Меня зовут Максим

Меня зовут Максим. Мне тридцать два года. Раньше я думал, что знаю, что такое холод. Когда в детстве забывал шапку и стоял на остановке, ждал автобус и трясся. Когда в универе шёл домой после пьянки по февральской Москве. Когда в прошлом году сломался котёл в квартире и я две ночи спал под двумя одеялами. Это всё было не холод. Это было воспоминание о тепле с лёгким оттенком дискомфорта. Настоящий холод пришёл потом. Он пришёл, когда погасло солнце.

Я не видел вспышки. Многие пишут в уцелевших дневниках, которые я иногда нахожу в развалинах, про ослепительный свет, про то, как горели тени на стенах. Я, наверное, счастливчик. Или наоборот неудачник. Я был в метро. На станции «Павелецкая», в переходе на кольцевую. Чинил ноутбук знакомому в том маленьком ларьке, что рядом с эскалатором. Там всегда пахло жжёным кофе и дешёвым пластиком. Сначала была вибрация. Сильная, будто состав прошёл, но состав идёт минуту, а это длилось. Секунд двадцать, наверное. Потом свет погас. Не во всём городе, в метро своё питание. Но лампы заморгали, и через несколько секунд погасли все, кроме аварийных — тусклых красноватых лампочек вдоль путей. Люди закричали. Кто-то побежал к эскалаторам, хотя они стояли. Давка началась не сразу, но нарастала как снежный ком. Я вжался в стену ларька, прикрывая голову руками от обезумевшей толпы. До меня долетали обрывки фраз: «война», «взрыв», «атомная». Кто-то орал, что надо сидеть тут, кто-то — что выходы завалят и мы задохнёмся. Я просидел там, наверное, несколько часов. Может, день. Время в темноте течёт иначе.

Потом я всё же пошёл наверх. Эскалатор не работал, ступени кое-где были завалены обломками штукатурки, осыпавшейся со сводов. Люди лежали на ступенях. Не мёртвые, просто обессилевшие. Некоторые просили воды. У меня была бутылка «Колы», тёплая и приторная. Я отдал её. Наверх я выполз не в Москву, а в другое место. В кадр из фильма ужасов, снятый любителем. Небо было оранжево-чёрным, с огромным грибом, который, кажется, ещё рос куда-то в стратосферу. Горело всё. Здания, машины, деревья в сквере. Горел асфальт. Горели люди. Те, что ещё бежали, горели заживо. Ветер нёс запах жареного мяса, бензина и ещё чего-то химического, сладковатого, отчего щипало глаза и першило в горле. Я смотрел на это и не мог пошевелиться. Меня толкнул какой-то мужик с обожжённой спиной, и я упал. Поднялся и побежал. Не туда, где горело, а к реке, инстинктивно, к воде.

Москва-река была странной. Она парила. Не от тепла, а от того, что в неё, наверное, что-то попало. Я залез по пояс, простоял несколько минут, пока кожа не начала неметь. Смывал с себя пепел. Рядом такие же тени полоскались в воде, пили её, захлёбывались, кашляли. Потом пошёл дождь. Чёрный, как дёготь. Он падал крупными каплями и оставлял на одежде жирные разводы. Я нашёл какой-то подвал в доме на набережной, выбил дверь плечом и забился внутрь. Там пахло кошками и старыми вещами. Там я просидел несколько дней. Может, неделю. Без еды, без света, просто слушая, как завывает ветер в разбитых окнах и как иногда грохает так, что стены дрожат. Потом дождь кончился. И кончился звук. Наступила тишина. Абсолютная, звенящая в ушах тишина. И тогда я вышел.

Первое, что я понял: солнца больше нет. Вернее, оно есть, где-то там, за этой бесконечной серой пеленой, которая затянула всё небо от горизонта до горизонта. Пелена эта была плотной, как ватин, и неподвижной. Днём она становилась чуть светлее, серо-жемчужной, вечером — тёмно-свинцовой. Но никогда — чёрной. Звёзд не было. Луны не было. Только этот бесконечный, давящий на мозг потолок. Температура падала. Медленно, но неумолимо. Каждый день я просыпался и чувствовал, что воздух стал ещё холоднее, ещё жестче.

