Мертвец и эриль

Когда Торгерд, просунув руку под подушку, нащупала там что-то продолговатое, тонкое и твёрдое, она сперва подумала, что забыла в постели иголку для вязания. Ухватив её кончиками пальцев, девушка извлекла находку, повертела в руках, рассматривая – и вдруг, коротко вскрикнув, отшвырнула.

– Укололась, что ли? – лениво зевнула Аса, дочь соседского бонда; она была дружна с Торгерд, а потому часто оставалась ночевать у них, в усадьбе Эсагорд. – Или ветте в углу примерещился?

Торгерд не могла ничего ответить, только мотала головой и дрожащей рукой указывала на пол. Несколько служанок, удивлённых её поступком, решили рассмотреть, что же так испугало хозяйскую дочь – и тоже, толкаясь и охая, поспешили отпрянуть от маленькой, не длиннее пальца, деревянной палочки. Руны, полетел по женскому покою испуганный шёпот, здесь руны, и руны недобрые! Хагаль, Турс и Наудиз, каждая повторена трижды – всего, получается, девять. И вырезаны они на ясене, а всем известно, что лучшего дерева для колдовства не найти…

На необычный шум в покой сбежались работники, а за ними, позёвывая на ходу, явилась и сама госпожа Ингунн. Она только-только поднялась с постели – не успела ни надеть верхнее платье с застёжками, ни переплести косу. Но даже так, с непокрытой головой, в простом коричневом плаще, наспех наброшенном поверх рубахи, вид у хозяйки был решительный, словно у скачущей по облакам валькирии.

– Что случилось? Если вы опять из-за мыши переполошились…

– Не из-за мыши, - подала голос Торгерд, которая с появлением матери немного успокоилась. Она уже два года как считалась взрослой девушкой, но в её душе всё ещё живы были отголоски той наивной, по-детски горячей веры, что рядом с матерью не страшны никакие чудовища и не опасна никакая ворожба.

Прежде госпожа Ингунн не имела дела с руническими палочками, однако же быстро сообразила, что нужно делать. Палочку, ухватив щипцами для угля, унесли – прикасаться к ней голой рукой было слишком страшно. У самой Торгерд в груди холодело, едва она представляла, как спокойно спала, не зная таком опасном соседстве. А ведь, не реши она взбить подушку, руническая палочка так бы и осталась ненайденной, и кто знает, сколько зла она бы успела причинить? Кто знает, сколько уже причинила?

После того, как палочку унесли, госпожа Ингунн отправилась искать сына, а по возвращении собрала в собственном покое маленький домашний тинг. Торгерд сидела на скамье, между братом Сэмундом и Асой, которая наотрез отказалась уходить домой, пока не разрешится дело с ясеневой палочкой. Она чувствовала себя плохо – ещё бы, после такого-то потрясения! – а потому была бледна и малоразговорчива. Если бы отец со старшим братом были рядом… Но они месяц как уехали в Гёталанд, решить какие-то дела с наследством тамошней родни, и раньше праздника Середины лета обратно их не ждали.

– Нужно узнать, как эта гадость оказалась под подушкой, – рассуждала госпожа Ингунн, расхаживая туда-сюда и поглядывая на палочку, что лежала на плоском закопчённом камне у очага. – Мы перестилали постели два…нет, три дня назад. Да, верно, три: помните ворону?

Птица залетела в распахнутые двери, когда из покоев выносили на просушку соломенные тюфяки. «Лови, лови!» - первой закричала маленькая Торве и кинулась за вороной; её братья, не желая ни в чём уступить девчонке, побросали подушки и тоже присоединились к «охоте». Дети и подростки бегали, визжали и хохотали, женщины напрасно призывали их к спокойствию – в общем, суматоха поднялась изрядная. Даже Аса и Торгерд, взрослые девушки, ненадолго поддались весёлой суете.

Ничего не соображая, как видно, ошалев от громких голосов и машущих рук, ворона металась по покою, суматошно хлопая крыльями и натыкаясь на стены, пока наконец не сообразила вылететь через дымовое отверстие в крыше.

Тогда её появление доставило всем обитателям Эсагорда немало смеха, но сейчас, после ясеневой палочки под подушкой, это происшествие уже не казалось Торгерд ни пустячным, ни смешным. Может, ворона предвещала беду, а они и не заметили дурного знака?

– Надо припомнить, кто из чужих заходил с тех пор, – сказала госпожа Ингунн.

Думать, что в колдовстве замешан кто-то из домочадцев, не хотелось никому.

– Осгрим-рыбак позавчера приходил, – поразмыслив, ответила Торгерд.

– Приходил, корзину трески принёс, – подтвердила Аса. Её за чужую посчитать было никак нельзя: с самого детства она крепко дружила с Торгерд и часто бегала в Эсагорд, выискивая любое, даже самое пустячное, дело к его обитателям, а найдя – подолгу задерживалась в усадьбе. Замечая иногда, как Аса смотрит на её младшего брата, Торгерд подозревала, что не в одной только дружбе дело, но предпочитала помалкивать о своих догадках.

– Думаете, это и впрямь Осгрим-рыбак? – спросил молчавший до того Сэмунд. – Но зачем ему наводить порчу на Торгерд? Странно всё это. Ты ведь не насмехалась над ним, сестрица, не говорила злых слов?

Торгерд медленно покачала головой. Она не имела никаких дел с Осгримом – чего общего может быть у безвестного рыбака и молодой девушки, дочери уважаемого бонда? Ребёнком она, бывало, играла в лесу недалеко его избушки, но это было так давно! Да ещё один раз, когда Осгрим пожаловался на боль в груди, мать велела ей приготовить рыбаку отвар пустырника, над которым она нашептала целящее заклятье богини Эйр. Осгрим тогда поблагодарил её и госпожу Ингунн за заботу; на том их беседа и кончилась.

