Меня зовут Артур

Артуру Чернову было тридцать два, и его жизнь напоминала чугунную батарею в межсезонье: тёплая, привычная, гудящая на одной ноте и абсолютно предсказуемая. Он жил во Владимире, в однушке на пятом этаже серой панельной девятиэтажки. Работал сантехником в управляющей компании, обслуживал такой же серый и панельный спальный район. Полтора года назад он тихо, без битья посуды и театральных сцен, расстался с Настей. С тех пор в его квартире царила образцовая мужская тишина.

Утро начиналось с шипения яичницы на сковороде и бормотания радио на старом холодильнике «Саратов». Артур ел, глядя в окно на соседнюю панельку, пил обжигающий чай и выходил на улицу. Маршрутка номер двадцать два подбирала его на остановке ровно в семь сорок. Двенадцать минут в тесном, пахнущем вчерашним днём салоне, среди одних и тех же сонных лиц. Потом — работа. Заявки, записанные корявым почерком мастера Семёныча, сырые, пахнущие плесенью подвалы, ржавые трубы, вечно подтекающие краны и напарник Лёха, травящий одни и те же анекдоты. Обед — бутерброды с колбасой, завёрнутые в фольгу. Вечер — ужин под бормотание телевизора, иногда книга с пожелтевшими страницами, иногда кружка пива в баре «Пинта» на Большой Московской, где тоже всегда были одни и те же лица.

По выходным — поездка к матери на Суздальский проспект. Она кормила его голубцами или пирогами, жаловалась на давление и соседей, а потом неизбежно заводила шарманку: «Ну что, Артурка, не нашёл себе никого? Годы-то идут». Артур отшучивался, помогал с мелким ремонтом и уезжал обратно в свою тишину. Жизнь катилась ровно, как та самая двадцать вторая маршрутка: остановка «Утро», поворот на «Работу», долгая стоянка на «Вечере» и конечная в одинокой квартире. Ни сбоев, ни аварий.

В одну из таких одинаковых ночей, вязких и беззвёздных, зазвонил телефон. Артур нащупал его на тумбочке. Номер был незнакомый, но местный, владимирский.

— Алло.

— Артур Сергеевич? — Голос в трубке был мужской, ровный, спокойный. Даже слишком спокойный, почти без интонаций, словно его сгенерировал компьютер.

— Да. Кто это?

— Артур Сергеевич Чернов, проживающий по адресу… — Голос назвал его адрес с точностью до квартиры.

Артур сел на кровати.

— Вы кто? Что вам нужно?

А голос продолжал, не обращая внимания на вопросы:

— Родинка на левой лопатке, похожая на медведицу. Шрам над правой бровью — в детстве упали с качелей. Когда нервничаете, трёте переносицу. И вам часто снится, что вы идёте по пустому городу, а из всех окон на вас смотрят манекены.

Холод прошёлся по спине Артура. Он знал про сон. Про сон не знал никто.

— Что за хрень? Откуда вы…

— Всего доброго, Артур Сергеевич, — вежливо прервал его голос, и в трубке раздались короткие гудки.

Артур тут же попытался перезвонить. «Абонент недоступен». Он сидел в темноте, вслушиваясь в гул холодильника. Но утром он, как всегда, встал, поджёг газ под сковородкой и поехал на работу. Жизнь входила в свою колею, и странный звонок постепенно стёрся, как случайная надпись мелом на асфальте.

***

Через несколько дней Артур после работы зашёл в маленький хлебный магазинчик у дома. Продавщица Зина, круглолицая женщина лет пятидесяти, знавшая его уже несколько лет, протянула ему батон.

— Здорово, Тёма! С тебя сорок два рубля.

Артур протянул деньги, не сразу уловив подвох.

— Я Артур.

Зина рассмеялась, махнув рукой.

— Да ладно тебе, я тебя всегда так зову. Забыла, что ли?

Он не стал спорить. Взял хлеб, кивнул и вышел. Мало ли. Перепутала. Прилипло прозвище, бывает в этих наших муравейниках.

На следующий день на работе Семёныч, отхлебнув остывший чай из кружки, хлопнул его по плечу.

— Ну что, Чернов, видал вчера, как наши отыгрались? Вот это матч!

— Какой матч? Я футбол не смотрю, Семёныч.

