Меня будут ждать

В этой пространственно-временной точке кто-то уже побывал.

Я сидел в кресле в своем кабинете Института Контроля Времени и перебирал ответвления и ветви, жестами управляя проекцией. Трехмерное изображение разветвляющихся линий проецировалось прямо в воздух. Линия времени была единой и прямой. Все эти ответвления рисовались для удобства – важное событие – узел, последствия – ветви.

Синие ветви не представляли интереса, они сияли умиротворяющим ультрамарином. А вот красные и желтые едва заметно пульсировали, привлекая внимание. Киноварь и вишня, гранат и рубин – чем опаснее было доказанное вмешательство, тем ярче и тревожнее горела ветвь, тем интенсивнее пульсировала. Лимонно-желтым цветом обозначались ветви под подозрением, они светились не так ярко и значительно уступали по числу красным и, конечно же, синим.

Одиночная ветвь, на которую я обратил внимание, недавно поменяла цвет с желтого на красный. Я сам проверил ее и поменял обозначение. Даже невооруженным глазом было заметно, что она чересчур ровная. Имела место флуктуация. Кто-то явно подстелил здесь солому в тех местах, где предполагал свое падение. Изменения не были глобальными, но в масштабе одной местности проступали очень явно.

Деревня не вымерла во время эпидемий, следовавших в те годы, точно вагоны поезда – одна за другой. Наоборот, там практически прекратилась детская смертность. Вся округа на тысячу верст вымерла, а эта деревня стояла, как заколдованная.

Хочешь не хочешь, а надо лететь и смотреть – не слишком ли много там наследил путешественник, не оставил ли артефактов не соответствующих тому времени. Всякое в жизни бывает: кому-то становится скучно и, прихватив котомку с антибиотиками, он убегает в дремучие леса. Кто-то уходит от общества, кто-то – от закона. Кому-то просто хочется развеяться, словно прошлое – это база отдыха. Много лет проработав в Институте Контроля Времени, я уже ничему не удивляюсь.

Путешественников из нашего времени мало, но вот в будущем народ как с цепи сорвался – десятки нарушений. Какие-то успевают отловить и исправить наши более совершенные коллеги из грядущего, какие-то приходится чинить нам самим.

Позднее средневековье – моя зона ответственности.

Я вызвал на терминале “камуфляжку”, коротко объяснил, что мне нужно получить, и скинул заказ на набор путешественника.

Наши мастерицы, привычно бросив взгляд на год и место путешествия, принялись создавать мне одежду. Загрузили компьютерные модели в нужном размере, добавили деталей, состарили, распечатали, используя материалы той эпохи. В случае моей внезапной смерти в прошлом, ничто не должно выдавать, что я прибыл из другого времени. Поэтому и технологичные вещи мы с собой не берём. Разве что лекарства. Затем я попал к гримерам. Мне нанесли пигмент, чуть сузили глаза. Даже зубы переделали, чтобы я не выделялся из общей массы.

Бывшая жена частенько ворчала, что ей за мой внешний вид перед людьми стыдно – борода не ухоженная, зубы желтые и загар до пояса. Не вывезти меня в приличное общество, не похвастать на курорте перед подругами. Неудобный я муж был, вечно в работе – не успевал то и дело грим снимать между полетами.

Самому же мне хотелось думать, что я актер. Я просто мастерски играю свою роль и жду награду от киноакадемии. Ради вживания в образ можно и потерпеть.

На следующее утро я чуть сонный явился на работу и сразу получил новую котомку и старую обувку. Старую – потому что еще с прошлых походов эти сапоги не сносил.

Я направился в зал перемещений.

Как только не представляли машину времени предки: портал, переплетение трубок, вращающиеся кольца. На деле она представляла собой бассейн. Время и пространство сгущалось, рукотворная сингулярность формировала коридор. Нужно было нырнуть в черную маслянистую жидкость, чтобы вывалиться с другой стороны – уже в другом времени и месте.