Я пошёл на восток. Почему на восток? Глупость. Мне казалось, что если отойти подальше от центра, от эпицентров, там будет чище. Я шёл через районы, которых не узнавал. Кузьминки, Люблино, Марьино. Всё было серым, припорошенным чёрным пеплом, который перемешался с первым снегом. Снег выпал рано, на третью неделю, и лёг неровно, грязными сугробами. Дороги были завалены остовами машин. Некоторые из них обгорели, некоторые просто стояли ржавыми скелетами. Вдоль дорог лежали тела. Сначала я старался обходить, отводить глаза. Потом перестал замечать. Просто часть пейзажа, как сломанный фонарь или разбитая витрина. Некоторые были объедены. То ли зверями, то ли своими. Я старался не думать об этом.

Я нашёл свой дом случайно. Вернее, не дом, а подвал в полуразрушенной пятиэтажке в Капотне. Я забрёл туда, потому что увидел трубу котельной, которая, как мне показалось, чуть дымилась. Оказалось — просто пар от моего дыхания на морозе. Но место было хорошее. Подвал глубокий, с бетонными стенами. Окна завалены битым кирпичом. Есть даже остатки старой мебели — диван без ножек, пара стульев, шкаф. В углу куча какого-то тряпья. Я обживался долго. Неделями.

Первое, что я сделал — соорудил печь. Буржуйку. Нашёл бочку из-под масла в гаражах неподалёку, выбил дно, вырезал отверстие для поддувала и дверцу. Трубу искал долго, выломал из развалин какой-то котельной. Поставил, вывел в окошко, замазал щели глиной, смешанной с песком и собственными соплями. Печь грела плохо, дымила, но это было тепло. Живое, настоящее тепло. Я мог сидеть рядом, протягивать руки к красному боку и не чувствовать, как смерть заползает под кожу.

Второе — вода. Вода была везде в виде снега. Но снег этот был грязный, с пеплом. Я наковыривал полное ведро самого белого, верхнего слоя, нёс в подвал, ставил на печь. Вода получалась мутной, с привкусом гари и металла. Я давал ей отстояться сутки, сливал верхнюю половину и кипятил снова. Эту воду я пил. В ней мылся, стирал тряпки. Иногда, если везло, находил лужи после того, как пелена сверху чуть светлела и, видимо, что-то пыталось идти, но быстро замерзало. Лед из таких луж я колол и топил отдельно, он был чище.

Третье — еда. Еда была главной болью. Магазины разграбили в первые же дни. Остатки добили мародёры, которые рыскали стаями. Я видел их несколько раз. Одичавшие мужики с арматурой, обрезами, злые, как псы. Они жгли костры прямо на улице, посреди дорог, грелись, жрали что-то, и смеялись. Смеялись! В этом аду. Я обходил их за километр. Но еду надо было добывать. Я шарил по квартирам. Не по тем, где всё открыто и перевёрнуто, а по тем, где двери заперты. Срывал замки монтировкой. Искал кладовки, антресоли, погреба. Запасы людей, которые, видимо, тоже готовились к чёрному дню. Консервы, крупы, макароны. Однажды я нашёл целый ящик тушёнки в подвале частного дома. Тридцать две банки. Я чуть не заплакал. Тащил их на себе несколько километров, по сугробам, через завалы, останавливаясь каждые сто метров. Спина болела неделю. Но у меня был запас. Тушёнка, гречка, горох, несколько банок с огурцами и вареньем. И соль. Соль я нашёл в разбитом продуктовом складе. Рассыпанную по полу, перемешанную с грязью и стеклом. Я собирал её щёткой, выгребал, потом растворял в воде, процеживал через тряпку и выпаривал на печи. Получилось немного, но это было золото.

Собаку я убил на сороковой день, примерно. Неделю считать? Нет, примерно. Я вышел по своим делам, за дровами, и увидел её. Она была тощая, рёбра наружу, шерсть клоками, но злющая. Бродячая, или одичавшая. Она прыгнула на меня из-за груды кирпича. Целилась в горло. Я успел выставить монтировку, и она напоролась сама, грудью. Хрипела, дёргалась, а я стоял и смотрел. Потом оттащил её в сторону, огляделся — не видит ли кто. И начал свежевать. Ножом, тупым, которым до этого открывал консервы. Руки дрожали. Внутри всё дрожало. Я никогда не убивал живых существ. Даже курицу. А тут собака, почти волк. Мясо пахло псиной и кровью. Шкуру я содрал, нарезал мясо кусками, сложил в рюкзак. Дома варил долго, часа три, менял воду два раза. Оно было жёстким, жилистым, но это был белок. Я съел половину за три дня. Остальное заморозил, закопал в сугроб под грудой арматуры, присыпал снегом и пометил, чтобы найти.

