Луне-3» и дорогим антисептиком. Я скинула халат и уставилась на своё отражение в огромном зеркале. Лицо под слоями косметики было бледным, с синеватыми тенями под глазами. Я была пустой банкой из-под газировки, которую только что энергично встряхнули и выпили до дна.

«Всего один эфир, — думала я, пока визажист с помощью кисточек и аэрографа пытался оживить это лицо. — Скажешь пару правильных фраз, улыбнёшься, посмотришь в камеру с лёгкой грустью… и всё. Потом сон. Хоть десять часов».

Но усталость была не физической. Она была экзистенциальной. Это была усталость от самого себя. От этого вечного сияния. От необходимости каждую секунду быть «Новой Стеллар» — продуктом, брендом, иконой. Настоящая я — та, что ещё помнила, как звали её в детстве, и что она любила простые булочки с синто-ягодами — растворилась где-то очень глубоко. Осталась лишь оболочка, раздражённая оболочка, которой надоело играть в эту бесконечную, роскошную игру.

***

Студия «Галактик-ток» была полной противоположностью стадиону. Стильная, минималистичная, прохладная. Здесь не пахло толпой, а пахло деньгами и властью. Воздух был стерильным. Я сидела на безупречно белом диване, ноги подобрав под себя (это считалось «мило-неформальным»), в новом платье — простом, но чудовищно дорогом, из ткани, меняющей цвет в зависимости от угла зрения. От бледно-голубого оно переходило в серебристо-лиловый. Сирил, стоя за камерой, одобрительно кивал.

Ведущий, Брэд Векслер, был ходячей картинкой с обложки журнала «Галактический джентльмен». Его улыбка была его главным рабочим инструментом.

— …и, конечно, вся галактика ещё под впечатлением от сегодняшнего шоу, Нова! Это невероятная энергия! Как ты это делаешь? — спросил он, и его голос был тёплым, как синтетический какао.

Автопилот моего публичного «я» включился сам собой. Я склонила голову набок, сделала скромный, но благодарный жест рукой.

— О, Брэд, это всё они, — я обвела рукой воображаемую аудиторию за камерой. — Мои звёздные фанаты. Их свет заряжает меня куда сильнее любой батареи! Без них я — просто девушка с микрофоном.

Брэд засмеялся, как положено — искренне, но негромко. Потом его взгляд стал чуть серьёзнее. Я почувствовала лёгкий укол тревоги. Сирил говорил «ничего политического». Но Брэд Векслер славился тем, что задавал «неожиданные» вопросы для рейтинга.

— Нова, ты — символ для целых поколений. Твой голос звучит на всех планетах, от ядра до самых дальних спутников… — он сделал паузу для значимости. — В том числе и на тех, что ещё залечивают раны после Гражданской войны на окраинах. Сегодня как раз десятилетие со дня подписания Перемирия на Нексусе-5. Как человек, объединяющий так много разных людей… что для тебя значит эта дата? Эта память?

В голове что-то щёлкнуло. Гражданская война. Окраины. Нексус-5. Всё это были абстрактные понятия из новостных сводок, которые я упорно игнорировала. Скучные, серые, полные слёз и грязи. Совсем не то, что должно окружать бренд «Нова Стеллар». Раздражение, копившееся весь вечер, начало подниматься пузырями. Капельница с блокатором, видимо, уже перестала действовать.

Я увидела в мыслях бесконечные, утомительные памятные передачи. Старых генералов, говорящих тягучими голосами. Плачущих женщин у могил. Однообразные, пафосные речи о «жертве» и «памяти». Спектакль. Всё это был один большой, затянувшийся, нудный спектакль.

И автопилот дал сбой. Усталость, раздражение, абсолютное презрение ко всему, что выходило за рамки моего идеального, блестящего мирка, взяли верх. Вместо заготовленной Сирилом уклончивой фразы про «мир и память в сердцах», мой рот, все ещё растянутый в светской полуулыбке, выдал совсем другое.

— Знаешь, Брэд, — сказала я, и в моём голосе зазвучала та самая «искренняя усталость», которую так любили фанаты, но теперь она была направлена не в то русло. — Всё это… эти постоянные памятные церемонии, эти слезливые репортажи с окраин… Иногда мне кажется, что это превратилось в своего рода… ну, в утомительный спектакль для патриотов. Мы все знаем, что война была ужасна. Но может, пора уже перевернуть страницу? Смотреть вперёд, к звёздам, а не бесконечно копаться в пепле прошлого? В конце концов, жизнь — это праздник, а не вечный траур.

Я даже красиво вздохнула, изображая усталую от вселенской скорби философскую грусть. На долю секунды в студии воцарилась тишина. Такой тишины, которая гуще любого звука. Брэд перестал улыбаться. Его глаза, обычно такие уверенные, на миг растерянно метнулись к суфлёру, а потом — к продюсеру за кадром.