Доступ в зал имели лишь избранные сотрудники. Я мог посещать его без предварительной записи, но должен был рассказать причину перемещения дежурному. Дежурный помогал наводиться на флуктуацию или просто следил, чтобы не было ошибки при выставлении координат. Сегодня дежурила Рита.

Она помахала мне из-за стеклянной стены, когда я, стараясь унять сердцебиение, стоял перед бортиком бассейна и готовился прыгнуть. Я шутливо отсалютовал ей двумя пальцами. С Ритой мы давно знакомы, симпатичная и умная девушка. Вполне в моем вкусе. Может, позову ее поужинать, когда вернусь.

Я выдохнул и прыгнул в нефтяную жижу, прекрасно зная, что никуда я Риту не позову. Что-то перегорело во мне после развода. Не хотелось снова строить отношения, идти на компромиссы, подпускать кого-то к себе слишком близко. Да и разница в возрасте больше десяти лет ставила под сомнение схожесть вкусов.

Я упал на заросшую мхом и лесной травой землю, едва не ударившись о ствол поваленного дерева.

Первое, что изумляет, когда проходишь в далекое прошлое, это воздух. Он совсем иной. В наше время куда больше запахов, не свойственных месту, где находишься. Тот же кофе. Через сколько веков он появится здесь? А у нас им пропахло все: от улиц, где густой аромат зовет внутрь кофеен, до ароматизаторов умного дома, проникающего в ноздри во время пробуждения. В прошлом запахи другие, они всегда дополняют местность. Даже с закрытыми глазами можно почувствовать запах сырого мха, грибов, хвои и прелой листвы. И сразу же понять, что находишься в лесу в конце сентября. Как раз в это время года я рассчитывал попасть, поэтому удивился неприятному запаху гари. Поблизости недавно случился пожар, но его потушил прошедший накануне дождь.

Воронье крикливой тучей кружило в небе к северу от меня, значит, что-то нехорошее произошло в той стороне. Я натянул на себя маскировку из дерюги, сшитую на манер камуфляжа снайперов, и тихо направился к источнику запаха, то и дело замирая и оглядываясь. Впрочем, если меня в такой одежде заметят местные – не отличат от лешего.

Деревья стали моложе и гуще, я продрался сквозь заросли ивняка и выглянул из кустов на поляну. Метрах в ста впереди раскинуло черные крылья пепелище. Живых вроде бы никого. Как же не хватало тепловизора.

На поляну выходить я не рискнул, обогнул ее через заросли, скрытно приближаясь к пожарищу. Пробираться через кустарники было непросто. С одной стороны это и хорошо – тебя не видно, с другой – и ты слеп, как котенок. А идти надо быстро – день не резиновый, и под ноги смотреть надо – капканы и ямы для дичи сооружать местные умеют очень неплохо.

Людей рядом с пепелищем все так же не было видно. Из черных обгоревших бревен, похожих на редкие гнилые зубы, тянулась вверх квадратная труба кирпичной печи.

Подойдя ближе, я обнаружил то, что и ожидал здесь увидеть, когда рассмотрел силуэт печи. В доме была вода и канализация. Одна из труб походила на скважину, вторая была глиняной, отводящей стоки в лес.

Хороший был дом. Добротный. Построенный по технологиям не этих темных времен.

Огонь не распространился в лес и на поляну. Или удачно прошел дождь, или тот, кто сжег строение, специально позаботился о том, чтобы не произошло лесного пожара. В этих широтах на глубине полуметра уже лежит торф, доберись пламя туда – тлеть будет неделями и весь лес погубит.

