Мертвые Космонавты

Мертвые Космонавты

Я умерла на двухсотый день экспедиции Королёв-5.

Мое сердце еще гонит кровь по венам, а красные тельца насыщают органы кислородом. Я еще дышу, а желудок переваривает остатки сухпайка.

Но я – мертвый космонавт. Я пополнила список, начавшийся гибелью Владимира Комарова в далеком, тысяча девятьсот шестьдесят седьмом году. С тех пор там два миллиона имен. Тайконавты и астронавты — те, кто оставлял следы на Луне и шли по марсианским долинам. Погибшие из-за собственной глупости, по вине начальства или же в результате чистой случайности.

Уже сутки в этом списке врач Королёва-5 Миллер. Вместе с ней, с разницей в пару минут, командир экипажа Шабалов. Час назад к ним присоединился инженер Накамура. Моя очередь сразу за ним.

Я вижу, как корабль, преодолевший сто двадцать астрономических единиц, разваливается на части, и его обломки разлетаются в межзвездной пустоте, где пульсируют отвратительные щупальца Кракена.

Наш экипаж стал первым, кто забрался так далеко от дома. И последним. Открытый космос пожрал нас, словно первородный хаос.

Я с трудом концентрируюсь на Солнце.

Если вы бывали на земной орбите, на Марсе или на Луне, вы не были в открытом космосе. Пусть Земля становится маленькой голубой точкой, стоит отлететь на сотню миллионов километров. Пусть ты болтаешься в бесконечной пустоте, привязанный к материнскому кораблю пуповиной троса. Это не имеет значения. Ты все равно видишь Солнце.

Оно там, в самом центре неба. Теплое. Недостижимое. Пугающее. Родное. Оно уменьшается с каждой астрономической единицей, но даже в краю трансплутонов ты все еще находишься в космическом доме. Ты все еще в пузыре солнечного ветра, захваченный в орбиту желтого карлика спектрального класса G2V.

Но у всего есть край. Даже у гелиосферы.

И сейчас Солнце такая же колючая точка в межзвездном войде, как Альфа Центавра и далекая Бетельгейзе.

Мы, экипаж Королёва-5, провели семь месяцев полета от Трансплутона-1, станции за орбитой Нептуна, до границы ударной волны, где прекращается влияние Солнца. Шабалов, Миллер, Накамура и я. Двое суток назад мы вывели Королёв-5 за границу ударной волны и оказались первыми людьми, вышедшими в межзвездное пространство. По очереди мы отправились наружу – сначала Миллер с Накамурой, потом мы с Шабаловым. Каждая пара держала прямоугольную рамку: «До Земли – 20 млрд. км.».

Оставалась пара задач: мне, биологу, понаблюдать за выводком крыс, Накамуре и Шабалову запустить дронов-разведчиков, а Миллер убедиться, что межзвездная пустота никак на нас по-особому не повлияет.

А потом, сделав круг почета, мы должны были полететь домой, в гравитационные объятия Солнечной Системы.

Если бы не Кракен.

…Двадцать часов назад я вылезла из спального мешка и, устроившись под иллюминатором, подогрела реторт-пакет с завтраком. Корабль казался непривычно тихим, но я списала это на работающий вполсилы плазменный двигатель.

—Сорока, — окликнул меня Накамура, — я спать.

Сорока это моя фамилия, но я использовала ее как имя и позывной. Накамура принял ударную дозу мелатониновых таблеток и почти сразу заснул в спальном отсеке.

—Эй, а где Миллер и Шаболов? – спросила я, но инженер уже не ответил. Командира нигде не было. Как и врача.

Немного посидев с закрытыми глазами, я отправилась в лабораторию. Чуть прикрыв вход в каюту, я подплыла к прозрачному лабиринту с крысами. Зверьки, космонавты в девяносто шестом поколении, прекрасно чувствовали себя в микрогравитации. Как и растения на вертикальной террасе.

Я провела тесты, проверила крыс на ветеринарном сканере. Ничего необычного. Граница солнечной системы лишь психологический барьер. Это только человеку с его знаниями математики не все равно, будь он от ближайшей пиццерии в трехстах миллионах километрах или в двадцати миллиардах.

Микрогравитация везде микрогравитация, а замкнутое пространство – везде замкнутое пространство.