Мастер удивлённо приподнял седую бровь.

— Как это не смотришь? Ты же мне каждый понедельник все голы по минутам пересказываешь. Совсем заработался?

Артур пожал плечами и пошёл в раздевалку. Открыл свой шкафчик, чтобы достать сменку, и замер. На крючке, рядом с его старой курткой, висел красно-белый спартаковский шарф. Он никогда не болел за «Спартак». Он вообще не болел. Он не покупал этот шарф. Он смотрел на него несколько секунд, потом молча захлопнул металлическую дверцу и пошёл чинить прорванную трубу в третьем подъезде.

Это были просто камешки в ботинке — неприятные, но не мешающие идти. Жизнь продолжалась. Но камешков становилось всё больше.

— Тёмочка, ты к ужину-то приедешь в субботу? — спросила мать по телефону. Ласково, привычно, будто всегда так называла.

— Мам, я Артур.

— Ой, да что ты ко мне придираешься, сынок? — в голосе прозвучала обида. — Я же любя.

Лёха, его напарник, за обедом вдруг вспомнил:

— А помнишь, как мы в том году во вьетнамке на Батурина пообедали? Вот где фо-бо так фо-бо! Надо бы сгонять ещё.

Артур никогда не был в кафе на Батурина и не знал, что такое фо-бо.

Участковый, встретив его во дворе, по-свойски кивнул:

— Чернов, здорово. Гости-то твои уехали? А то соседка жаловалась, что шумели.

Артур никого не ждал и не видел. Каждый такой эпизод был ерундой. Оговоркой, ошибкой памяти, совпадением. Но они не прекращались. Они накапливались, как накипь в старой трубе, сужая просвет его привычного мира.

***

В субботу он, как обычно, поехал к матери. Привычный обед, голубцы, разговоры о давлении. После обеда Артур вдруг попросил:

— Мам, а достань старые альбомы. Посмотреть охота.

Она принесла толстый, обтянутый бордовым бархатом том. Артур начал листать, сам не зная, что ищет. Какое-то подтверждение. Подтверждение себя. И он нашёл. Фотография, которую он помнил до мельчайших деталей: ему лет десять, он стоит с бамбуковой удочкой на берегу Клязьмы. Рядом — отец, гордый и счастливый. В тот день они поймали первую в его жизни щуку.

Но на снимке, который лежал перед ним, всё было иначе. Рядом с ним стоял не отец, а незнакомый усатый мужчина. И река была другая — узкая, с заросшими берегами. Он перевернул фотографию. Маминым аккуратным почерком было выведено: «Тёмочка с дядей Колей на реке Киржач. 1999 г.»

— Мам, какой дядя Коля?

— Как какой? Папин брат. Ты чего, Артур? — Мать смотрела на него с искренним недоумением.

— У отца не было брата. Он был один в семье.

— Да что ты выдумываешь? — Она даже рассердилась. — Конечно, был! Коля, младший. Он потом в Мурманск уехал. Ты его маленьким просто не запомнил.

Мать была уверена в своей правоте. Абсолютно. Так же абсолютно, как Артур был уверен в своей.

В тот же вечер он зашёл в «Канцтовары» и купил общую тетрадь в клетку и шариковую ручку. Дома, за кухонным столом, он начал писать.

*Меня зовут Артур Сергеевич Чернов.

Я родился 14 мая 1992 года.

Учился в школе № 37.

Моего отца звали Сергей Петрович Чернов, у него не было братьев.

Я люблю чай без сахара.

Я не смотрю футбол.

Полтора года назад я расстался с Настей, мы познакомились в парке у фонтана.*

Он записывал факты, как вбивал гвозди в стену, — свою стену реальности. Тетрадь он сунул во внутренний карман куртки. Теперь это был его единственный документ.

***

Жизнь продолжалась, но теперь он был не участником, а наблюдателем. Он стал замечать то, чего раньше не видел, или то, чего раньше не было.

В маршрутке к нему подсела пожилая женщина.

— Тёма? Артём Чернов? Я твоя учительница по литературе, Анна Львовна. Ты меня не помнишь? 32-я школа. Ты ещё мне стихи Есенина так замечательно читал.

Артур учился в 37-й. Он вежливо сказал, что она ошиблась. Женщина посмотрела на него с обидой и отсела.

