Мерчендайзер против тьмы. Колышек судьбы.

Тень с опозданием.

Шершавая, пожелтевшая бумага расходилась под пальцем по шву, который когда-то называли Уральскими горами. Владимир Петрович водил подушечкой указательного пальца по складке, чувствуя лёгкую пыль и хрупкость столетия. Его город не значился ни на одной карте. Не потому что был секретным — нет. Просто все карты, абсолютно все, стали ложью.

Двести лет назад, после Третьей мировой, их перепечатали на глянцевых станках, перекрасили в жизнеутверждающие зелёные и золотые тона, переврали с таким усердием, что от истины не осталось и атома. Теперь на них Россия была единым, сияющим континентом, упитанным и самодовольным. А за Уралом начиналась пустота, залитая на картах ядовито-розовым — цветом повышенной радиации и морали, опустившейся ниже нуля. В школах учили, что там даже трава растёт в обратную сторону, корнями к солнцу. А Европу аккуратно залили лазурью и подписали каллиграфическим почерком: «Верхнее и Нижнее Белорусские моря». Океаны высохли, континенты сползли и спелись, как воск под беспощадным пламенем, оставив после себя только эту удобную, комфортную ложь.

А Россия — выжила. Не просто выжила, отгородившись от хаоса. Она превратилась в империю скидок и лозунгов, гибрид казармы и распродажи.

Здесь царил буржуазный коммунизм: все были равны, но некоторые, обладатели блестящих карт «Любимый покупашка», были равнее. Их взгляды скользили по «закрытым полкам» в супермаркете «Родина Плюс», где пахло не цикорием, а настоящим кофе и шоколадом. Магазины работали круглосуточно, под неумолкающий гул вентиляторов, но цены рождались каждое утро в результате священнодействия «народных советов потребления» — Владимир Петрович представлял себе группы сонных граждан перед мониторами, голосующих, сколько сегодня стоит хлеб, гречка и та самая надежда, что продавалась вразвес рядом с ванильным сахаром.

На каждом доме, на каждой остановке, наклеенные поверх таких же вчерашних, висели плакаты. Их краски выцветали от дождей, но слова врезались в сознание: «Товарищ, не забудь — скидка начинается с тебя!». Рядом улыбалась зубастая семья с полными сумками. Чуть дальше угрожал чёрно-красный щит: «Купи сегодня — завтра будет дороже, а послезавтра — ядерный дождь!». А где-то на уровне сердца, у входа в метро, висел самый пронзительный: «Если ты не веришь в будущее — купи консервы!». Владимир Петрович всегда, проходя мимо, касался его пальцем, будто проверяя на прочность.

Весь город жил по расписанию, как гигантский часовой механизм, выточенный из стали, покорности и дешёвой иронии. А Владимир Петрович жил по собственному. Точному, как швейцарские часы, если бы внутри них тикал советский механизм с трещиной на циферблате и пружиной, которая то заводилась до отказа, то замирала на неопределённый срок без видимой причины.

Его утро начиналось с кофе. Но не с простого кофе — с ритуала, отточенного годами до автоматизма, до священодействия.

Он просыпался ровно в 5:17. Ни один будильник не смел нарушать этот порядок — их у него не было. Просто тело, этот старый, исправный механизм, знало: пора. Глаза открывались сами, веки поднимались будто невидимым крючком, обнажая потёртый ковёр, пятно на потолке, знакомый до каждой трещинки узор. Первые тридцать секунд он лежал неподвижно, прислушиваясь. К гулу в водопроводных трубах. К скрипу старой пружины под матрасом, отзывавшейся на его малейшее движение. К тихому, мерному сопению кошки Муры, свернувшейся калачиком у него в ногах.

Потом он откидывал одеяло, сшитое ещё его матерью, и вставал. Босые, исхлёстанные жизнью ступни касались линолеума — холодного, обжигающе-влажного, как лёд в феврале. Он не морщился, не позволял себе даже вздрогнуть. Привык. Дорога в ванную была коротким путешествием по личному прошлому. Зеркало, покрытое пятнами и снами, возвращало ему его же лицо. Он поворачивал кран, и тот, прежде чем подать струю, с хрипом выплёвывал несколько ржавых капель. Вода в умывальнике была всегда, даже когда кран был перекрыт, — монотонная, вечная капель, отбивающая секунды. Он умывался медленно, вдумчиво, будто каждое движение было частью некоего таинства. Холодная вода стекала по щекам, шее, затекала за воротник пижамы, и в голове, сквозь шум в ушах, проносилась привычная мысль: «Если бы я был моложе… я бы уехал. Куда-нибудь, где не пахнет плесенью и не торгуют надеждой по скидке».

Но он не был моложе. Возраст был не цифрой, а физическим ощущением — тяжестью в костях, одышкой на лестнице, этим холодом линолеума. И он не уезжал. Куда, собственно?