Покормив крыс, я отправила отчет на Трансплутон. Сигнал будет идти пятнадцать часов, и еще столько же — обратно.

В коридоре промелькнула тень. Мне показалось по очертаниям, что это Миллер.

—Эй, ты не видела Шабалова? – окликнула ее я. — Нам пора дронов запускать!

Мне никто не ответил. Я выглянула из каюты.

—Миллер? – мой голос эхом разнесся по кораблю. Площадь Королёва-5 всего двести квадратных метров, особо не спрячешься.

Оттолкнувшись ногами от стены, я оказалась в жилом модуле. Накамура смешно спал, выставив вперед руки, как сомнамбула. Если только Миллер не развоплотилась и не перешла в другое агрегатное состояние, деться ей было некуда.

Я облетела весь корабль и вернулась обратно к инженеру.

—Накамура! – я обеспокоенно толкнула астронавта, и тот секунды три смотрел мне прямо в глаза, будто пытаясь понять, кто я и где мы находимся.

—Что-то случилось?

—Где Миллер и Шабалов? – зацепившись за условный потолок, я повисла над инженером. — Их нигде нет.

Накамура тут же вылез из мешка.

—А в шлюзе ты была?

—Ты что, издеваешься? Хочешь сказать, они погулять вышли?

Накамура тут же перелетел в рубку с мониторами и включил запись внутренних камер. Чтобы выйти наружу, особого ума не надо. Скафандр надевается без посторонней помощи. Прицепи трос и выходи. Но по регламенту так нельзя.

Я спустилась в нижнюю часть корабля – в невесомости понятия верха и низа чисто условные, но шлюз и отсек со спасательной капсулой считались «нижними палубами».

Спасательный модуль был на месте. Балласт, необходимый, скорее, для эмоционального спокойствия. Если только мы не начнем разваливаться на куски невдалеке от орбитальных станций внутри, она нам не поможет. У нее нет двигателя. Нет достаточного места для кислорода и воды. В ней нет даже парашюта для посадки.

Я заглянула в шлюз через прозрачное окошко. Несмотря на то, что нас четверо, скафандров для внекорабельной деятельности выдали всего два. И один запасной, весом почти сто двадцать килограмм. Запасник оказался прикован к стене, как и положено.

А основные два космических костюма отсутствовали.

Я громко выругалась. Внутренние часы шлюза показывали, что выход произошел два часа назад.

—Накамура! – я вернулась в рубку. — Они вышли наружу!

Тот коротко кивнул, указывая на экран.

На записи появились две фигуры. Шабалов и Миллер оглядывались по сторонам, словно прячась от чего-то. Вдруг Миллер закрыла рот рукой. Командир оттолкнул женщину и тут же спрятался в шлюзе. Загорелась красная лампочка – происходила декомпрессия.

Миллер, замерев, висела в воздухе. Я увеличила изображение - на лице врача, за спиной которой были годы космических полетов, застыл ужас. И напугало ее вовсе не поведение командира. Она вжалась в перегородку и резко втянула голову в плечи. Потом Миллер медленно отплыла в сторону шлюза, вглядываясь в глубину коридора.

Через мгновение медик исчезла из поля зрения камеры и появилась рядом со спасательной капсулой. Миллер быстро набрала код доступа, потянулась к рычагу, но, едва коснувшись его, отпрянула, словно увидев чудовище. Она зажала рот рукой, подавляя вопль.

Красная лампочка над шлюзом сменилась зеленой - Шабалов вышел в космос, отсек наполнился кислородом. Миллер, не мешкая, скрылась за тяжелым люком. Лампочка вновь загорелась красным.

По экрану поползли помехи. На несколько минут камера выключилась, а запись возобновилась – на станции остались только мы с Накамурой.

Мы с инженером молчали.

—Как ты мог этого не услышать? – спросила я, хотя тот же вопрос могла задать самой себе.

На лице Накамуры было такое же замешательство.

—Надо сообщить на Трансплутон.

—И что мы им скажем? – спросила я. — Сигнал только в одну сторону будет идти пятнадцать часов. Надо запустить дрона, поискать их. Если они взяли дополнительный кислород, они могут быть еще живы.

—Но скрыть-то мы этого не можем!

—Угу, — согласилась я. — Особенно, учитывая, что ты, в отличии от меня, не спал. Или нет?

—Не надо меня упрекать, — почти зло ответил он. — Готовь дронов.