Я ещё не понимала. Я видела лишь его реакцию и внутренне злорадствовала: «Вот, попался. Думал, задашь свой „серьёзный“ вопрос, а я тебя такой… сбила с толку своей смелой прямотой».

Но это была не прямота. Это была катастрофа.

Первым признаком стало лицо Сирила за камерой. Оно из обычной бледно-розовой саламандры превратилось в маску мертвеца. Его рот открылся, но звук не шёл. Он просто покачивался на месте, уставившись на меня стеклянными глазами.

Потом замигали экраны. Не те, что были в студии, а мониторы в аппаратной за стеклянной стеной. На них, как кровь из раны, поползли красные строки. Сначала одна, потом десятки, потом сотни.

«СРОЧНО. НОВА СТЕЛЛАР ОСКОРБИЛА ПАМЯТЬ ПОГИБШИХ».

«В ЭФИРЕ „ГАЛАКТИК-ТОК“ ПРОИЗОШЛО ЧП».

«ЗВЕЗДА НАЗВАЛА ПАМЯТЬ О ВОЙНЕ „СПЕКТАКЛЕМ“».

Брэд, наконец, пришёл в себя. Его лицо стало профессионально-скорбным, но в глазах плясали дикие зайчики рейтингового успеха. Он понял, что он в эпицентре медийного цунами.

— Нова… это… очень смелое и, надо сказать, спорное заявление, — выдавил он, но его уже не слушали.

Я медленно, как в кошмарном сне, повернула голову к огромному монитору, который висел в студии для гостей. На него вывели сводку соцсетей.

Хештег #СтелларПредательница возник из небытия и за секунду взлетел на первое место в трендах галактики. Под ним появлялись десятки, сотни постов в секунду. Скриншоты моего лица в момент высказывания. Кадры хроники: сгоревшие города на Нексусе-5, изувеченные ветераны на протезах, детские игрушки на руинах. И моё сияющее, усталое лицо — ленивое, высокомерное, отстранённое — рядом с этой болью.

Это был не просто негатив. Это была волна. Волна чистой, неразбавленной, коллективной ненависти. Она катилась через гиперпространство, с каждой планеты, с каждой станции, из каждого дома, где хоть кто-то потерял кого-то на той войне. Она была слепой, яростной и абсолютно единодушной в своём желании растерзать идола, который посмел усомниться в святости их боли.

И тут до меня дошло. Окончательно и бесповоротно.

Я увидела своё лицо на всех этих экранах. Оно было всё тем же — красивым, безупречным, с лёгкой усталой грустью в уголках губ. Но теперь, в свете этих обвинений, в контексте этой внезапно обрушившейся на меня вселенской ярости, оно выглядело не иконой. Оно выглядело маской дурочки. Маской чудовищно самовлюблённого, пустого, чёрствого существа, которое сидит в своей стерильной студии на Арион-Прайм и бросает в эфир циничные фразы о чужом горе.

Осознание ударило, как удар тока. Оно не было эмоциональным. Оно было холодным, фактологическим, как диагноз неизлечимой болезни.

«Всё кончено».

Всё. Карьера. Образ. Контракты. Будущее. Сияющая Вселенная Новой Стеллар, которую я так тщательно выстраивала годами, взорвалась изнутри от одной неверной фразы. И теперь эта Вселенная сжималась, превращаясь в чёрную дыру всеобщего презрения.

Я не чувствовала ни страха, ни раскаяния. Пока что — только шок. Шок человека, который только что собственными руками, в прямом эфире, нажал на большую красную кнопку с надписью «Самоуничтожение».

Брэд что-то говорил, пытаясь как-то спасти эфир, задать следующий вопрос, но его голос доносился как из-под толстого слоя воды. Звукорежиссёр за стеклом отчаянно махал руками, указывая на горло — мне нужно было говорить. Но я не могла. Я просто смотрела в камеру. И камера, холодный бездушный объектив, ловила это выражение на моём лице. Застывшее. Окаменевшее. С абсолютной, кристально чистой ясностью понимания того, что только что произошло. Понимания всей глубины, всего масштаба непоправимой ошибки.

Этот кадр — лицо Новы Стеллар, застывшее в свете экранов с бегущими по ним обвинениями, в момент осознания краха всего, — позже обойдёт все новостные каналы галактики. Станет мемом. Символом падения. Иконой чудовищного пафоса и невероятной глупости.

А пока что в студии царил хаос. Сирил, наконец, пришёл в движение и жестами требовал прекратить трансляцию. Двери распахнулись, ворвались люди с испуганными лицами. Но я всё ещё сидела на белом диване, в своём прекрасном переливающемся платье, глядя в никуда.

«Утомительный спектакль, — пронеслось в голове последней, горькой, ироничной мыслью. — А главной дурищей в нём теперь буду я».

Занавес.