На кухне, на единственном свободном углу стола, стояла Она. Кофеварка. Не аппарат, а ветеран труда, поцарапанная, с облупившейся до ржавчины эмалью, с ручкой, которую он чинил трижды — сначала алюминиевой проволокой, потом синей изолентой, а теперь — куском медной жилы от старого провода, торчавшим, словно обнажённый нерв. Он брал пакет с надписью «Кофе №7. Для особо стойких» и насыпал в фильтр молотый порошок, больше похожий на пыль. Пахло это не кофе, а жжёным цикорием, подгоревшим ячменём и чем-то ещё, неуловимо химическим. По слухам, эта добавка раньше шла на корм кроликам, но Владимир Петрович предпочитал не думать об этом.

Но когда он спичкой, с треском, чиркая о коробок, зажигал газ, и синий огонь лизал дно кофеварки, начиналось волшебство. Сначала тихое потрескивание, потом глухое бульканье, и, наконец, пар, густой, ароматный, поднимался к потолку, размывая очертания люстры. И в этот миг, закрыв глаза, можно было уловить запах… почти что надежды. Почти.

Пока варился кофе, он подходил к окну, прикладывал ладонь к холодному стеклу. За ним разворачивалось серое утро. Серые панельные дома стояли частоколом, в них мигали редкие жёлтые квадраты окон. Внизу, как муравьи, спешили на работу прохожие, подняв воротники, уткнувшись в телефоны. Никто не смотрел вверх. Никто не видел, что сегодня облака, разорванные ветром, сложились в подобие лиц — скорбных, безразличных, удивлённых.

«Новая кофеварка», — думал он, глядя на запотевшее стекло, за которым копился его собственный пар. — «С таймером, чтобы просыпаться под её бурлящую песнь. С капучинатором, чтобы взбивать пену из этого пойла. С голосовым помощником…». Он фыркнул. Говорят, эти умные машины могут предсказывать погоду. Может, его будущая кофеварка, вместо «доброго утра», сиплым электронным голосом скажет: «Сегодня не твой день, Владимир Петрович. Останься дома. Запри дверь. Пусть этот мир подождёт».

Он называл свои сбережения «меценаторством». Благотворительность — когда отдаёшь. Меценаторство — когда берёшь, но делаешь вид, что отдаёшь. И делает это так убедительно, что даже налоговая поверила. Дважды.

Но каждый раз, когда сумма почти сходилась — случалось несчастье. То кошка сломала лапу и нужна была операция. То соседский подвал затопило, и пришлось помогать с откачкой. То просто… день был плохой, и он тратил всё на бутылку дешёвого вина, чтобы не слышать тишину.

А кофеварка оставалась мечтой.

Но мечта — это не то, что можно купить. Это то, что держит тебя на плаву, когда мир пахнет плесенью и влажной землёй.

После кофе — работа.

Владимир Петрович был мерчендайзером с двадцатилетним стажем. Он не расставлял товар — он читал полки. Каждая банка с огурцами, каждый пакет гречки имели свой голос и своё место. Он знал, что если поставить макароны на уровень глаз, продажи взлетают на 17% — ровно настолько, насколько люди не любят нагибаться. А если подсунуть рядом соус — уже на 34%. На столько же они не любят думать.

Он знал, что люди покупают не то, что нужно, а то, что кажется нужным.

Поэтому он и не любил свою работу. Но терпел. Стабильность — топливо для настоящей миссии.

— Владимир Петрович! — голос, способный разбудить мёртвых. Даже тех, кто очень старался не просыпаться. — Вы опять забыли про акцию на макароны!

Он не ответил сразу. Стоял у полки с крупами, прищурившись. Что-то было не так. Один из пакетов… казалось, не отбрасывал тени. Или отбрасывал — но слишком поздно, с опозданием в полсекунды, будто свет до него добирался с трудом.

Он медленно моргнул, ощущая, как веки, грубые на ощупь, на мгновение скрывают от него полку. Когда он вновь открыл глаза, тень лежала на своём месте, как ни в чём не бывало. Слишком уж вовремя.

«Игра света», — подумал он. Но пальцы сами потянулись к пакету. Он взял его. Бумага шуршала под его пальцами иначе, слишком шелковисто. Он поднёс его к лицу, втягивая воздух носом. Да, запах. Слишком сладкий, приторный, как запах гниющих под солнцем фруктов. Внутри явно была не гречка, а что-то, что медленно разлагалось под маской сахарной пудры.

— Марина Вальдемаровна, — сказал он, не оборачиваясь, — я не забыл. Я просто считаю, что акции — это зло. Люди должны покупать то, что им нужно, а не то, что им навязывают.

— Вы опять философствуете! — фыркнула она, но уже смягчённо.

— Это не философия. Это экономика с этикой.

Она махнула рукой и ушла, бормоча что-то про «безумного старика», но в её голосе не было злобы — только усталая привязанность.

Он остался один. Положил пакет на место. Но рука дрожала.