Я – биолог. Если за пределами корабля нет чего-то, что можно обозвать «жизнью», это не моя забота. Но космолетчики – люди с сотней специальностей. Накамура умел проводить хирургические операции в полевых условиях, а я справлялась с любой космической техникой.

Через час я сидела в рубке, проверяя работоспособность небольшого дрона-разведчика с высокоточными камерами и датчиками. После третьей проверки я дала команду на взлет.

Я надеялась, что Миллер и Шабалов живы. Бывало, что астронавты выигрывали у вакуума час-полтора жизни, вводя себя в состояние комы. Если они взяли нужные таблетки, то сейчас спят сном близким к гибернации, снизив потребление кислорода до необходимого минимума.

Накамура сел в кресло и пристегнулся:

— Их не видно?

Я покачала головой и направила дрона по траектории прочь от Королёва-5. На меня смотрела россыпь колючих звезд. Большую часть из них не видно из Солнечной Системы. Красные гиганты, Рукав Ориона, галактики, удаленные на миллиарды световых лет. Звездные кластеры, семейства из тысяч звезд, что кажутся одной, слегка расплывчатой точкой.

Мириады миров. Мириады возможностей.

А потом я вспомнила, что больше половины этих звезд уже мертвы. Все-таки скорость света – бессердечная и беспощадная сволочь.

—Сорока! – окликнул Накамура. — Что это такое?

Сначала мои глаза ничего не могли разглядеть. Тогда инженер увеличил изображение, и я громко выругалась.

Все пространство вокруг нас занимал исполинских размеров каркас с неровными ячейками и краями. Оно не было сделано из металла или другого материала, известного человеку. Будто из ядра планеты размером с Бетельгейзе вырвались щупальца и заполонили космическое пространство.

По отросткам шли редкие всполохи света.

Оно напоминало живое существо, монстра из ночного кошмара. И, в то же время, оно было неестественное, будто созданное чьим-то больным, сумасшедшим рассудком.

—Какого оно размера? – спросила я.

—Сложно сказать, — задумчиво ответил Накамура. — Несколько тысяч километров минимум. И это только видимая часть.

—То есть оно больше? И оно же…не…

Я замолчала. Раньше любому космолетчику, заикнувшемуся про инопланетян, заносили предупреждение в личный файл. А если не хватало ума промолчать во второй раз, то списывали на твердую землю, как профнепригодного.

—Не естественного происхождения, — закончил за меня Накамура.

Чем сильнее я всматривалась в объект, тем страшнее становилось. Оно было чужеродное, неправильное. В его форме, в отсветах, в том, как оно нас окружало, было что-то совершенно неадекватное.

Исполинские отростки пульсировали, как артерии живого существа.

Не в силах больше смотреть на эту дрянь, я оттолкнулась ногами, чтобы вылететь в коридор, но Накамура схватил меня за рукав. Дрон все еще продолжал полет, и камера на его правом борту выхватила слабый отсвет фонарей на скафандрах.

Тела Миллер и Шабалова кружились вокруг друг друга в микрогравитационном танце. Их безжизненные конечности замерли, в визорах шлемах отражалась тьма.

Я направила к ним дрон – наши мертвые товарищи появились на экранах. Полоска медицинских показателей на верхней части шлема показывала полное прекращение жизнедеятельности.

Шабалов и Миллер пополнили список мертвых космонавтов.

Десять часов спустя, мы с Накамурой сидели в рубке. Я думала о радиосигнале, что летит сквозь Облако Оорта к Трансплутону-1. И о том, что нам предстоит семь месяцев провести вдвоем, удерживая работоспособность корабля на своих плечах.

Как мы могли их упустить? Как мы могли не заметить, что два астронавта покинули корабль?

—Я написал про Кракена. Пусть сами решают, что это.

—Чего? – переспросила я.

—Надо же было как-то назвать. Кракен. Нам надо поспать, —твердо сказал инженер. — Сначала ты, потом я. Я беру на себя функции Шабалова, ты – Миллер. Нас двое, так что это будет не сложно.

Я не стала спорить. Корабль давил на меня, как камера одиночного заключения, а на краю сознания назревали боль и горе. Я вдруг поняла, насколько Королёв-5 маленький. И насколько тонка перегородка между нами и пустотой.

Совсем как на моей родине, на Ганимеде.