– Я велела служанкам молчать, но рано или поздно слухи равно пойдут, – вздохнула госпожа Ингунн. – Чужой рот – не мешок, его верёвкой не завяжешь. И лучшее, что мы можем сделать, это поскорее разобраться с этой…находкой.

– Я пойду к Осгриму, – твердо сказал Сэмунд, поднимаясь со скамьи. – Прямо сейчас пойду и спрошу. Пускай поклянётся своими сетями и лодкой, что не делал этого!

– Я с тобой! – Торгерд вцепилась в рукав брата. Никакие уговоры матери не могли изменить её решения – сидеть у очага и ждать, пока вернётся брат, казалось Торгерд невыносимой мукой. Пока он дойдёт до избушки Осгрима, пока дождётся хозяина с ловли и переговорит с ним, пока вернётся, пройдёт целая вечность!

В конце концов, отчаявшись переубедить дочь, госпожа Ингунн махнула рукой и разрешила Торгерд идти вместе с братом. За ними, конечно же, увязалась и Аса, любопытство которой всегда было сильнее доводов рассудка.

Осгрим-рыбак жил недалеко от устья фьорда, в крохотной приземистой избушке, накрепко прилепившейся к скале. Женой он так и не обзавёлся, большого хозяйства не держал, гостей к себе не звал и был угрюм, словно выползший из пещеры тролль. Иногда он приходил в Эсагорд и соседние усадьбы, обменивал рыбу на хлеб, молоко и масло, узнавал последние новости, а потом снова возвращался к своим сетям.

– Сага выйдет не хуже, чем те, что по вечерам рассказывают, - рассуждала Аса, посматривая на спину идущего впереди Сэмунда. – Нищий рыбак полюбил юную девушку и, зная, что родители никогда не позволят им жениться, предпочёл наслать болезнь, лишь бы не видеть, как девушка достанется другому.

– Перестань! – возмутилась Торгерд. В тайную страсть со стороны Осгрима она не верила: всё её существо в негодовании отвергало такую возможность, и даже мысль об этом словно как-то пятнала и принижала саму Торгерд.

Аса хихикнула, но замолчала, шагая с мечтательным видом; Торгерд не сомневалась, что в уме подруга уже складывает ту самую сагу. Солнце, пробиваясь между ветками, золотило сосновые стволы, ковёр из мха и опавших бурых игл устилал землю, упруго прогибался под ногами. Пахло морем, хвоей и нагретой землёй, и идти было так легко и приятно, что Торгерд едва не позабыла, куда вообще они направляются. Лишь когда Сэмунд свернул с утоптанной тропы, ведущей к соседней усадьбе, в рощу, она вспомнила о рунах на ясеневой палочке и вновь ощутила на коже холодное дыхание грядущей беды.

Торгерд и представить не могла, зачем Осгриму – если это действительно был он – подкладывать ей в постель палочку со злыми рунами. Неужели и правда, как говорит Аса, влюбился? Нет, это всё, конечно, глупости, но…если подумать… Осгрим совсем беден и старше её раза в два. Конечно, отец ни за что не отдал бы её такому человеку. Он отказывал и куда более знатным женихам, как тому парню, младшему сыну хёвдинга, что глаз не сводил с Торгерд на весеннем тинге. Как же его звали? Торгерд попыталась припомнить, но не смогла. Аса тогда всё смеялась, поддразнивала подругу скорым замужеством, но свадьбы так и не вышло. Отец строго-настрого запретил Торгерд даже и думать о том парне, а почему – расспрашивать она не стала.

Маленькая, почти вросшая в землю избушка Осгрима ютилась на уступе у подножия скалы. За прошедшие годы она почти не изменилась – лишь брёвна потемнели ещё сильнее, да на дерновой крыше начала расти крохотная берёзка. Дверь прикрыта, но не подпёрта поленом, как обычно бывает, когда хозяин куда-то отлучается. Шагах в двадцати ниже, на берегу, развешаны были для просушки сети Осгрима, а волны лизали корму лодки, наполовину вытащенной на берег и привязанной для надёжности к крепкому колышку.

– Странно, – вполголоса заметил Сэмунд. – Почти полдень, а он ещё не в море.

– Может, приболел? – предположила Аса и громко крикнула: – Эй, Осгрим-рыбак, принимай гостей!

Осгрим, даже если и был где-то поблизости, не отзывался. Торгерд, поймав взгляд брата, глазами указала на дверь; Сэмунд кивнул и постучался. На это тоже не было никакого ответа. Он осторожно приоткрыл дверь, сначала чуть-чуть, затем распахнул широко, заглянул внутрь – и замер.

– Не подходите, – попросил Сэмунд странно сдавленным голосом.

Торгерд не послушалась. Из избушки веяло сладковато-гнилостным запахом, от которого к горлу подкатывала тошнота. Уже догадываясь, что она там увидит, Торгерд шагнула к брату и, задержав дыхание, заглянула в темноту.

Осгрим лежал возле очага. Правую руку он вытянул в сторону двери, словно тянулся поприветствовать гостей: разбухшая, зеленовато-синяя и покрытая странными тёмными пятнами, она выглядела нечеловечески-огромной, словно принадлежала уже не человеку, а существу из породы троллей. Торгерд отстранённо подумала: хорошо, что Осгрим лежит на животе, и его лица не видно. Она пошатнулась, схватилась за брата, чувствуя, как плывёт всё перед глазами.

Сэмунд притворил дверь. Взяв девушек под руки, он потянул их вниз, на берег. Ветер слегка шевелил расправленные на сушилке сети, от них пахло солью, рыбой и солнцем: как ни странно, этот привычный запах помог Торгерд прийти в себя. Она присела, омыла в набежавшей волне руки, плеснула водой в лицо. Глаза защипало от соли, однако на душе немного полегчало.

– Нужно его похоронить, – вдруг подала голос притихшая было Аса; видно, она тоже одним глазком заглянула в избушку. – И поскорее. Такая недобрая смерть – не удивлюсь, если вскоре случится что!

Торгерд вздрогнула. Сэмунд положил руку на заткнутый за пояс топор, словно готовясь оборонять девушек от неведомого недруга.