По большому счету, дальнейшая зачистка не требовалась. Лет через пятьдесят лес захватит поляну полностью, разрушив кирпичную печь, сырость и ржавчина съедят трубу, а глиняная канализация исчезнет и еще раньше. Надо только пройтись по самому пепелищу – не осталось ли среди огарков предметов, указывающих на их иновременное происхождение. Правила поиска артефактов гласят, что надо попытаться, не рискуя, найти свидетелей, которые могли бы что-то рассказать о пожаре или хозяине дома. Нужно все же идти в деревню, которую, впрочем, я изначально и собирался посетить. Задача упростилась и усложнилась одновременно. Загадка деревни разгадана – путешественник лечил местных жителей, но прибавилась еще одна проблема – узнать что-то о коллеге.

Спрятав недалеко от пожарища часть вещей, включая маскировочную дерюжку, я выбрал подходящую палку и двинулся по лесной тропинке, ведущей от разоренного жилища к деревне.

Людские поселения сперва слышишь, а уже потом начинаешь видеть. Вдалеке брехали собаки, надрывался петух, мычала корова. И тихонечко, почти неслышно, голос выводил песню. Жалобно, словно плача по кому-то, пела женщина.

Я стал спускаться к реке, на излучине которой и ютилась деревня. В складки одежды пробрался ветер, нахально взъерошил волосы, донес запах дыма.

Окраинный дом стоял чуть поодаль от остальных. Маленький, но ухоженный. Во дворе недоенной мычала корова, а из дома лилась проливным дождем жалобная песня.

Я вошел. Поклонился в пояс сидевшей за столом женщине, перекрестился на иконы, попросился на ночлег. Сказал, что не лихой я человек, а на богомолье иду, показал крест, вытянув его из-под рубахи.

Женщина смотрела на меня и молчала. Напугал ее, видимо. Вышел из дома, да вернулся к калитке. Корова есть, значит сарай есть, может на сеновал хоть переночевать пустит. Судьба всех окраинных домов – первым путник придет в твой дом. А с добром или со злом – кто знает?

Хозяйка вышла из дома. Непривлекательная, маленького роста, лицо хмурое и серое, а на спине набирает силу горб. В руках женщина держала сверток. Проследив за моим взглядом, хозяйка улыбнулась. Лучики морщин сделали ее лицо теплее и как-то милее. Я улыбнулся в ответ.

Она спросила, не Николай ли я? Я ответил, что Николай. Тогда она, сильно припадая на правую ногу, подошла, развернула сверток и протянула мне увесистый том.

Так, вот и артефакт на изъятие!

Я открыл книгу – старая, замусоленная сотнями, если не тысячами пальцев. Где-то в пятнах, каплях воска, жира и бог весть чего еще. На некоторых страницах буквы и вовсе расплылись, частое явление – книга-то рукописная. Целая энциклопедия по траволечению – с описанием местных трав, рисунками, указанием какие болезни растение лечит и с какими другими травами его можно сочетать.

Я листал страницы, оценивая. Книга абсолютно точно не печатная, артефакт этого времени, писалось разными людьми и на старославянском. Это не анахронизм. Но ведь путешественник во времени здесь явно был.

Женщина остановила меня, положив руки на книгу, перелистнула на последнюю страницу и указала на дату. Почти пятьдесят лет назад. Или книга написана в то время, или это подсказка, что что-то произошло именно тогда.

Ни слова не говоря, женщина сняла с руки веревочный замусоленный, как и страницы книги, браслет. Протянула его мне. Я взял его в ладонь, осмотрел со всех сторон, и у меня перехватило дыхание – браслет был связан узелковым письмом: “Я буду ждать тебя всегда” – расшифровал я послание.

В голове бурным весенним потоком понеслись мысли. Кто-то оставил это послание для меня. Точно зная, что я увлекаюсь узелковым письмом. Объяснение странному подарку напрашивалось только одно – я встречу кого-то, кого подпущу к себе ближе, чем следует. И я уже подозревал, где и когда это случится.

Я опомнился, когда женщина забрала у меня книгу и сказала, что баба Ясиня перед смертью просила передать этот браслет Николаю и показать цифры в конце книги.