Самое страшное в этом мире — не холод, не голод, не радиация, о которой я стараюсь не думать, потому что у меня нет дозиметра и если я засвечен, то это уже не лечится. Самое страшное — люди. Точнее, те, кто перестал ими быть. Они сбиваются в стаи. У них есть своя иерархия, свои вожаки. Они охотятся не на собак, а на таких, как я. Одиночек. У них есть оружие, они сильнее, их много. Третьего дня я видел их следы. Свежие, утренние, они шли прямо мимо моего подвала. Я затаился, погасил печь, чтобы дым не выдал, замер в углу с монтировкой. Слышал, как они прошли, как перекликались хриплыми голосами. Один остановился у моей трубы, потрогал её. Я не дышал. Потом они ушли. Я просидел без движения до вечера. Печь потом растапливал заново, зуб на зуб не попадал от страха.

Я живу по расписанию. Это единственное, что спасает от безумия. Встаю, когда чувствую, что пора. В подвале вечная ночь, ориентируюсь по внутренним часам, которые сбились, но всё же работают. Растапливаю печь. Это целый ритуал: бумага (каждая газета, каждая книжная страница на счету), щепки от старых ящиков, потом дрова покрупнее. Дрова я собираю там, где когда-то были дома. Ломаю стропила, доски, рамы. Ношу понемногу, вязанками, чтобы не уставать и не потеть. Пот на морозе — смерть. Один раз я вспотел, вылез на улицу, и меня схватило так, что я едка дополз. Думал, всё, конец. Отогревался потом полдня.

После завтрака — похлёбка из тушёнки с крупой, или просто кипяток с сухарём — самое страшное. Пустота. Чем занять мозги, чтобы не свихнуться. Я читаю. У меня есть три книги. «Три мушкетера», оторванная в какой-то школе, «Справочник молодого радиолюбителя» (бесполезно, батарей нет) и томик стихов Цветаевой. Читаю по кругу, вслух, чтобы слышать голос. Дюма я уже выучил почти наизусть. Ещё я веду этот дневник. Шариковой ручкой в школьной тетради. Пишу мелко, убористо, чтобы хватило места на многие дни. Это единственное, что связывает меня с прошлым, с тем Максимом, который пил кофе с миндальным молоком и злился на пробки.

Вчера я нашёл фотографию. В снегу, у входа в разрушенный дом. Семья: мама, папа, двое детей, девочка и мальчик. Все улыбаются. Наверное, лето, зелень вокруг. Я долго смотрел на неё. Потом спрятал в карман, грел у сердца, пока шёл домой. Теперь она лежит у меня в тетради. Напоминание, зачем всё это. Ради того, чтобы улыбка не исчезла навсегда. Хотя, глядя на эту серую муть за окном, понимаешь, что улыбок больше не будет. Ни у кого.

Я много думаю о прошлом. О том, как мы жили, не ценили. О том, как я злился на коллегу, который громко дышал. Как переживал, что не купил новую машину. Какой же это был рай, оказывается. Настоящий рай. Очереди в супермаркете, цены на бензин, дурацкие новости по телевизору. Всё это было счастье. А мы не знали.

Физически мне тяжело. Я похудел так, что рёбра торчат. Кожа обтянула скулы, руки стали тонкими, как палки. Постоянно хочется сладкого. До зубной боли, до спазмов в желудке. Иногда я позволяю себе кусочек сахара. У меня есть полпачки, найденной в разбитом серванте. Я делю каждый кубик на четыре части и сосу по вечерам, когда сижу у печи. Это момент счастья.

Рана на руке гноится. Порезался о ржавую арматуру, когда тащил доски. Йода нет, перекиси нет, бинтов нет. Я прижигаю раскалённым гвоздём. Боль адская, глаза на лоб лезут, но гной останавливается, ранка подсыхает. Молюсь, чтобы не началось заражение. Медицины не существует. Антибиотиков нет. Даже аспирина нет. Только активированный уголь, который я нашёл в разбитой аптеке, да несколько упаковок марганцовки.

Человек ко всему привыкает. Я привык к темноте, к запаху собственного немытого тела, к запаху гари и сырости, который пропитал всё. Привык к страху, он стал фоновым шумом. Но к одиночеству привыкнуть нельзя. Иногда хочется просто поговорить. Услышать человеческую речь, не свою. Я разговариваю сам с собой, спорю, даже ругаюсь. Иногда пою. Голос хриплый, срывается, но это хоть что-то.