– Похороним, – пообещал он. – Но завтра. Нужны надёжные свидетели, которые подтвердят, что Осгрим умер своей смертью, и мы здесь ни при чём. Достаточно нам разговоров о палочке с рунами. Не следует добавлять к ним ещё и рассказ о мести.

Домой они возвращались в большой спешке. Сэмунд вёл девушек под руки. Аса была непривычно молчалива, а Торгерд то и дело оглядывалась. Ей казалось, что чей-то пристальный взгляд упёрся в спину и колет, щекочет кожу, как плохо вычесанная шерсть. Теперь Торгерд почти жалела, что решилась пойти вместе с братом. Лучше бы не знала ничего, спокойно пряла у очага рядом с матерью и другими женщинами…

И против воли её мысли возвращались и возвращались к неподвижному телу в избушке. Теперь Торгерд даже корила себя за то, что за всё время не сказала Осгриму и десятка добрых слов. Как, должно быть, грустно ему было в этом крохотном домишке! И как страшно умереть вот так, в одиночестве, и лежать непогребенным, пока случай не приведёт к избушке какого-нибудь странника...

Вернувшись, они первым делом разыскали госпожу Ингунн и, перебивая друг друга, поведали обо всем, что видели в избушке рыбака.

– Ах, как нехорошо! – сокрушенно покачала головой та, выслушав их рассказ. – Теперь мы никогда не узнаем, почему он решил так поступить… Но делать нечего. Нужно похоронить беднягу и проследить, чтобы у него было всё, что может понадобиться ему в Хельхейме.

Следующим утром Сэмунд и Скарв-управляющий ушли, а вернулись они только под вечер, усталые и пропахшие землёй. На вопросительный взгляд Торгерд брат ответил лёгким кивком: всё сделано так, как полагается. Больше об Осгриме-рыбаке она не спрашивала. Госпожа Ингунн сожгла палочку со злыми рунами и заверила, что теперь бояться нечего. Жизнь в Эсагорде вновь потекла мирно и спокойно – до тех пор, пока в дверь большого покоя не постучала рука мертвеца.

Первыми незваного гостя почуяли собаки. Лохматый серый пёс по кличке Люрвиг, что бродил во дворе, охраняя усадьбу, вдруг завыл. Обычно Люрвиг был молчалив, даже лаял редко, и потому слышать этот вой было вдвойне странно. Чуть погодя ему вторила маленькая Смюла – её, ещё недавно оторванную от тёплого материнского бока, принес в усадьбу один из пастухов. Кошка, дремавшая возле очага, вдруг насторожилась, встопорщила шерсть и с глухим ворчанием спряталась под лавку, едва не опрокинув стоявший рядом пустой котелок.

– Не к добру! – пробормотала госпожа Ингунн, когда охрипшая Смюла замолкла. Люрвиг, однако же, продолжал выть, и его протяжная жалоба далеко разносилась в ночной тишине.

– Медведя почуяли, – неуверенно предположил Сэмунд.

Выйти и проверить, однако, никто не решился. Пусть частокол вокруг Эсагорда был крепок, от собачьего воя веяло такой безысходной, тоскливой жутью, что холодок пробегал по коже и хотелось придвинуться ближе к очагу. В ночи может скрываться кое-что и поопаснее зверей, подумала Торгерд, но сказать ничего не успела. Со двора донёсся громкий удар, хруст, треск ломающихся досок, будто что-то тяжёлое ударилось в ворота и сокрушило их.

На один короткий, страшный миг Торгерд показалось, что в усадьбу пришли разбойники. Но тут же она сообразила: не слышно было ни звона оружия, ни топота, ни воинственных воплей и угроз, в общем, ничего из того, что обычно сопровождает толпу вооружённых мужчин.

Госпоже Ингунн, как видно, на ум пришло то же, что и дочери.

– Погоди! – она схватила за плечо Сэмунда, подскочившего со скамьи и уже потянувшегося за топором. – Послушайте!

В наступившей за тем тишине и вправду не слышно было никакого шума, лишь тяжёлые шаркающие шаги, словно идущий подволакивал ногу. Они приближались, делались всё громче, и всё явственнее становилось, что ни один человек не может ступать так тяжело. Торгерд побледнела; взметнулось пламя в очаге, яркой вспышкой осветив испуганные лица домочадцев. А спустя мгновение дверь большого покоя содрогнулась от удара.

– Открывай, хозяйка! – скрипуче проговорил незваный гость, и Торгерд, ахнув, выронила из рук недовязанный чулок. Она посмотрела на Сэмунда, на мать, безмолвно спрашивая их: я не ошиблась? Не обозналась? Но на лицах и родных, и работников, и даже старой служанки, что застыла у стола с нелепо открытым ртом, читался страх. Все они узнали этот голос – потому что все помнили нелюдимого рыбака, что умер и был похоронен дней десять тому назад.

– Убирайся! – выкрикнул Сэмунд, первым стряхнув с себя колдовское наваждение. Вместо ответа дверь сотряс ещё один удар. Хлипкая задвижка не выдержала его и сломалась. Дверь распахнулась, являя оцепеневшим людям то, чем стал Осгрим-рыбак.

При жизни он был невысок и тщедушен, но в смерти его тело увеличилось, почернело и разбухло, словно напиталось земляными соками. Лицо безобразно исказилось, искривилась спина, седые космы в беспорядке свисали из-под войлочной шапки. Страшен был облик мертвеца, но ещё страшнее были его глаза – ничего человеческого, ни искры живого тепла, ни толики понимания не читалось во взгляде Осгрима. Лишь дикая, бессмысленная злоба и зависть, что всегда терзают мёртвое, способное двигаться, но не способное жить. И настолько этот взгляд был ужасен, что люди с криками попятились от дверей; топор выпал из ослабевшей руки Сэмунда и с глухим стуком ударился о пол.

