Мертвая вода

Вода не имеет ненависти. Она не преследует цель, не испытывает гнева и не знает милосердия. Вода просто всегда находит путь. Она просачивается сквозь микроскопические щели, стачивает гранитные валуны в гладкую гальку.

Но страшнее всего то, что вода делает с людьми.

Владимир Певнев знал это лучше многих. Иногда, закрывая глаза — в душном кабинете Следственного управления, в пустой холостяцкой квартире или в кресле мозгоправа, — он снова оказывался там.

На глубине.

Сначала всегда приходил холод. Не тот мороз, что щиплет щеки зимой, а обжигающий, пробирающий до костей ледяной панцирь ночной реки. Затем — искаженный толщей воды свет фар их тонущего внедорожника, лучи которого беспомощно рассеивались в мутной, взбаламученной пучине. А потом Владимир чувствовал намертво заклинивший замок ремня безопасности и этот вкус на губах — вкус речной тины, бензина и парализующего отчаяния. Вкус безвозвратно упущенного времени, когда пальцы его семилетней дочери Даши в последний раз скользнули по стеклу с той стороны салона, прежде чем машина окончательно легла на бок, погружаясь в черный ил.

Старый служебный уазик с лязгом подбросило на очередной заполненной грязью яме, и Владимир Певнев резко открыл глаза.

Пульс тяжелыми ударами отдавался в висках, заглушая все остальные звуки. Он судорожно, со свистом вдохнул спертый воздух салона, пахнущий дешевым табаком «Прима», перегаром и мокрой псиной. Грудь ходила ходуном. Куртка прилипла к вспотевшей спине.

За забрызганным грязью окном внедорожника расстилалась бескрайняя, серо-коричневая пустошь, прорезанная чахлыми, изломанными ветром соснами.

Васюганские болота. Самое большое в мире гниющее море торфа, топей и мертвой воды. Пятьдесят три тысячи квадратных километров гиблого места, раскинувшегося на стыке областей.

Мелкий, колючий осенний дождь хлестал по стеклу злыми каплями, оставляя кривые, дрожащие дорожки. Певнев отвел взгляд от окна. Дрожащими пальцами он расстегнул нагрудный карман штормовки, достал измятый блистер с алпразоламом и выдавил одну белую таблетку на ладонь. Забросил в рот и сглотнул всухую. Горчило невыносимо, но открывать пластиковую бутылку с минералкой, болтающуюся в подстаканнике, ему не хотелось. Он вообще старался не смотреть на воду в замкнутых объемах без крайней необходимости.

— Подъезжаем, товарищ майор, — хрипло бросил водитель, глядя на следователя в зеркало заднего вида.

Водителем был местный участковый уполномоченный по фамилии Сизых. Молодой еще мужик, едва переваливший за тридцать, но с серым, одутловатым лицом, под стать свинцовому небу над тайгой. В его выцветших глазах читалась постоянная, въевшаяся тревога человека, который давно понял, что находится не на своем месте, но уехать сил не хватает.

— Вон там, за просекой, наш поселок, — Сизых неопределенно махнул рукой, оторвав ее от руля. Машину тут же повело в колее, и участковый поспешно вцепился в баранку. — Кривое называется.

— Вижу. Долго еще по этой каше месить? — голос Певнева звучал сухо, связки стянуло от стресса.

— Минут пятнадцать. Если мост через Гать не размыло.

Бывший старший следователь по особо важным делам областного СК, а ныне — человек, сосланный в район с глаз долой из-за панических атак на почве посттравматического стрессового расстройства (начальство тактично назвало это «временной ротацией для восстановления нервной системы»), ехал фиксировать смерть.

Обычный несчастный случай, как ему сказали по хрипящей спецсвязи из района. Пьяный бригадир лесозаготовителей помер в своей бытовке вдали от цивилизации. Рутина. Оформить протокол осмотра места происшествия, опросить пару пьяных свидетелей, дождаться, когда распутица позволит вывезти тело, и закрыть материал за отсутствием события преступления. Идеальное дело для «проблемного» следователя.

Но интуиция, этот старый, въедливый полицейский инстинкт, который не могли заглушить даже успокоительные, подсказывала Певневу, что рутиной здесь не пахнет.

Он смотрел на Сизых. Всю дорогу, все сто двадцать километров от районного центра по убитой грунтовке, участковый постоянно грыз заусенцы на пальцах. Он то и дело нервно крестился, проезжая мимо покосившихся тотемных столбов, густо обвязанных выцветшими синими и красными тряпицами, которые были вбиты кем-то прямо в болотную грязь вдоль дороги.

Сизых боялся. И боялся он не областного проверяющего. Он боялся того, что ждет их впереди.

— Значит, говоришь, бригадира хватил удар? — Певнев нарушил гудение двигателя, доставая из внутреннего кармана блокнот.

Участковый нервно сглотнул.

— Я... я по телефону дежурному в районе сказал, что вероятен обширный инфаркт, Владимир Борисович. Да. Зуев, Петр Ильич. Возраст полтинник, вес под сто двадцать, пил как не в себя в последнее время. Зверь-мужик был, если честно. Половину поселка в кулаке держал. Заперся он вечером в бытовке своей, а утром не вышел. Мужики замок и сковырнули.

— Вскрыли запертое помещение без полиции? — Певнев поморщился. — Затоптали все.

— Так они думали, ему плохо стало!

— Ладно. Что было внутри?

Сизых вдруг затормозил так резко, что Певнев едва не впечатался лбом в лобовое стекло. Уаз застрял посреди огромной грязной лужи. Мелкий дождь монотонно барабанил по крыше.

Участковый посмотрел на следователя с безотчетным, парализующим волю страхом.

— Послушайте, майор, — голос Сизых сорвался на шепот. — Вы когда туда войдете... Вы не удивляйтесь. У нас тут места дурные. Ханты говорят, болото живое. Обид не прощает.

— Оставь свой фольклор для туристов, лейтенант, — жестко оборвал его Певнев, чувствуя, как начинает действовать успокоительное, возвращая ему холодную профессиональную злость. — Заводи машину. У меня труп стынет.

Сизых тяжело вздохнул, воткнул первую передачу, и внедорожник, надсадно воя мостом, вырвался из лужи, въезжая на территорию поселка Кривое.