Кот приходит. Рыжий, тощий, дикий. Я зову его Бендер. Он появился недели две назад, сидел у моей трубы, грелся. Я кинул ему кусок собачатины. Он съел, зашипел и ушёл. Теперь приходит каждый вечер. Садится в углу, следит за мной глазами-плошками. Я кидаю ему еду, он жрёт, урчит. В руки не даётся. Но мы соседи. Компания.

Я пытался сделать радио. Нашёл старый приёмник, разобрал, поковырялся. Поймал только шипение. Может, вышек нет, может, некому вещать, может, весь мир вымер. Мысль об этом тяжёлая, давит. Легче думать, что где-то там, за Уралом, в бункерах, есть жизнь. Что люди выжили, борются. Пусть так. Мне бы до них дойти, но это тысячи километров. А у меня ноги уже не те. И сил нет.

Сегодня рискнул, пошёл дальше обычного. К магазину стройматериалов, что на окраине. Думал, может, утеплитель найду, рубероид, плёнку. Шёл долго, крадучись, останавливался, слушал. В этой тишине любой звук слышен за версту. Магазин был разграблен, но не весь. Людям в первые дни нужно было жрать и водка, а не стройматериалы. Я набрал пакли, кусок рубероида, две банки краски. Краску можно жечь, она даёт хороший жар, но дым вонючий, чёрный. Пакля — для конопатки двери, чтобы холод не тянул. Рубероид — на крышу, в моей каморке потолок сырой, капает. Тащу всё на себе, как ишак. Пот градом, но останавливаться нельзя — остынешь, замёрзнешь насмерть.

На обратном пути нашёл «скорую». Перевёрнутая, в кювете. Внутри — скелет водителя, обглоданный то ли зверями, то ли своими. А в ящиках... Ящики из-под лекарств. Пустые. Всё выгребено. Только пара бинтов нестерильных валялась и упаковка активированного угля. Взял и это. Дома переберу, прокипячу бинты.

Жизнь сейчас — это цепочка мелких удач и крупных неудач. Удача — найти полено. Неудача — сломать последнюю лучину. Удача — наткнуться на нетронутый подвал. Неудача — сорвать спину, таща добычу.

Отец мой говорил: «Сынок, главное в жизни — не сдаваться». Я думал, это про работу, про карьеру. А это вот про что. Про то, чтобы встать утром, когда всё болит и не хочется жить, и разжечь огонь. Про то, чтобы выйти в эту серую мглу, когда охота забиться в угол, закрыть глаза и умереть. Про то, чтобы бороться каждый час, каждую минуту.

Я боюсь не смерти. Я боюсь умереть глупо. Замёрзнуть в двух шагах от дома. Сорваться в лестничный пролёт в темноте. Напороться на арматуру. Или попасться этим стайным. Я видел, что они делают. У одного парня, который прятался в соседнем доме, я нашёл потом его шапку. В крови. И следы многих ног вокруг. Они забавляются. У них нет законов, нет тормозов. Только злоба, холод и скука делают из человека монстра.

Самое трудное — сохранить рассудок. Не поддаться паранойе. Не начать видеть врагов в каждой тени. Не сорваться и не побежать к тем же стайным, чтобы они убили побыстрее. Такое искушение есть. Закончить всё разом. Но внутри сидит какой-то злой хомяк, который хочет жить. Прямо здесь, в этой дыре, жрать собачатину, топить снег и считать кусочки сахара.

Я придумал для себя правило. Глупое, но работает. Надо делать каждый день хоть что-то одно, что приближает к «нормальному человеку». Сегодня я почистил зубы. Щёткой, без пасты, просто содой. Завтра постираю портянки. Послезавтра почитаю вслух стихи. Маленькие ритуалы. Якоря, которые не дают уплыть в безумие.

Иногда, глядя на серую мглу, я думаю: а была ли та жизнь? С кофе, пробками, идиотскими задачами. Или это сон, и я сейчас проснусь в своей кровати? Но холод реален. Боль в руке реальна. Горький вкус во рту реален. Это не сон. Это новая реальность. И в ней надо как-то жить.

Теорию про атомную зиму я слышал краем уха когда-то в новостях. Ученые говорили, что сажа от пожаров поднимется в стратосферу и перекроет солнце на годы. Годы! Значит, лета не будет. Будет вечная зима, вечная ночь. Земля промёрзнет на метры. Ничего не вырастет. Останется только то, что мы найдём в руинах. Охота на крыс и собак. А когда они кончатся? Тогда что? Каннибализм? Мысль об этом уже колется где-то в подсознании, хотя до этого пока далеко. Пока есть тушёнка, есть запасы. Но они тают.