Баба Ясиня – вот как звали путешественницу во времени. В книге дата, явно подсказка, что мы встретимся в тот день. Надо возвращаться и лететь в ту дату.

Я развернулся и пошел к лесу, по пути вспомнив, что не забрал книгу. Решил, что анахронизмом ту книгу назвать тяжело, значит, не страшно, что она осталась в деревне.

Всплыв в черном бассейне, я кое-как выбрался наружу и еще несколько минут лежал без движения, раскинув руки, пока чернильная жидкость стекала с меня на кафель.

Рита даже забеспокоилась, проверила показатели моего здоровья и напомнила о необходимости отдыха. Я лишь отмахнулся и побрел переодеваться – нужно было готовиться к совещанию.

Кем была эта самая Ясиня, что написала мне послание? Эксперты сказали, что веревка, из который был сплетен браслет, из нашей “камуфляжки”. Мало того. Эту партию льна мы только получили, и девочки еще не соткали ткань. Как ни крути, а надо нырять в ту дату, что была указана в книге. И надеяться, что попаду, куда надо – открывать несколько проходов подряд рядом друг с другом было опасно, можно было вызвать цепную реакцию и навсегда закрыть возможность перемещаться в тот период, или вообще – в прошлое.

Я опять вернулся в уже знакомый лес, но на пятьдесят лет раньше. Пожалел, что не расспросил горбунью, как выглядела Ясиня. Хотя, что толку, за такое время человек меняется до неузнаваемости.

Я шел к поляне, в надежде, что встречу странницу. Интересно – из какого она времени? Давно ли путешествует?

Она явно из будущего. В настоящем и прошлом только одна машина времени, и находится она в нашем институте.

Под ногами раздался звон стали – на моем посохе захлопнул свои хищные зубы капкан. Если бы я не имел привычки прощупывать почву под ногами посохом, не видать мне ноги. Стальной стержень внутри посоха согнулся, но и капкан пострадал, два зуба сломаны. Я освободил посох из плена. Прощупал территорию вокруг. Еще два капкана изуродовали и так уже погнутый посох. Капканы были привязаны к деревьям цепями. Кто-то не поскупился на металл. Осторожно я побрел туда, где по идее должна была находиться поляна.

Я почти вышел из лесу, как услышал тихий стон. А стон ли это? Больше похоже на скулеж попавшего в капкан животного. Глянув на свой многострадальный посох, я пошел на звук.

Стонал человек. Одежда серая с черным почти вся пропитана кровью, где и что – не разобрать. По юбке понимаю, что передо мной женщина. Нога ниже колена в пасти большого медвежьего капкана.

Я прощупал местность в округе, чтоб самому не попасть в плен. Присел рядом. Аккуратно отогнул ткань и увидел, что зубы капкана сломали берцовые кости. Медвежий капкан не каждый здоровый мужчина разожмет, куда уж хрупкой девушке. Я достал аптечку, ввел ей антитравматический комплекс препаратов. И занялся капканом.

Переместиться бы на несколько часов назад и убрать проклятый капкан с пути девушки. Но нельзя – можно лишиться возможности путешествовать вовсе.

Внезапно она зашевелилась. Лекарства подействовали быстро. Я разжал капкан. Судя по травме, она тут не полчаса.

Кровь перестала течь. Повезло, что артерия была пережата. Но все равно крови было потеряно много, надо перевязать. Ногу спасать бесполезно, она держится на нескольких кусках мышц и кожи. Жгутом перетянул ногу выше разрыва.

Надо идти в деревню за помощью, а бросать ее здесь нельзя. Чудо, что на запах крови не пришли хищники. Придется тащить ее волоком.

Женщина попыталась сесть, но упала на землю, ее грязные пальцы впивались в мох. Я впервые взглянул ей в лицо. Кто-то острием от лба до щеки рассек ей кожу, повредив нос. Под левым глазом синяк, в углах губ запекшаяся кровь. Рвано обрезанные волосы. Возможно, что муж заподозрил ее в измене и решил обесчестить. А шрам через лицо откуда? В здешней местности в эти времена женщин в рабство не угоняли. Может, не стоит тогда доставлять ее в деревню?

