Мерцание.

«Сны — это не убежище. Это единственное место, где реальность осмеливается быть собой без прикрас».

Этот сон Глим помнил с такой отчетливостью, что со временем он врос в плоть памяти и стал своим — более реальным, чем иные дни из его прошлого. Он не был похож на детскую фантазию. Скорее, на строгое, безмолвное откровение.

...Взрослый Глим позволял себе лёгкую, почти невесомую ухмылку по этому поводу. Конечно, это был сон. Пятилетние дети не встают ночью с той странной, безошибочной плавностью, будто их ведёт за руку невидимый проводник. Они не движутся в спящем доме с той слепой уверенностью, что обходит все препятствия, ещё не возникшие на пути. И уж точно не взбираются на слишком высокое для них кресло с молчаливой, абсолютной убеждённостью в каждом движении — словно это не ребёнок, а его тень, отлитая из ночи. Но факт оставался фактом...

Во сне он отодвинул тяжёлую штору, и мир за окном оказался не ночным пейзажем спального района, а чёрным холстом, на котором кто-то вёл точную, беззвучную работу.

Он видел движение. Не «звёзды», а процесс.

Оранжевую точку, ползущую по заданной траектории с упрямой, почти скучной неизбежностью — усталый почтальон, разносящий послания без адресата.

Одинокий мигающий огонёк, застрявший на вечном дежурстве — страж, давно забывший, что именно он охраняет.

Две немигающие точки — холодные, безразличные, главные зрители в этом зале.

Он не знал слов «ракета», «спутник», «Юпитер». Он знал, что наблюдает за чистым явлением. За Мерцанием с большой буквы. За работой гигантских, бесстрастных шестерёнок вселенной, которые на миг приоткрылись взгляду ребёнка.

И главным ощущением был даже не восторг. А холод стекла о лоб и абсолютная, оглушительная тишина — внутри и снаружи. Как будто мир затаил дыхание, чтобы не спугнуть этот момент.

Сейчас Глим понимал: его жизнь — это попытка поймать то самое ощущение. Найти его в отсвете на мокром асфальте, в игре света на лице незнакомца в метро, в случайной фотографии. Он коллекционировал образы, пытаясь наложить их на то немое, внесловесное переживание из детства, чтобы оно наконец обрело форму.

Ирония заключалась в том, что он охотился за вспышками, будучи порождением одной-единственной вспышки — того самого сна. Он был Глимом. Ловцом отсветов. И всё началось с того, что один отсвет поймал его самого.