– Холодно в земле, – проскрипел мертвец. – Холодно… Спать не дают…

Он попытался шагнуть в покой, но замер, занеся ногу над порогом, будто налетел на невидимую стену. Озадаченно мотнув уродливой головой, Осгрим снова попробовал войти, и снова потерпел неудачу. Руна Отал, начертанная на притолоке, преграждала ему путь, и мертвецу оставалось лишь хрипеть, в бессильной ярости цепляясь за бревна длинными жёлтыми когтями.

– Холодно… - повторил он, мотая головой.

Пламя светильников потускнело, по стенам плясали тени. Воздух казался холодным и вязким, Торгерд пыталась откашляться, но на грудь давила такая страшная тяжесть, что никак не получалось сделать вдох.

– Не смотри ему в глаза, – прошептала госпожа Ингунн. – Не смотри, иначе он утащит тебя в могилу! О Тор-защитник, светлая Фрейя, охраните нас от зла!

По её щекам катились крупные слёзы, которых сама госпожа Ингунн не замечала. Никогда ещё Торгерд не видела мать в таком ужасе, и это зрелище испугало её, но и, как ни странно, придало сил. Торгерд крепче сжала в пальцах костяную иглу для вязания, словно та была оружием, и шагнула вперёд, смело встречая взгляд мертвеца.

– Иди туда, откуда пришёл, Осгрим, – проговорила она. Слова казались тяжёлыми и будто бы колючими, они царапали горло, когда Торгерд пыталась вытолкнуть их наружу. – Иди туда, откуда пришёл! – повторила она уже громче, приободрённая тем, как крепко госпожа Ингунн сжала её руку.

Словно порыв ветра пронёсся по большому покою, едва не затушив светильники. Мертвец глянул на Торгерд – та попятилась, разом растеряв всю свою решимость – а затем отступил и скрылся в густой темноте.

До самого утра в усадьбе никто не спал. Вздрагивая от каждого шороха и держа наготове топоры и дубинки, обитатели Эсагорда кое-как пережили ночь. А когда рассвело, оказалось, что одними сломанными воротами дело не ограничилось: Люрвиг, верный Люрвиг, недвижимо лежал возле кладовой, а маленькая Смюла жалобно скулила и тыкалась носом в испачканный кровью мохнатый бок, словно надеялась таким образом разбудить старшего друга.

Слухи разлетались быстро, и спустя несколько дней вся округа знала о мертвеце. В двери он больше не стучался – не то испугался, не то помогли защитные руны, начертанные на воротах госпожой Ингунн. Однако то один, то другой работник в сумерках замечали неподалёку от Эсагорда сгорбленную неуклюжую фигуру. Мужчины толковали, что стоит изловить мертвеца и отрубить ему голову, однако дальше разговоров дело не шло. Все помнили и неестественную силу восставшего Осгрима, и жуткий взгляд, от которого подкашивались ноги и холодело в груди.

– Не отвяжется теперь, – вздыхали они. – И угораздило его к нам прицепиться!

Никто не сомневался: мертвец пришёл за тем, чтобы забрать с собой Торгерд. Её никто не упрекал – во всяком случае, в лицо – однако каждый шёпоток, каждый неосторожное слово и брошенный исподлобья взгляд ранили Торгерд, будто острым мечом. От переживаний она похудела и побледнела, сделалась необычно молчалива, и даже Аса, которая вопреки всем запретам продолжала бегать в Эсагорд, не могла развеселить подругу.

«Это мертвец тянет из неё силы, - шептались по углам служанки. – Живое тепло выпьет, каждую жилочку высушит, сведёт нашу девушку в могилу. Не зря же жаловался, мол, холодно ему под землёй!».

И так уж вышло, что именно Торгерд первая встретила того, кто назвался Асмундом-эрилем, и кому суждено было устроить в Эсагорде ещё больший переполох.

Это случилось, когда Торгерд рукодельничала, сидя на скамье во дворе. Подняв голову от шитья, она вдруг увидела незнакомца - тот стоял в воротах, прислонившись плечом к столбу, и почему-то казалось, что стоит так он уже давно, никем не замеченный. Работник с вязанкой хвороста прошёл совсем близко, не обратив на него никакого внимания, как и пара служанок, тащивших вёдра из кладовой. Смюла, дремавшая у ног Торгерд, приоткрыла было один глаз и протяжно зевнула, но тут же вновь положила голову на сложенные лапы.

– Доброго дня тебе, девушка, – склонил голову незнакомец, когда она, отложив шитьё, подошла к воротам.

– И тебе доброго, путник, – осторожно ответила Торгерд. В душе её зрело чувство смутного беспокойства, внешних причин которому вроде бы не находилось, но от этого было ещё более тревожно. В голосе незнакомца не было угрозы, и на вид он не казался опасным. Одежда и меч на поясе выдавали в нём человека небедного, а черты лица были приятными, хоть и слегка смазанными, нечёткими: отведи глаза, и не вспомнишь. Но почему он не заходит во двор? Из вежливости или… Ведь говорят, что тролли не могут войти, пока кто-нибудь из хозяев не пригласит их…

– Я слышал, что в вашем доме случилось несчастье. Сначала в постели хозяйской дочери, – незнакомец бросил острый быстрый взгляд на Торгерд, – нашли палочку со злыми рунами. А потом мертвец повадился стучать в её ворота каждый вечер. Люди говорят...

– Даже если и говорят, что тебе до наших бед? – прервала его Торгерд. – Шёл бы своей дорогой, чужак, пока вечер не настал. Или хочешь сам с мертвецом повидаться?

Госпожа Ингунн непременно бы отчитала дочь за такой грубый ответ, но желания быть приветливой с тем, кто разбередил её раны, у Торгерд не было. «Стучать в её ворота», надо же так сказать! Будто речь об отвергнутом женихе!

– Погоди! Я не хотел тебя обидеть, – незнакомец сделал движение, будто хотел удержать её. – Дозволишь войти?

– Вначале скажи своё имя.