Я не герой. Я обычный, даже трусоватый инженер, который хочет есть и спать в тепле. Я не строю планов по спасению человечества. Я строю план по дожитию до завтра. И это, наверное, самый честный план сейчас.

Вчера ночью выли волки. Совсем близко. Не собаки, а настоящие волки. Раньше их под Москвой не было. А теперь пришли из лесов, потому что в лесу тоже холодно и голодно. Они будут сильнее нас. У них шерсть, клыки, стая. А у меня только монтировка и страх. Придётся учиться делить с ними эту территорию.

Сегодня утром я нашёл следы. Человеческие, свежие. Один человек. Он прошёл совсем рядом, метрах в пятидесяти от моего подвала. Останавливался, смотрел в мою сторону. Я затаился, дыхание задержал. Если это такой же одиночка, как я, он мог искать убежища. Но мог быть и разведчиком от стаи. Я не открылся. Сидел в темноте до вечера, не зажигал огня. Пусть идёт мимо. Свои сейчас опаснее чужих.

Я пересчитал запасы. Тушёнки — одиннадцать банок. Крупы — килограмма два. Соли — пол-литровая банка. Сахара — шесть кусочков. Собачьего мяса — ещё килограмма полтора. Если экономить, растянуть на месяц. А дальше? Дальше надо искать снова. Рисковать, выходить дальше, лезть в опасные места. Или умереть.

Бендер сегодня не пришёл. Я волнуюсь. Глупо, конечно, волноваться из-за дикого кота. Но он стал частью распорядка. Вечером он должен сидеть в углу и сверкать глазами. Не пришёл — значит, что-то случилось. То ли стайные поймали, то ли волки. Жалко. Он был хорошим соседом. Молчаливым.

Я думаю о смысле. Зачем я это всё делаю? Для чего выживать? Чтобы что? Чтобы сидеть в подвале и жрать собачатину? Чтобы каждый день бояться? Раньше был смысл — будущее, семья, работа. А теперь? Теперь будущего нет. Есть только сегодня. И, наверное, смысл в том, чтобы просто не дать смерти победить. Пока ты дышишь, ты сопротивляешься. Это и есть смысл. Сопротивление.

В моём рюкзаке лежит та фотография семьи. Я смотрю на неё каждый вечер. Представляю, что они сейчас. Может, тоже сидят где-то в подвале, как я. Может, их нет. Но пока я смотрю, они есть. Память о том, что люди умели улыбаться.

Сегодня я позволил себе роскошь. Сварил полбанки тушёнки сразу, с горстью гречки. Съел горячее, наелся до отвала. Живот вздуло, даже заболело. Но это было приятно. Как праздник. Я сидел у печи, смотрел на огонь и чувствовал себя почти человеком. Почти счастливым.

Потом вышел наверх, по нужде. Серое небо висело низко, давило. Мороз щипал лицо. Тишина мёртвая. И вдруг — звук. Далекий, низкий гул. Самолёт? Или мне показалось? Я вслушивался до ломоты в ушах. Гул повторился, чуть громче. Шёл с запада. Я смотрел в серую муть, пытаясь разглядеть хоть что-то. Потом гул стих. Может, военные. Может, наш. А может, не наш. Но кто-то там есть. В небе. Значит, не всё кончено. Значит, есть жизнь. Эта мысль грела всю ночь.

Я вернулся в подвал, подкинул дров, лёг на своё тряпьё. Бендер так и не пришёл. Наверное, не судьба. Завтра новый день. Надо будет сходить за водой, проверить запасы дров, может, поискать ещё еды. Рука болит, но терпимо. Живот сытый. В печи гудит огонь. Я жив. Меня зовут Максим. И это главное.

Наверное, никто никогда не прочитает эти записи. Они сгниют в подвале или сгорят, если однажды сюда придут стайные. Но я пишу. Потому что это делает меня человеком. Потому что это доказывает, что я не просто животное, которое ищет еду и тепло. Я мыслю, я помню, я надеюсь. Надежда — самая глупая и самая сильная вещь в человеке.

Я надеюсь, что однажды пелена рассеется. Что выглянет солнце. Что станет тепло. Что можно будет выйти и не бояться замёрзнуть насмерть. Что появятся ростки, трава, жизнь. Что люди перестанут быть зверями и снова станут людьми. Надеюсь, что я доживу до этого дня.

А если нет — значит, не доживу. Значит, моя задача — продержаться как можно дольше. Передать эстафету дальше, если получится. Но пока передавать некому. Только Бендер, и тот пропал.