У котельной его остановил крепкий мужчина.

— Тёмыч, здорово! Ты чего на встречу наших не пришёл? Вэ-чэ, третий батальон! Помнишь сержанта Лысого?

Артур не служил в армии.

Каждый из этих людей смотрел на него, как на старого знакомого. Каждый называл его Тёмой. И каждый искренне не понимал, почему он их не узнаёт.

Однажды вечером, когда он уже собирался ложиться спать, в дверь постучали. Тихо, настойчиво. Артур посмотрел в глазок. На площадке стояла женщина. Незнакомая, красивая, с тёмными волосами и очень усталыми, тревожными глазами. Он открыл дверь на цепочке.

— Тёма, ну наконец-то! — выдохнула она. — Я волнуюсь, почему ты трубку не берёшь? Что-то случилось?

— Вы ошиблись, — глухо сказал Артур.

— Как ошиблась? Тёма, это я, Лена. Не дури, открой.

— Я вас не знаю.

Он видел, как её лицо исказилось от боли. Настоящей, неподдельной боли. Словно он ударил её.

— Тёма… — прошептала она.

Артур молча закрыл дверь. Он стоял в тёмной прихожей и слушал, как она тихо плачет за дверью. Потом шаги удалились. В этот момент он впервые почувствовал не страх или раздражение. Он почувствовал вину. Для этой женщины, для всего этого мира, существовал какой-то Тёма, которого она любила. И этот Тёма был им. Но он её не помнил.

Меняться начали и вещи. Он зашёл на кухню и замер. Чайник. Он был уверен, что его эмалированный чайник был белым. А этот — голубой. Или он всегда был голубым? Книги на полке — он был готов поклясться, что читал «Пикник на обочине» в другой обложке. Занавески, полотенце в ванной, коврик у двери — каждая мелочь вызывала секундную заминку, укол сомнения. Он смотрел на предмет и не мог с уверенностью сказать: *было ли так всегда?*

Он поехал в свою, 37-ю школу. Там его не нашли ни в одном списке. Тогда он поехал в 32-ю, которую назвала та женщина. В вестибюле висел стенд выпускников. Он нашёл свой год. С фотографии на него смотрел он сам, семнадцатилетний, с глупой модной чёлкой. Подпись: «Чернов А.С.». Артур или Артём? Он под предлогом восстановления документов попросил в архиве посмотреть классный журнал. Дрожащей рукой секретарша открыла нужную страницу. Напротив фамилии Чернов стояло имя: «Артём».

Он вышел из школы и достал паспорт. В графе «Имя» было чётко напечатано: «Артур». Одна буква. Всего одна.

Он позвонил Насте. Они встретились в кафе.

— Насть, расскажи, как мы познакомились.

Она улыбнулась, с теплотой вспоминая.

— Ну как… Ты чинил трубы у моей подруги на Комиссарова, я зашла к ней за книжкой. Ты был весь такой серьёзный, в рабочей робе. А потом мы столкнулись в дверях, и ты меня кофе облил.

Всё было не так. Они познакомились в парке «Липки», у фонтана. Он угостил её сладкой ватой. Он помнил это. Он помнил цвет её платья.

Настя не врала. Он видел это в её глазах. Она искренне помнила другое.

Рука, державшая ручку над тетрадью, дрогнула. Ручка выпала, покатилась по клеёнке стола, оставив кривую синюю линию. Артур смотрел на неё, не поднимая. Сомнение теперь было направлено не на мир, а на себя. Один против всех. Против матери, коллег, бывшей девушки, документов, фотографий. У него была только его тетрадь. Но что она доказывала? Лишь то, что он *верит* в свою версию. А не то, что она правдива.

Вечером, сидя на кухне, он открыл тетрадь и посмотрел на строчку: *познакомились в парке у фонтана*. Рука сама потянулась к ручке, чтобы зачеркнуть и написать: *у подруги на Комиссарова*. Он с ужасом отдёрнул руку и захлопнул тетрадь.

***

Обычный вечер. Артур поднялся на свой пятый этаж, устало шагая по ступенькам. Достал из кармана ключ. Сунул в замочную скважину. Ключ не вошёл. Он попробовал снова — вошёл, но не повернулся. Заело, что ли? Он — сантехник, но и в замках немного разбирался. Он подёргал ключ, но тот не поддавался.