– Некоторые люди называют меня Асмундом-эрилем, – ответил тот, улыбаясь легко и немного неловко, как будто извинялся за этих людей: называют, и что с ними сделаешь? Но за его улыбкой Торгерд почудилась какая-то недомолвка, тайна, разгадать которую ей не хватало ни опыта, ни умения. Впрочем, это неудивительно. Не простой девушке тягаться мудростью с эрилем, знатоком рун.

Ради такого гостя госпожа Ингунн распорядилась достать из кладовой свежие сыры и бочонок крепкого хмельного мёда, а также зарубить пару кур. Получился будто маленький пир: никто не упрекнёт хозяек Эсагорда в неприветливости! Равно как и в невежливости – о деле они заговорили, лишь когда эриль вдоволь наелся, утолил жажду и сам спросил о докучливом мертвеце.

– И ведь не лежится ему в земле! Корову задрал, двух овец с ближнего пастбища унёс, – жаловалась вполголоса госпожа Ингунн. – Пастухи после заката и нос боятся за ворота высунуть. Если так дальше пойдёт, то все работники разбегутся!

– Неужели во всей округе не нашлось мужчины, который вышел бы против мертвеца? – участливо спросил Асмунд. Лицо Сэмунда вспыхнуло. Он хорошо понял намёк, однако сдержался и ответил спокойно:

– Отец учил меня сражаться с людьми. Не с мертвецами.

– Разумные речи, – кивнул эриль. Торгерд из-под полуопущенных ресниц разглядывала его: девушке не пристало пялить глаза на мужчин, но ведь не каждый день в Эсагорде бывали такие гости! Она сразу заметила на его груди пёстрый шнурок с большой костяной бусиной. Странный оберег, но кто их знает, этих эрилей?

Перехватив любопытный взгляд Торгерд, Асмунд едва заметно улыбнулся ей и сказал:

– Я могу избавить вас от Осгрима.

С того мига, как гость назвал своё имя, Торгерд подспудно, боясь признаться даже самой себе, ожидала от него этих слов. И, когда они наконец прозвучали, девушка испытала такое облегчение, словно с её плеч упала тяжёлая гора. Всё казалось таким простым, таким правильным: кто же ещё может совладать с мертвецом, как не эриль?

Госпожа Ингунн радостно всплеснула руками:

– Ох, наконец-то Один услышал наши мольбы! Но не думай плохого, эриль, мы заплатим за помощь. Что тебе нужно? Три марки серебра, четыре? Этого у нас, хвала богам, хватает... Только не говори, мол, дай мне то, чего в доме не знаешь! – прибавила она шутливо, видно, вспомнив старые сказки.

– И рад бы сказать, – развёл руками Асмунд, – да боюсь, что у такой хорошей хозяйки всё в доме сочтено. Поэтому в награду попрошу то, что ты знаешь лучше всего. Твоё самое большое сокровище, госпожа.

Он повёл рукой в сторону скамьи, на которой сидела Торгерд, и взгляды всех домочадцев, последовав за его движением, скрестились на ней.

Жаль, что Аса сегодня не пришла, отстранённо подумала Торгерд. Подруге непременно бы понравилось: в последние дни жизнь Эсагорда напоминала саги, столь любимые Асой.

Не зная, что сказать, она молчала, и остальные молчали тоже.

– Я должна подумать, - наконец проговорила госпожа Ингунн. – Выдать девушку замуж без согласия её отца…

– Но, госпожа, - мягко возразил эриль, – разве ты не хозяйка в собственном доме? Боюсь, если мы станем дожидаться твоего мужа, то беды не избежать. С каждой ночью мертвец становится всё сильнее. Рано или поздно он вернётся сюда, и никакие знаки на воротах его не остановят.

Госпожа Ингунн бросила тревожный взгляд на сына. Вчера они обсуждали то же самое: чем дольше они тянут, тем большей мощи набирается Осгрим.

– Нужно спросить саму Торгерд, – высказался Сэмунд. Гневно блестящие глаза и поджатые губы ясно говорили, что именно он думает об условии эриля, однако ничем больше Сэмунд старался не выдать своего возмущения.

– Без согласия девушки брак немногого будет стоить, – кивнул Асмунд. На Сэмунда он не глядел, обращаясь только к госпоже Ингунн: – Если позволишь, хозяйка, я переговорю с твоей дочерью.

– Матушка... – начал было Сэмунд, но госпожа Ингунн взмахом руки оборвала его:

– Лучше отдать дочь незнакомцу, чем мертвецу.

Приняв слова матери за согласие, Торгерд поднялась со скамьи. Сердце её билось часто и тревожно, руки дрожали, и всё вокруг казалось каким-то ненастоящим, зыбким, готовым вот-вот исчезнуть. Любопытные взгляды домочадцев жгли кожу, словно угольки; Торгерд хотелось броситься прочь, спрятаться в кладовке или женском покое, как прячется от гнева родителей нашаливший ребёнок. Но она пересилила себя и, движением руки поманив за собой эриля, вышла во двор.

– Ты совсем не знаешь меня, Асмунд-эриль, – сказала тогда Торгерд, повернувшись к нему. – Разве не глупо обручаться с девушкой, которую ты впервые увидел в полдень?

Мало кого можно убедить парой слов, а потому Торгерд не удивилась, когда эриль лишь покачал головой:

– Совсем не глупо. И, кроме того, мы уже встречались. На весеннем тинге.

– На тинге? – переспросила Торгерд, с новым вниманием вглядываясь в освещённое слабыми отблесками лицо. Сейчас Асмунд действительно показался ей смутно знакомым. Быть может…

– Ты не помнишь, – почему-то в его устах это прозвучало утверждением, а не вопросом. – Ничего страшного, Торгерд. Пройдёт время, и однажды ты обязательно вспомнишь меня.

Весенний тинг… Когда темнело, заканчивались нудные тяжбы и разбирательства, и на краю общинного поля весёлой гурьбой собиралась молодёжь. Старшие смотрели на это сквозь пальцы: когда же ещё гулять и плясать, если не весной? Парней и молодых, неженатых ещё мужчин на тинге было много, так что неудивительно, что кого-то она могла и не запомнить.