Сегодня ночью мне приснился сон. Будто я стою на кухне в своей старой квартире, и мама жарит котлеты. Пахнет луком, хлебом, детством. Она оборачивается, улыбается и говорит: «Максимка, садись есть». Я протягиваю руку к котлете и просыпаюсь. В подвале темно, холодно, пахнет гарью и сыростью. Я лежу и плачу. В первый раз за всё время. Плачу беззвучно, чтобы никто не услышал, хотя слышать некому. Слёзы замерзают на щеках. Потом встаю, иду к печи, подкладываю дрова. Жизнь продолжается.

Надо записать ещё кое-что. Сегодня, когда я ходил за водой, я увидел человека. Живого. Он шёл по дороге, шатаясь, как пьяный. Я залёг за сугроб и наблюдал. Это был старик, очень старый, в женском пальто, надетом поверх всего. Он шёл и плакал, громко, навзрыд. В руках у него была пустая сумка. Он прошёл мимо, не заметив меня. Я не окликнул. Не вышел. Испугался. А теперь сижу и думаю: может, зря? Может, он просто такой же, как я? Может, ему нужна была помощь? Но стайные могли послать его как приманку. Теперь уже не узнаешь. Старик ушёл в серую мглу и растворился в ней. Ещё одна тень.

Проклятый страх. Он делает нас хуже, чем мы есть. Он убивает в нас человеческое. Но он же и спасает. Без него я бы уже сто раз умер. Где грань? Не знаю.

Пора заканчивать на сегодня. Лучина догорает, глаза болят. Завтра будет новый день. Новый бой. С холодом, с голодом, со страхом. Я выйду и выиграю его. Потому что я ещё не сдох. Потому что меня зовут Максим. И пока я пишу это, пока я дышу, пока во мне теплится надежда — я существую. А значит, есть шанс.

Я закрываю тетрадь. Ложусь на вонючее тряпьё. Слушаю, как гудит печь, как завывает ветер в трубе, как где-то далеко скрежещет железо. Скоро утро. Скоро новый день. Я готов.

---

Прошло, наверное, ещё несколько дней. Я сбился со счёта окончательно. Бендер не вернулся. Наверное, его всё-таки съели. Жалко. Я привык к его жёлтым глазам в темноте. Сегодня я нашёл новое место. Старую библиотеку в полуразрушенной школе. Крыша обвалилась, но подвал был цел. И там, представьте, были книги. Тысячи книг, сухих, не тронутых ни пожаром, ни водой. Я набрал целый рюкзак. Теперь у меня будет, что читать. Целая зима чтения. Толстой, Достоевский, Дюма, Жюль Верн. Я тащил их домой и чувствовал себя почти богатым. Книги — это тоже еда. Для мозга.

На обратном пути я снова видел следы. На этот раз не один человек, а трое. И собака с ними. Они шли параллельным курсом, метрах в трёхстах. Я спрятался за руинами и ждал, пока они уйдут. Они несли какие-то мешки, видимо, тоже добычу. Прошли, не заметив. Повезло.

Запасы тают. Тушёнки осталось семь банок. Крупы — чуть больше килограмма. Соли много, это радует. Собачье мясо я съел почти всё, остался один небольшой кусок. Надо искать новую добычу. Или рискнуть и пойти в те места, где я ещё не был. На другой берег реки. Там, кажется, меньше разрушений, может, больше еды. Но туда надо идти через мост, а мосты — опасные места. Там часто бывают стайные, там удобно ловить одиночек.

Сегодня я сделал важную вещь. Я нашёл моток провода и починил старый фонарик. Вернее, не починил, а сделал так, чтобы он работал от самодельной батарейки. Нашёл банку, медную проволоку, уголь от печи, соль. Намучился, но получил слабый, жёлтый свет. Теперь я могу читать по вечерам, не жалеть лучину. Это прогресс. Это значит, я не просто выживаю, я приспосабливаюсь. Я думаю.

Мысль о том, что где-то есть другие выжившие, не отпускает. Иногда мне кажется, что я слышу далёкие голоса, или лай собак, или стук. Но когда прислушиваюсь — тишина. Только ветер. Наверное, это галлюцинации от одиночества. Или надежда.

Сегодня ночью был сильный мороз. Градусов под сорок, наверное. Печка гудела на полную, но в углах подвала всё равно намерзал иней. Я проснулся от того, что не чувствовал пальцев на ногах. Растёр, отогрел у печи. Еле отходил. Если так пойдёт дальше, надо будет утеплять убежище лучше. Пакля, которую я принёс, уже пошла на конопатку двери. Но стены бетонные, промерзают насквозь. Надо бы найти войлок или старые одеяла, обить ими стены. Буду искать.