«Ты снова это чувствуешь», — прошептал внутренний голос. — «Ты не сошёл с ума. Просто мир — не такой, каким кажется».

Вечером начиналась охота.

Владимир Петрович не знал, откуда взялась эта одержимость. Может, из детства — из «Дракулы», прочитанной с фонариком под одеялом, пока за окном шёл кислотный дождь. Может, после того, как сосед пропал, оставив на кухне тапок и записку: «Простите, уехал в Европу». (Государственная пропаганда утверждала, что за границей — только пустота и смерть. Но иногда находились те, кто всё равно уезжал. Их больше не видели. Ни тел, ни писем. Только слухи: «Говорят, в Европе теперь море из крови…»)

А может, просто потому, что в этом мире кто-то должен был держать порядок. И если не он — то кто? Налоговая инспекция? Совет потребления? Те, кто верит, что «скидка — путь к спасению»?

Его квартира напоминала музей паранойи. Стены увешаны картами — не теми, что в школах, а старыми, из библиотеки, где ещё хранятся книги, напечатанные до войны. На них — границы, которые больше не существуют, города, ставшие морем, дороги, ведущие в никуда.

Полки ломились от томов по фольклору, алхимии, демонологии. В углу стоял самодельный детектор нечисти — жутковатая штуковина из старого радиоприёмника, медной проволоки, куска чеснока и лампочки от фонарика. Он молчал, всегда. Но Владимир Петрович верил: рано или поздно он заговорит.

Иногда ночью ему снилось: он маленький, стоит в подвале, а перед ним — человек без отражения. Тот улыбается и говорит: «Ты будешь помнить, когда придет время». Просыпается в холодном поту. Кошки жмутся к нему, как будто чувствуют — что-то не так с миром. С ним.

— Сегодня я тебя найду, — бормотал он, прочёсывая заброшенный парк на окраине.

Парк был мёртв. Деревья — как скелеты, скамейки — в плесени. Но именно здесь, по слухам, исчез последний человек.

Владимир Петрович шёл медленно, прислушиваясь. Его глаза, привыкшие к темноте, ловили малейшее движение. Он знал: вампиры не прячутся в гробах. Они живут в офисах, едят веганские бургеры и платят налоги. Но рано или поздно выдают себя. Взглядом. Или тем, как пьют кофе — без сахара, но с кровью в сливках.

Детектор молчал. Два часа, промокшие ноги и ноль результата.

«Может, они все вымерли? Или просто стали умнее?» — с горечью подумал он.

Затем он шёл к метро. Там, в тени рекламного щита «Скидки до 70% — пока вы ещё человек!», садился на корточки, ставил картонку «Помогите бедному старику» и начинал просить.

Каждая минута, проведенная на корточках у стены, жгла его изнутри. Он чувствовал на себе взгляды — одни скользили мимо, пустые, другие задерживались, наполненные едкой жалостью, третьи — колючим подозрением. Но хуже всего было молчаливое презрение, которое он читал в сжатых губах спешащих мимо людей. Оно обжигало сильнее февральского ветра. Он ненавидел это: быть объектом, пятном на фоне блестящей рекламы. Но терпел. Каждая монета, падавшая в шапку с глухим стуком, была шагом к новой кофеварке. А кофеварка — к новому началу. Хотя это «начало» длилось уже несколько лет.

— Молодой человек, есть мелочь? — спрашивал он парня в косухе.

— Угу, — тот буркнул, роняя в шапку пару монет.

— Спасибо, — говорил Владимир Петрович. А внутри кипел. Он ненавидел просить. Ненавидел быть зависимым. Но знал: это временно. Вот только «временно» затянулось.

Ночью он возвращался домой. В маленькую, тесную двухкомнатную квартиру-нору. В углу — старый диван. Вокруг — семь кошек и три собаки, которых он подобрал. Он ненавидел животных. По крайней мере, так говорил. Но каждый раз, видя на улице щенка или котёнка, не мог пройти мимо.

— Ну зачем ты опять это сделал? — ворчал он, глядя на новую кошку у себя на коленях. — Ты же меня разоряешь! На эти деньги можно было купить полкофеварки!

Но кошка мурлыкала, уткнувшись мордочкой в его поношенную жилетку. И в этом мурлыканье было что-то, от чего он таял, как лёд под весенним солнцем.

Он почесал её за ухом. Пальцы коснулись тёплой шерсти, и вдруг — вспомнил мать. Она тоже так мурлыкала, когда гладила кошек. Говорила: «Они не просят много. Только чтобы их любили».

— Ладно, оставайся, — бормотал он. — Но помни — ты у меня на птичьих правах.

Он знал, что завтра всё повторится. Работа, охота, милостыня, животные. Но не жаловался. Это была его жизнь.

А вампиры?..

Может, их и нет.

Может,это просто голос в его голове, оставшийся от детства, от той ночи в подвале, от чего-то, что он не помнит, но чувствует.