Он нажал на кнопку звонка.

За дверью послышались шаги. *Его* шаги. Он узнал этот чуть шаркающий ритм. Дверь открылась.

На пороге стоял он.

То же лицо, черта в черту. Та же лёгкая щетина, та же форма носа, те же волосы. Только глаза были другими. У него — серые. У этого — карие.

Из глубины квартиры пахло жареной курицей и чем-то сладким, ванильным. Чужой запах. И женский голос, тот самый, тревожный, крикнул из комнаты:

— Тёма, кто там?

На стене в прихожей, где у Артура висел одинокий календарь, висела фотография в рамке. Этот, другой он, с карими глазами, обнимал на ней ту самую женщину, что плакала у его двери.

Кареглазый двойник посмотрел на Артура с вежливым участием.

— Вам помочь?

Артур не ответил. Он развернулся и побежал. Лёгкие горели. Воздух, холодный и сырой, не шёл в горло, застревал комком паники. Он спотыкался, цеплялся за перила, не чувствуя боли, когда костяшки пальцев скребли по побелке. Вылетев из подъезда, он остановился, согнувшись пополам, пытаясь вдохнуть густой, как кисель, ноябрьский воздух. Напротив была аптека. В её тёмной витрине, как в кривом зеркале, отражался ночной двор и он сам.

Из витрины на него смотрел незнакомый человек. Совершенно другое лицо — вытянутое, с острыми скулами, с глубоко посаженными глазами. Не его лицо.

Дрожащими пальцами Артур коснулся своих щёк, подбородка. Пальцы легли на чужие, незнакомые скулы.

Он судорожно вытащил из внутреннего кармана куртки тетрадь. Своё единственное доказательство. Открыл.

Страницы были чисты.

***

Больница. Белые стены, запах хлорки, тихие шаги в коридоре. Врач, приятная женщина в очках, слушала его, кивала и что-то записывала. Диагноз звучал успокаивающе: «острое диссоциативное расстройство, синдром деперсонализации». Ему объяснили, что это реакция на стресс, что его мозг защищается, создавая ощущение нереальности мира и собственной личности. Лечится. Не страшно.

Артур сначала спорил, доказывал, пытался объяснить. Потом устал. Он начал говорить врачу то, что она хотела слышать. Он почти согласился быть больным. Таблетки делали мир мутным и безразличным.

Но однажды ночью, лёжа в палате без сна, глядя в потолок, он вдруг ощутил ясность. Не ту, что от лекарств. А тихую, холодную, окончательную. Он увидел свою настоящую жизнь целиком, как фильм. Белый эмалированный чайник. Серое пальто Насти в день знакомства у фонтана. Голос отца на рыбалке, когда они поймали щуку. Скользкая плитка в коридоре 37-й школы. Свои серые глаза в зеркале в ванной.

Всё это было правдой. Не версией, не симптомом, не галлюцинацией. Правдой.

И в тот же миг он понял главное: кто-то или что-то заняло его место, вытолкнуло его из его жизни, и он ничего не сможет с этим поделать. Никогда. Его правота была абсолютна и абсолютно бессильна.

Утром он попросил о выписке. Врач посмотрела на него поверх очков.

— Как вы себя чувствуете? Как вас зовут?

Артур молчал долго, глядя в окно на серый ноябрьский день. Потом сказал:

— Выписывайте.

Новые документы на чужое имя. Комната в рабочем общежитии на другом конце города. Он вышел из больницы в промозглый владимирский вечер. Прохожие обтекали его, не замечая, не сбавляя шага, спеша по своим настоящим жизням. Над головой мигнул уличный фонарь, и на мгновение его тень на мокром асфальте отстала, словно не желая следовать за чужим телом.

Он дошёл до старых торговых рядов, где стёртая ветром брусчатка помнила сотни тысяч шагов и имён. Он прислонился к холодному камню старой арки, достал свою тетрадь. Прижал её к шершавой стене и начал писать, выводя первую, самую важную строку. В кармане лежали украденные у медсестры ручка и три слова. Но он знал, что нужно написать больше.

«Меня зовут Артур Чернов».

И пока он это помнил, он существовал.