Я перестал бояться мертвецов. Раньше, когда я заходил в квартиры и видел тела, меня передёргивало. Теперь я спокойно обхожу их, иногда даже обыскиваю карманы в поисках полезного. Вчера нашёл на одном зажигалку. Рабочую! Теперь у меня четыре зажигалки. Это богатство.

Сегодня я видел странное. На западе, в той стороне, где когда-то был центр, небо чуть посветлело. Нет, не пелена рассеялась, она по-прежнему серая и плотная. Но в одном месте она стала чуть розоватой. Всего на несколько минут. Я смотрел и не верил своим глазам. Может, это был просто обман зрения. А может, где-то там огромный пожар. Или, если допустить чудо, пробивается солнце. Я смотрел, пока розовый не погас, и чувствовал, как в груди что-то шевелится. То ли надежда, то ли глупость.

Вернулся в подвал, долго сидел у печи, думал. Если солнце пробьётся, если станет теплее, если начнёт таять снег — что тогда? Земля будет мёртвой. На ней ничего не вырастет много лет. Но вода станет жидкой. Можно будет уйти, уйти далеко, на юг, где теплее. Если, конечно, есть ещё какой-то юг. Если там тоже не накрыло.

Я строю планы. Это помогает не сойти с ума. План А: дожить до весны (если она наступит), найти семена, попробовать что-то вырастить в подвале при свете печи. Бред, конечно, но хоть что-то. План Б: собрать всё, что можно унести, и идти на юг, к морю. Там климат мягче, там, может, выжило больше людей. Там есть шанс.

Но для этого нужно много сил. И много еды в дорогу. И тёплая одежда. И оружие. Монтировка против волков и стайных — не вариант. Нужно искать ружьё. Я слышал выстрелы несколько раз, далеко. Значит, у кого-то есть. Значит, можно найти.

Сегодня я нашёл труп. Свежий. Мужчина лет сорока, застреленный. Пуля в голову. Рядом валялось ружьё. Одноствольное, старенькое, но целое. И патроны, три штуки, в кармане у него. Я забрал ружьё и патроны. Посмотрел на него, на этого мужика. Может, он тоже кого-то убил за это ружьё. Может, его убили свои. Я не знаю. Я просто взял и пошёл. Дома почистил ружьё, смазал найденным маслом. Теперь у меня есть оружие. Чувствую себя почти уверенно. Почти.

Надо учиться стрелять. Но патронов мало, всего три. Потрачу один на тренировку, остальные на крайний случай. Или на охоту. Из ружья можно убить волка. Или человека. Если придётся.

Бендер не вернулся. Точно съели. Жалко кота. Он был хороший.

Сегодня я решился и пошёл на другой берег. Мост был цел, но на нём стояли машины, в них лежали трупы. Я перелезал через них, старался не смотреть. На другом берегу действительно было меньше разрушений. Дома стояли целые, только окна выбиты. Я зашёл в один, потом в другой. Нашёл кладовку с консервами. Целый ящик кильки в томате. И банку сгущёнки. Сгущёнка! Я чуть не закричал от радости. Сгущёнка — это мечта. Это сахар, это жир, это жизнь. Я съел половину банки прямо там, стоя в чужой холодной кухне. Пальцем выгребал сладкую липкую массу и чувствовал, как по телу разливается тепло. Потом взял себя в руки. Остальное — домой, в запас. Не жрать всё сразу, Максим. Ты не животное. Ты человек.

На обратном пути я чуть не попался. Стайные. Они шли по мосту с другой стороны. Я заметил их издалека, вовремя спрятался за машиной. Их было пятеро, с собакой. Они шли медленно, осматривали машины, заглядывали внутрь. Я лежал под кузовом, в снегу, и молился, чтобы собака не учуяла. Собака прошла мимо. Они прошли мимо. Я отлежался ещё час и ползком, по-пластунски, уполз обратно. Ружьё было со мной, но стрелять в пятерых — самоубийство. Повезло.

Дома я перевёл дух. Разложил добычу. Килька, сгущёнка, ещё пара банок тушёнки, найденных в той же кладовке. И, главное, я нашёл аптечку. Самую настоящую, в машине, которая стояла во дворе. Бинты, йод, даже антибиотики в ампулах. Я не знаю, как их колоть, но разберусь. Руку обработал йодом. Жгло адски, но теперь есть надежда, что заживёт. Настоящая удача.