Успокоив себя такими размышлениями, Торгерд повеселела и даже чуть улыбнулась эрилю: любой девушке приятно знать, что её заметили среди прочих.

– Если ты опасаешься, что брак со мной повредит твоей чести, то напрасно, - добавил Асмунд. – Клянусь богиней Вар, моя мать была свободной женщиной, а отец – человек знатный и небедный. У меня нет причин стыдиться его имени. Но я хотел… – он помедлил, будто подбирая слова, – чтобы ты судила обо мне не по роду, а по тому, каков я на самом деле.

Говоря так, Асмунд взял её за руку. Прикосновение было приятно, и Торгерд не отняла своей руки, только подумала мельком, что ладонь у эриля твёрдая, привычная мечу и веслу.

Хороший ли он человек, этот Асмунд? Во всяком случае, храбрости ему не занимать, иначе бы не согласился сражаться с мертвецом. Забавно получается: весной к ней сватался сын хёвдинга – как же его звали, никак не вспомнить... – но получил отказ. А теперь она готова выйти за незнакомца, лишь бы Осгрим больше не тревожил усадьбу, не грозил смертью и разорением. Торгерд словно стояла над обрывом, в одном шаге от бездонной пропасти, и одна мысль о том, чтобы сделать этот шаг, наполняла её сердце странной смесью ужаса и восторга.

Мир словно раздвоился, и одной его частью были частокол и ворота, скрипучее крыльцо, запах дыма, оконце под крышей – вся усадьба, весь Нидде-фьорд, привычный и знакомый до последней трещинки в серых скалах. А в другой, на таинственных, неизведанных ещё тропах становились явью древние саги: оживали мертвецы, а из леса являлся незнакомец и в награду за помощь просил себе в жены хозяйскую дочь.

Асмунд по-прежнему держал её за руку, ожидая ответа; Торгерд прикрыла глаза, глубоко вдохнула, набираясь смелости, и сказала ему:

– Хорошо. Если одолеешь мертвеца, я стану твоей женой, Асмунд-эриль.

Тем же вечером Торгерд и Асмунд обручились. Встав перед очагом, они произнесли свои клятвы, по обычаю обменялись дарами. Торгерд поднесла жениху узорную застёжку для плаща, а тот протянул ей витое серебряное запястье. Пожалуй, для девушки оно было слишком тяжёлым и широким, и всё же Торгерд сразу надела его. Эриль помог ей подвернуть рукав рубахи, чтобы запястье не спадало с руки, а затем привлёк Торгерд к себе и коротко поцеловал в висок. Совсем близко оказался костяной оберег на пёстром шнурке, привлекший её внимание раньше. Теперь можно было разглядеть, что бусина покрыта узором из едва заметных чёрточек, процарапанных на желтовато-белом округлом боку. Торгерд попыталась всмотреться пристальнее, но ощутила смутную тревогу и поспешила отвести глаза.

– Тебе не о чем переживать, – негромко сказал Асмунд, по-своему истолковав её беспокойство. – Я не уступлю тебя мертвецу.

Хоть эриль и уверял, что справится в одиночку, Сэмунд всё же послал весть о поединке по соседним усадьбам, и следующим вечером в Эсагорде собралось никак не меньше дюжины человек. Свет факелов отражался от шлемов и топоров, отблескивал от узких лезвий мечей, золотил звенья кольчуг. Служанки уже поднесли этому маленькому войску несколько кувшинов свежего пива: достаточно, чтобы утолить жажду, но при этом сохранить ясный рассудок.

– Да мы этого … ишь, дохлятина, раззявил рот… пускай только сунется!

Не нужно было быть великим мудрецом, чтобы понять – за преувеличенной бодростью и насмешками скрывался страх. Если эриль не справится… Никто не хотел бы остаться один на один с разъярённым мертвецом, но и отступать было уже поздно. Горько мужчине показать себя трусом, но вдвойне горше сделать это на глазах у женщины. Ведь госпожа Ингунн, как хозяйка усадьбы, предпочла встретить опасность лицом к лицу. Торгерд стояла рядом с матерью – та напрасно уговаривала дочь спрятаться в доме.

– Я должна быть здесь, – твердила Торгерд в ответ, и на её бледных щеках расцветал лихорадочный яркий румянец. Она непрерывно теребила рукав, поверх которого было надето серебряное запястье. Аса, против всех запретов родни сбежавшая в Эсагорд, тоже вертелась рядом, без следа тревоги или волнения на хорошеньком личике.

– Ты теперь невеста! – восклицала она, поглядывая искоса на Сэмунда, словно намекала, что пора и кое-кому другому подумать об обручении. – Невеста, подумать только! И какая красивая выйдет сага: эриль сразился за тебя с мертвецом. Будет, что детям рассказывать!

Казалось, замужество подруги волнует её куда больше, чем предстоящая битва. И всё же Торгерд хотелось бы иметь хоть толику такой же уверенности, с которой Аса говорила о детях: словно и сражение с мертвецом, и свадьба уже остались позади.

– У тебя только саги и песни в голове, а между строчками ветер гуляет, – сказал Сэмунд Асе. В начищенном до блеска отцовском шлеме и кожаной рубахе, он выглядел непривычно взрослым, и у Торгерд сердце сжималось от страха и гордости. Видел бы его сейчас отец!

– Неправда! – возмутилась Аса. – Между прочим, прошлой зимой я...

– Вот он! – вдруг воскликнула госпожа Ингунн, прерывая разговор, и все разом замолчали и повернулись туда, куда она указывала.

Торгерд ахнула: Осгрим стал ещё больше и ещё уродливее, хотя, казалось, это было почти невозможно. Теперь ему пришлось пригнуться, чтобы пройти в ворота. В грязной бороде мертвеца застряли клочки овечьей шерсти, а на одежде темнела засохшая кровь. От него разило гнилью и влажной землёй, стылым могильным духом. Торгерд безотчётно стянула на груди края плаща: вокруг заметно похолодало, будто осень пришла в Эсагорд до срока.