Сон не шел даже после мелатониновых таблеток. Сердце учащенно билось, мне казалось, что по станции кто-то бродит и что иллюминаторе видны пульсирующие щупальца.

Я проснулась от яркого красного света. Проблемы с электропитанием? Но шум двигателя разносился по отсекам, работали и компьютеры, и системы жизнеобеспечения.

Мимо меня пролетел водяной пузырь размером с наручные часы и прилип к перегородке. По нему скользнула тень, и прозрачный шарик лопнул.

Я потянулась за налобным фонариком, висевшим у изголовья. А потом замерла с застрявшим в горле криком.

По стенам корабля ползли тени.

Длинные головы дергались из стороны в сторону. Руки и ноги выворачивались под неестественным углом, словно ломаясь. Тени заползали в жилой отсек, словно почуявшие кровь пиявки.

Выключенный фонарь выскользнул из моих пальцев, и я почувствовала на своем лице колебания воздуха. Только тогда я поняла, что красный свет идет из иллюминатора.

Одна из теней оторвалась от перегородки, будто кусок бумаги. Шесть пар конечностей извивались червями.

Чужое сознание ошпарило меня, и я отключилась.

Я проснулась от голоса инженера.

—Сорока! – крикнул Накамура. — Быстро в лабораторию!

Часы показывали, что прошло три часа. Освещение было нормальным, а в стенах слышался гул двигателей.

Отстегнувшись от мешка и прогнав остатки кошмара, я полетела к инженеру.

—Что произошло?

Накамура указал на лабиринт с крысами. Мертвые зверьки болтались в невесомости животами кверху. Растения на вертикальной террасе засохли, будто их не поливали несколько недель.

—Бесполезно, — проговорил Накамура, увидев, что я включаю запись с камер, — одни помехи.

—Здесь что-то есть, — наконец сказала я. — Прямо на корабле. То, от чего Шабалов с Миллер выпрыгнули в открытый космос.

—Сорока….

—Слушай, в чем я уверена, так это в своем психическом здоровье! Я могу отличить ночной кошмар от хрени, которую вижу собственными глазами!

Накамура внимательно посмотрел на меня.

—Сейчас я выполняю обязанности командира, — ответил он после недолгой паузы. — И буду вынужден занести в протокол все, что ты скажешь. И Трансплутону это не понравится. Ты уверена, что хочешь рискнуть карьерой космолетчика и отправиться на Землю? Подумай хорошенько.

—А я никогда не была на Земле! – меня наполнила злость. — Я колонист в третьем поколении, совсем как эти крысы. Спишут — не беда. Поселюсь ближе к экватору и буду каждый день лежать на солнцепеке, наслаждаясь жизнью. Но только выслушай, Накамура!

И я рассказала о тенях. Пыталась говорит отстраненно, как исследователь, избегая запретного слова «инопланетяне». В космонавтике пришельцы как божественный промысел в науке: слишком велик соблазн списать на зловредное чужое сознание любые странности - от пропажи людей в марсианском Лабиринте Ночи до гибели станций на орбите Венеры.

Накамура не перебивал. Наконец, он спросил:

—Ты когда-нибудь слышала о парадоксе муравья в тайге? Его Митио Каку описывал в начале века.

—Напомни.

—Посреди сибирской тайги стоит муравейник. В двух километрах к северу начинают строить восьмиполосную автостраду. Вопрос: как муравьям вычислить, на какой волне переговариваются рабочие?

—Никак? – ответила я.

Накамура коротко кивнул и продолжил:

— И вот строители прокладывают трассу. Вдруг приходит экстренное сообщение – начался лесной пожар. Жуткий, неконтролируемый, голодный. Стена огня уничтожает деревни, поселки, превращает поля в пепел, а машины — в раскаленные клетки. Его невозможно сдержать, невозможно потушить. Строители убирают инструменты, отгоняют транспорт и уезжают задолго до того, как до них дойдет удушающий дым. А муравейник сгорит. Вместе с вековыми соснами, птицами, лесным зверьем. Людьми, что не успели спастись. Когда все стихнет и по пепелищу пройдет дождь, строители вернутся. Оценят ущерб, заведут технику и примутся прокладывать трассу дальше, соединяя друг с другом города.

—И ты хочешь сказать, что это… брошенная техника?

—Именно.

—Накамура, оно живое!