Теперь у меня есть ружьё, есть лекарства, есть еда ещё на месяц-полтора. Я богач. Я король этого подвала.

Ночью я сидел у печи, пил кипяток с кусочком сгущёнки и читал «Войну и мир». Дошёл до места, где Наташа Ростова танцует на балу. И вдруг понял, что плачу. Плачу от красоты, от того, что это было, от того, что этого больше никогда не будет. Ни балов, ни танцев, ни любви. Только холод, голод и страх. Я вытер слёзы и продолжил читать. Потому что это всё, что у меня осталось от той жизни.

Завтра надо идти за дровами. Запас кончается. И за водой. Рука болит меньше, двигаться можно. Надо будет проверить ловушки, которые я поставил на крыс. Крысы — это тоже мясо. Если поймаю, будет праздник.

Я думаю о том, сколько людей осталось. Наверное, мало. Очень мало. Город мёртв. В нём нет жизни, только тени вроде меня и стайные. Но где-то, может, есть другие. Те, кто не сбился в стаи, кто не озверел. Мы могли бы помочь друг другу. Но как найти? Как не бояться? Страх сильнее разума.

Может, поэтому я пишу этот дневник. Чтобы однажды, если меня найдут, прочитали и поняли: здесь жил человек. Он боролся. Он не сдался.

Печь гудит. Ветер завывает. Где-то далеко воют волки, им вторит вой с другой стороны. Они перекликаются. Делят территорию. Скоро они станут ещё одной проблемой. Когда кончатся собаки и крысы, они придут за мной. Надо готовиться. Укреплять подвал, делать запас дров побольше, чтобы можно было сидеть взаперти неделями, если они обложат.

Я закрываю тетрадь. Завтра новый день. Я Максим. Я жив. И я не сдамся.

---

Прошло, наверное, много времени. Месяц? Два? Я потерял счёт дням полностью. Записываю в тетради палочки, но часто забываю. Может, сто, может, двести палочек. Какая разница?

Рука зажила, остался только шрам. Ружьё я освоил, даже пострелял один раз в стену, проверил. Грохот в тишине стоял невероятный, я потом боялся, что стайные услышат и придут. Но обошлось. Патронов теперь у меня шесть. Нашёл в том же районе, в разбитом военном грузовике. Целый ящик патронов двенадцатого калибра! Я чуть с ума не сошёл от радости. Теперь я вооружён. Теперь я могу охотиться.

Я убил волка. Сам. Выследил, подкрался, выстрелил в упор. Шкуру содрал, мясо разделал. Волчатина жёсткая, но сытная. Теперь у меня тёплая волчья шкура на подстилку и много мяса. Мороз помогает хранить.

Бендер не вернулся. Я почти забыл его. Появились другие заботы.

Самое главное — пелена стала чуть светлее. Совсем чуть-чуть, но я это вижу. Она уже не тёмно-серая, а скорее светло-серая, как молоко, разбавленное водой. Иногда мне кажется, что я даже вижу размытое пятно там, где солнце. Может, оно пробивается. Может, зима кончается. Может, через год или два станет тепло.

Эта мысль греет. Она даёт силы.

Я решил, что весной, если она наступит, пойду на юг. Соберу всё, что можно унести, и пойду. Буду идти, пока не дойду до тёплых мест, или пока не встречу людей, или пока не упаду. Лучше умереть в дороге, чем сидеть в этом подвале вечность.

Сегодня я был наверху, смотрел на небо. Оно было не просто серым, а с проблесками. Где-то далеко, на горизонте, я увидел полоску синевы. Самой настоящей, чистой синевы, как в старые времена. Она была тонкая, почти незаметная, но она была. Я смотрел на неё, не отрываясь, и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Солнце. Там солнце.

Значит, есть надежда. Значит, не зря.

Я спустился в подвал, разжёг печь, сварил волчатины. Посмотрел на фотографию той семьи. Они всё так же улыбались. Я подумал: может, и они где-то там, под этим солнцем. Живые.

Я завтра ухожу. Соберу рюкзак, возьму ружьё, патроны, еду, воду, книги и тетрадь. Пойду на юг. На ту полоску синевы. Может, я дойду. Может, нет. Но я попробую.

В подвале остаётся моя берлога, моя печь, мои запасы. Пусть. Кто-то другой найдёт, поживёт.

Я закрываю тетрадь. Это последняя запись здесь. Завтра новый путь. Меня зовут Максим. Я жив. И я иду к солнцу.