Я ввел ей дополнительный антишок, витамины и все, что хоть как-то могло помочь. Надо ставить палатку и заниматься раненой. Хорошо, что я еще не спрятал в схорон вещи.

Через три часа я держал в руках часть женской ноги. За моей спиной спала после операции Ясиня. Правила путешествий не позволяют проводить с собой людей из другого времени. Да врата и не пропустят. Выйти обратно сможет лишь тот, кто вошел в них. Хоть обнимись с человеком, хоть на руках неси – ничего не получится. А девать мне молодую женщину некуда. Муж заподозрил ее в измене. Рубанул одну косу, схватил за другую, она вывернулась и он рассек ей лицо. Как добежала до леса – не помнит. Очнулась уже при мне. Мужу возвращать ее бессмысленно – теперь она урод со шрамом на лице, еще и безногая – придушит ее муж подушкой или в колодец сбросит. Насильно ее замуж выдали, а она не смирилась.

Что дальше делать – я не представлял. Мне одному еды хватило бы на два дня, да и то – по воду идти в деревню надо – а что с ней раненой делать? До другой деревни далеко – места северные, не очень обжитые – до города еще дальше. Надо уносить ее в лес, поближе к машине времени, ставить палатку и возвращаться в момент через минуту после ухода. Понятно, что в своем времени я могу быть сколько угодно долго, а она одна в диком лесу долго не протянет.

В институте выслушали проблему. Посмеялись над моим решением поставить Ясине дом на опушке леса, обучить грамоте, написать ей тот самый травник – и пусть живет там бабой Ягой, людей лечит.

Все это хорошо, и с событиями через пятьдесят лет согласуется. Только вот начальство не верило, что у меня что-то получится. Проще было отвезти Ясиню в город и пристроить попрошайкой к церкви. Но церковники могли сдать ее обратно мужу, а это для нее был бы конец.

Я вернулся к Ясине с врачом и, пока тот колдовал над больной, собрал по лесу капканы, чтобы использовать материал для изготовления инструментов, нужных в быту. Мастерицы пряли, шили, вязали, создавали утварь. Студентов посадили писать “Травник”.

Вмешиваемся ли мы в эволюцию? Совсем немножечко. Мы вносили в прошлое лишь то, что там уже было, просто не у этих людей.

Поляну, где пятьдесят лет спустя будет пепелище, я не нашел. Мы с парой проверенных ребят выбрали место с подземным ручьем, зачистили площадку и быстро возвели избушку на “курьих ножках”. “Курьи ножки” были условностью, просто дом на высоких столбах, с печью внутри, водяной скважиной и канализационным стоком.

Я думал, что самое сложное – это построить дом и обустроить быт, но нет, оказалось, что самое сложное это научить Ясиню жить. Кому в дремучем средневековье на Руси нужна беглая замужняя женщина со шрамом через все лицо, на одной ноге и поседевшая от боли? Наши мастера сделали ей на ногу протез из дерева. Врач, как мог, восстановил нос, зашил кожу. Но без шлифовки хоть слой мазей наноси – шрам никуда не денется. Да и нога не отрастет.

Поначалу нам помогали с продуктами из моего времени, но долго так продолжаться не могло. Надо было выходить на самообеспечение. Чем дольше мы жили, тем больше я понимал, что изначально мое руководство было право. Но ведь она умрет лишь через пятьдесят лет. “А может, это ты с ней проживешь все эти годы?” – как-то высказал идею мой непосредственный начальник.