Увидев ярко освещённый факелами двор и вооружённых мужчин, Осгрим остановился на мгновение. Но тут же его мутные глаза нашли Торгерд, и мертвец двинулся к ней, тяжело подволакивая левую ногу.

– Стой! – выкрикнул Асмунд, преграждая ему путь. Щит и шлем он взял из кладовых Эсагорда, а меч у эриля был собственный, с богато украшенной рукоятью и тонкой цепочкой рун на лезвии. – Мертвецам нет места среди живых. Я отправлю тебя к Хель!

– Убью... – глухо провыл в ответ Осгрим и навалился на Асмунда; тот принял удар на щит, резким толчком отбросил противника. В стороны брызнули щепки: своей тяжестью мертвец выломал одну доску, и теперь она держалась лишь на кожаной оплётке щита. Руны на мече полыхнули алым, Торгерд зажмурилась, ослеплённая яркой вспышкой.

Когда она открыла глаза, Асмунд и Осгрим уже были на другой стороне двора. Раз за разом мертвец пытался достать эриля когтями, но тот с неожиданной ловкостью уворачивался, подставляя щит. Казалось, он совсем не устаёт и даже нарочно дразнит противника, то подпуская его слишком близко, то отходя подальше. А когда Асмунду надоело, его меч глубоко вонзился в живот мертвеца, выпуская наружу его склизкое нутро.

Никто из живых не смог бы пережить такой удар, но Осгрим давно не был живым. Он яростно взревел; при каждом его движении из раны толчками выплёскивалась кровь, вязкая и густо-синяя. Нечеловеческая кровь, да ведь и то, что происходило сейчас во дворе усадьбы, совсем не походило на поединок человека с человеком. Торгерд хотелось закрыть глаза, но она смотрела, пересиливая себя - смотрела до того мига, когда Асмунд, обойдя раненого Осгрима со спины, ловко подсёк жилы на его ногах. Мертвец, не удержав равновесие, упал на колени.

Руны на мече Асмунда горели так, что тусклым казался рядом с ними свет факелов, и вспыхнули ещё ярче, когда эриль одним сильным ударом снёс Осгриму голову. Тело рухнуло на землю, орошая землю тёмной, дурно пахнущей кровью. Эриль хрипло, жутковато рассмеялся:

– Я же обещал, что отправлю тебя к Хель.

Следующим вечером в Эсагорде был устроен большой пир. Усадьба полнилась светом и голосами, песнями, радостными криками и смехом - вся округа собралась, чтобы отпраздновать избавление от Осгрима. По распоряжению госпожи Ингунн служанки развесили по стенам тканые гобелены, зажгли множество свечей, вытащили из сундуков серебряные блюда и позолоченные кубки с узорной чеканкой, из которых так славно было попивать хмельной мёд. За ломящимся от яств столом только и разговоров было о том, как эриль победил мертвеца, и часто эти рассказы до того разнились между собой, что общего в них остались только имена.

- ...как оскалится, а он ему щитом в зубы как даст, а тот как взревёт...

- ...сжечь, это против мертвеца первое средство. Пепел-то из могилы вставать не будет!

- ... с палец клыки были, клянусь! Вот такие! А уж когти...

Лишь один человек на пиру не радовался вместе со всеми. Сэмунд был мрачен и задумчив, и напрасно соседи по столу хлопали его по плечам, стучали кубками и затягивали одну развесёлую песню за другой. А когда Торгерд подошла, чтобы наполнить его опустевший кубок, брат глянул на неё с такой неприязнью, что девушка попятилась, едва не уронив кувшин. Никогда прежде между ней и Сэмундом не было раздора, лишь мелкие ссоры, о которых они забывали уже спустя час-другой. Больше остальных родичей Торгерд любила Сэмунда, и потому видеть его непонятную враждебность было для неё особенно мучительно. Разве она, Торгерд, провинилась в чём-то?

– Ну, хватит хмуриться! – оттеснив подругу, Аса, нимало не смущаясь, села рядом с Сэмундом и принялась ласково поглаживать его по предплечью. – Все радуются, а ты сидишь, будто кислого пива отведал. Разве не хорошо, что к нашей Торгерд больше никакие мертвецы не сунутся?

– Не сунутся! – ядовито повторил Сэмунд, отталкивая руку Асы. – А не он ли подослал к нам этого мертвеца? Сам поднял, сам же от него и избавил! - выкрикнул он, поднимаясь из-за стола.

Его злые слова легко могли бы потонуть в шуме пира, однако, к несчастью, Асмунд услышал их.

– О вашем мертвеце болтали по всему Свеаланду, – процедил он, вроде бы негромко, но так значительно, что разговоры в большом покое мигом смолкли. – Девушка не могла достаться бедному рыбаку при жизни, так что он захотел получить её хотя бы после смерти. И если ты, мальчишка, побоялся защитить сестру, не стоит обвинять того, кто сделал это вместо тебя!

– Ах ты...! – Сэмунд в два шага он оказался возле Асмунда и попытался схватить его за грудки, но эриль вовремя отшатнулся. Рука Сэмунда ухватилась за цветной шнурок на его шее. Не выдержав напряжения, шнурок лопнул. Костяная бусина упала на пол и разбилась, разлетелась на осколки и костяную пыль, а вместе с бусиной разбилось и сердце Торгерд.

«Ты обязательно вспомнишь меня», сказал Асмунд, и оказался прав: она вспомнила. Вспомнила весенний тинг, смех и песни, и младшего сына хёвдинга, что смотрел на неё, не отрывая глаз, сквозь дым вечерних костров.

Вспомнила Торгерд и то, почему отец отказал Асмунду в сватовстве.

«Я не отдам Торгерд за сына финской ведьмы», сказал он. Асмунд побледнел. Его рука легла на рукоять меча, но отец остался спокоен.