Мне было жалко Ясиню, но я не любил ее. Я никого уже давно не любил. Да и как можно полюбить человека, если не видел изначально его красивым? Не знал до травмы? Только пожалеть. Девушка сейчас как дикая кошка – пугается всего, вздрагивает, не дает к себе прикоснуться, чтобы проверить шрамы. Да и в прошлом мне оставаться не хотелось. Тяжелая здесь жизнь. Работа по хозяйству физически выматывает, а надо еще охотиться – на еду и в деревню на продажу. А Ясиня все дичится, на печи прячется. Учиться ее не заставишь.

Я сам прочел “Травник”. Вслух читал несколько раз, может она запомнит хоть что. Трав в лесу да в поле насобирал, сушиться развесил.

Ушел раз в деревню – дичь продать, продуктов выменять. Пришел, а там вой стоит – мужик крышу по осени латал, да так с крыши и упал. Я назвался знахарем, осмотрел мужика, оказалось, что у него рука сломана. Перевязал, шину наложил, велел быть в покое. Будь перелом открытым я бы и не знаю, что делал.

Пришел домой на другой день вечером, с трудом неся на себе заработанное врачевательством. Дикарка моя аж на шее у меня повисла. Испугалась, соскучилась. Объяснил ей все. Сказал, что когда-нибудь я уйду и не вернусь, и ей придется выживать самой, что только от нее зависит – выживет ли она, или так и умрет здесь на печи голодной смертью.

С тех пор она начала учиться. Я приносил новые книги, написанные нашими студентами. Мастерская изготавливала для нее инструменты. Дело сдвинулось.

Однажды Рита спросила меня – долго ли еще будет продолжаться проект “Ясиня”? Ответ-то был понятен, что пока она полностью не встанет на ноги, я буду нырять в свои командировки. И тут я осознал, что жутко устал, что мне нужен отпуск, хоть на вечер. Я заглянул в глаза Рите, и она кивнула, прочтя мои мысли.

На следующий день в дорогу меня собирал человек, которому я был не безразличен, и который очень волновал меня. Мы с Ритой касались друг друга пока, как нам казалось, никто не видит, целовались в коридоре у архива, обсуждали, что будет на ужин, ведь для нее я вернусь сегодня вечером.

Связать свою жизнь с Маргаритой показалось мне отличной идеей, она не будет стесняться меня, понимая специфику моей работы.

Запах другой женщины Ясиня услышала сразу. Преувеличенно громко стуча протезом она забралась к себе на печь, завозилась там, шумно пыхтя, и кинула в меня отстегнутую деревяшку.

Дура. Или я дурак? Не знаю.

Я устал.

Сел на лавку, прижавшись к печи, и заговорил. Объяснял, что там, далеко у меня есть любимые люди. Что она, Ясиня, мне тоже дорога, но я не рассчитываю прожить с ней всю свою жизнь. Я буду возвращаться к ней всегда, помогать, учить ее, лечить, если она сама заболеет, но ей надо научиться жить самой. Может, взять из деревни сироту, чтоб помогал, все ж веселее будет, но это позже, когда научится врачевать.

Она тихо плакала на печи, а я ругал себя за сложившуюся ситуацию, но бросить проект “Ясиня”, как выразилась Рита, уже не мог.

Ученые просчитали, что эта выжившая деревня сыграет большую роль в нашей истории. Теперь от меня зависело, смогу ли я вытянуть историю на себе.

Близилась зима. Я охотился, запасался продуктами, рубил дрова. Лечил деревенских. Ясиня училась по книгам, следила за хозяйством. Как-то, рассмеявшись, рассказала, что на улице, где она жила с мужем, даже колодца не было, приходилось ходить по воду или на озеро, или на другую улицу. А в этом доме надо только покрутить колесо и вода появится.

Той же ночью к нам постучался в дом подросток. Его мать не могла разродиться, повитуха уже все молитвы и заговоры прочла, а мать все никак. Вот бабка его за мной и послала.

Я засобирался в деревню, а Ясиня со мной. Я ж, понятное дело, к акушерству даже не притрагивался.