«Скажешь, это неправда?» - спросил он. И Асмунд промолчал – потому что не был лжецом. Все знали, что его мать, финка Кертулли, была сведуща в ворожбе. Говорили, что своими чарами она извела первую жену хёвдинга; что обманом завладела его сердцем и принудила к женитьбе; что, когда финка умирала, на море три дня и три ночи свирепствовала буря, равной которой ни один старик не припоминал. А ещё говорили, что в свою премудрость она посвятила сына, хоть и не подобает мужчине иметь дело с колдовством.

Во всеобщем потрясённом молчании Торгерд наклонилась и подобрала то, что осталось от бусины. Осколки крошились у неё в руках, но девушка сумела разглядеть цепочки рун и чёрточек, выцарапанных одна за другой - и ледяная Иса, и Турс, и Науд-нужда, а вперемешку с ними другие знаки, вовсе Торгерд незнакомые, а оттого внушавшие безотчётный ужас. Но теперь, когда бусина треснула, рунный ряд нарушился, а с ним рассеялось и то колдовство, что мешало узнать в «эриле» знакомого всем Асмунда, сына хёвдинга и финской ведьмы.

– Брось! – строго велела мать. – Неизвестно, какие ещё чары могли остаться на этой пакости. А ты, лживый эриль, – решительно обратилась она к Асмунду, – уходи прочь. Тебе в этом доме больше не рады.

– Уйти? Нет уж. Какими бы ни были обстоятельства, я исполнил уговор, – Асмунд недобро усмехнулся, положив руку на пояс. – Ваш мертвец отправился обратно к Хель – или в Валхаллу, как знать; всё-таки второй раз он погиб в бою! И в моём праве потребовать то, что ты обещала мне, хозяйка, - он оглянулся на Торгерд, что стояла неподвижно, сжимая в ладони осколки колдовской бусины.

Сэмунд глухо выругался. Он выглядел взбешенным, будто готов был снова броситься на Асмунда, но госпожа Ингунн положила руку на плечо сына, сжав пальцы так сильно, что они побелели. Она молчала, и в её молчании всем чудилось обещание чего-то недоброго. Гости и домочадцы Эсагорда притихли, опасаясь вмешиваться в ссору хозяев с колдуном. Проклянёт ещё - с него станется, с ведьминого сына!

Аса, казалось, была единственной, кто не испугался. Обведя покой весело блестящими глазами, она дёрнула Торгерд за рукав и встала на цыпочки, приблизив губы к её уху.

– Ты обручалась с Асмундом-эрилем, – прошептала Аса, и повторила ещё раз, значительно выделив голосом имя: – Асмундом-эрилем, понимаешь?

Торгерд кивнула. Слова подруги вывели её из оцепенения; она действительно поняла, и словно тёплый солнечный луч на мгновение коснулся щеки, осветив единственно верный путь через мрак, застилавший будущее. Разбитый мир вновь обретал целостность, а что до разбитого сердца... Когда-нибудь исцелится и оно, подобно тому, как весной молодая трава вырастает на пепелище.

Не давая себе ни мгновения усомниться о том, что она делает, Торгерд вышла вперёд, заслоняя собой и мать, и брата.

– Я сдержу клятву, – сказала она, и по покою пронёсся тихий, удивлённый вздох. – Сдержу... Когда ты исполнишь свою.

Асмунд рассмеялся:

– Я уже это сделал.

– Нет. Ты одолел мертвеца, но солгал мне, – Торгерд взмахнула руками, и Асмунд растерянно попятился, будто от её перепачканных костяной пылью ладоней исходила неведомая сила, толкнувшая его в грудь. – Ты не вернёшься в Эсагорд, сын колдуньи! Не вернёшься до тех пор, пока твоя ложь не станет правдой, пока люди и в самом деле не назовут тебя так, как ты самовольно нарёк себя! Я буду ждать три года. И в день, когда ты станешь у ворот и скажешь, что пришёл Асмунд, прозванный Эрилем, уговор будет исполнен.

***

Рано утром из усадьбы Эсагорд вышел человек в сером плаще. Три женщины стояли в воротах, провожая его взглядами, пока человек не скрылся за деревьями.

– Как думаешь, он и вправду вернётся? – спросила Торгерд; она и сама не знала, какой ответ хотела получить. Госпожа Ингунн склонила голову, будто прислушиваясь к чему-то, и уверенно кивнула:

– Такие, как этот мальчик, просто не сдаются. Упорства ему не занимать, а обида со временем утихнет, и на смену ей придёт мудрость – настоящая, а не та, которой он по верхам нахватался у матери-колдуньи.

– Вернётся он или нет, – заключила Аса, – из этого случая всё равно получится отличная сага!

Примечания:

Ветте – в скандинавской мифологии сверхъестественное существо, дух
Эсагорд – «Двор Эсы», название усадьбы
Тинг – народный совет, на который собирались все свободные мужчины округа; зачастую они приезжали на тинг с жёнами и детьми
Гёталанд – одна из исторических областей в южной Швеции
Праздник Середины лета – Мидсоммар, день летнего солнцестояния, широко отмечавшийся по всей Скандинавии
Эйр – богиня-целительница
Хёвдинг – вождь у германских и скандинавских народов.
Хельхейм – один из девяти миров в скандинавской мифологии, царство мёртвых.
Эриль – знаток рун, сведущий в изготовлении амулетов и нанесении рунических надписей.
Вар – богиня истины, жестоко карающая тех, кто нарушает свои клятвы
Валхалла – чертоги, куда после смерти отправляются воины, павшие в бою.
Свеаланд – ещё одна область древней Швеции; предполагается, что главные герои живут именно там.
«сына финской ведьмы» – скандинавы думали, что все финны от рождения являются искусными колдунами.
«хоть и не подобает мужчине иметь дело с колдовством» – колдовство (исключая использование рун и жречество) считалось в древней Скандинавии женским занятием, недостойным мужчины.