Ребенок родился слабым, но выжил. Ясиня прятала лицо под платком и хрипела, меняя голос. А я грел воду, заваривал травы, шутил с домашними, всячески отвлекая их внимание от своей спутницы. Оно понятно, это же ее деревня, могут и узнать.

Наши опасения оправдались. Ее муж пришел через пару дней. Ясиня узнала его, выглянув в окно. Он ходил вокруг дома, пытался попасть внутрь, в гневе разбросал поленницу. Ушел.

Через несколько дней, вернувшись с охоты, я застал его под домом. Он подпер снаружи дверь, чтоб никто не мог выйти, и высекал камнем искру – поджечь солому. Увидев меня, он схватил валявшийся возле его ног топор и ринулся в мою сторону. Кинжал против топора – игра не на равных. Я отступал, понимая, что нужно действовать быстрее, если я хочу выжить.

Я рассек ему шею. Он упал, захрипел. Одежда и земля пропитывались кровью, а я стоял и понимал, что убил человека, и ничего уже поделать нельзя.

Надо спрятать тело, а земля промерзла, копать долго, до болота полдня пути лесом. Осталось только отнести его подальше, в то место, где видели недавно медведя и изобразить на нем рваные раны, имитируя медвежью атаку.

Ясиня смотрела на меня в окно. Кем она меня теперь считает? Убийцей мужа или спасителем?

Я отнес тело ее мужа подальше от нашего дома, нанес ему еще несколько рваных ран и бросил, зная, что тут его быстрее найдут животные, чем люди. Залил кровь перед домом водой, чтоб она хоть немного впиталась в землю. Хотя я охотник, могу объяснить все разделкой туш.

Ясиня встретила меня молча, стянула окровавленную одежду, и бросила в корыто с водой. Меня умыла мокрым полотенцем, обняла.

Я выдохнул, сгреб ее в объятья и заплакал. И вдруг вспомнил ее рассеченное лицо, ногу, повисшую на лоскутках кожи, как рыл ножом яму, закапывая часть ее, часть Ясини.

А ведь она на него не нападала. Напал он. Как и сегодня на меня. Это была самооборона.

Она уложила меня на кровать и легла рядом, прижавшись, что-то рассказывала, даже, мне кажется, пела. Как я вернусь в свое время? К Маргарите? К работе? Никто, кроме Ясини не знает, что я убийца, но это знаю я сам.

Я понимал, что надо вернуться, поговорить с психологом, рассказать про случившееся. У нас были случаи самообороны. Была гибель наших сотрудников, но это разное – когда читаешь отчет, и когда убиваешь сам. Ты словно что-то убиваешь в себе.

Надо к психологу, но там Маргарита, я не могу сейчас туда.

Время лечит. Я немножко отойду, и пойду домой.

Утром я вспомнил про узелковое письмо. Рассказал о нем Ясине. Она попросила нарисовать его. Я нарисовал, показал другие слова, символы. Взялся ее обучать, вязать узлы. Пытался отвлечься, но все валилось из рук.

Через неделю прибежал тот же мальчишка, сказал, что мамке опять плохо. Я собрался и пошел, оставив Ясиню дома.

Я все понимал. Кто-то видел наш бой, кто-то все узнал. Они поняли, кто она, и нам не спрятаться. Но я точно знал одно – она проживет еще пятьдесят лет и умрет своей смертью. Я ей сам говорил, что после ее ухода, дом надо будет сжечь. Она все сделает правильно. Она умница.

Утром выпал снег – белый, пушистый. Идти по такому было приятно. Да и весь мир как будто стал немного светлее.

Я приближался к окраине села. Тулуп нараспашку от быстрой ходьбы. Я видел, как летели стрелы, и вонзились в грудь. Мою грудь…

Я оступился, припал на колено, а затем осел в снег.

Умирая, я думал о том, что ни одну из женщин так и не сделал счастливой. Меня будут ждать обе, а я не приду.