—Ты размышляешь, как биолог.

—А то, что ты потерял сознание? Мертвые крысы? Растения? Накамура, ты тоже что-то видел! – я на мгновение задумалась, и вдруг осознала одну очень простую вещь. — Что ты делал, когда отключились камеры?

—Работал.

Я схватила инженера за грудки и вжала в террасу с мертвыми растениями. Тот даже не пытался вырваться.

—А тогда? Когда исчезли, — я избегала слова «погибли», — Шабалов и Миллер, тоже работал? Как-то подозрительно, не находишь, что ты вырубаешься каждый раз, когда происходит что-то странное?!

—Сорока, отпусти меня.

—И не подумаю! Отвечай!

—Возможно. Я не знаю. Не следил за временем. Отпусти меня и успокойся.

Я разжала руки, и Накамура отлетел от меня на пару метров.

—Через десять часов начнем возвращение в Солнечную Систему, — сказал он и скрылся в коридоре. Я осталась одна.

Мне было страшно. Корабль стал напоминать пещеру, по которой бродили чудовища. Я достала одну из крыс и поместила в перчаточный бокс. Взяла скальпель и надрезала живот зверька. Контейнер тут же заполнила кровь. Никаких повреждений. Гомеостаз крысы прекратился без видимых причин.

Я хотела на Землю. Я никогда там не была. Все мое детство прошло в подземной колонии на Ганимеде. На поверхность вышла лишь в двадцать пять лет. И тогда я впервые увидела Солнце. Такое маленькое, такое незначительное на фоне Сатурна и его колец. И мне захотелось подобраться как можно ближе. Туда, где из-за обилия света и жара ты вынужден ставить перегородки. Или – как говорила мне генетическая память – туда, где можно снять скафандр и не думать о шуме двигателей.

На Землю.

В этот момент корабль вновь погрузился во тьму.

—Накамура! – позвала я по интеркому.

Чернота выедала меня, и я судорожно принялась искать фонарь. Нацепив его на голову, я нажала кнопку, но тот не включился.

Красное свечение наполнило лабораторию. Оно было тусклым, почти на грани восприятия. Но достаточным, чтобы я начала различать очертания рубки.

Где-то в глубине корабля закричал Накамура.

Уродливые тени ползли по стенкам корабля. Их конечности дергались, а длинные головы то сливались с телами, то приобретали трехмерность и повисали в воздухе. Контейнер со вскрытой крысой перевернулся, и красные пузырьки медленно поплыли мимо меня. Сгусток крысиной крови взорвался у моего лица, покрыв кожу маленькими каплями.

Красное свечение становилось интенсивнее, и по ту сторону иллюминатора поползли длинные щупальца. Мегаструктура не двигалась – она росла, как исполинских размеров космическая плесень.

Изо всех сил оттолкнувшись ногами, я влетела в жилой отсек. Тени исчезли, свечение погасло, и я оказалась в полной темноте. Через мгновение фонарь включился, и яркий свет выхватил внутреннее убранство корабля из тьмы.

—Накамура! Накамура, где ты ?! – кричала я.

Никто не отзывался. На корабле стояла пугающая, смертоносная тишина. Из форпоста человечества Королёв-5 превратился в гроб размером в двести квадратных метров.

Если прекратил работать двигатель, значит, система воздухоснабжения тоже нарушена. Если поломка серьезная — нам обоим конец.

Я залетела в рубку, откуда мы запускали дронов. Накамура сидел, пристегнувшись к креслу. Он держал голову ровно, словно на чем-то сосредоточившись.

Я тронула Накамуру за плечо.

Шея инженера неестественно выгнулась, словно позвоночник превратился в желе. Его тело оторвалось от кресла, из его глаз на меня смотрели чужеродные тени.

Корабль сотряс грохот. Завопила сирена.

Я рванула к спасательному модулю. Тени скользили мимо, словно отбрасываемые костром.

Воздух стремительно покидал корабль, а рычаг едва поддавался моим усилиям. Я залетела в капсулу и пристегнулась ремнями к сидению. Системы жизнеобеспечения заработали, и на внутреннем экране загорелись арабские цифры вперемешку с иероглифами. Воздуха хватит на несколько часов. Ничто по космическим меркам. Я уже мертвый космонавт.

Я потянула на себя рычаг управления, отстыковывая модуль от корабля.

С невыносимым скрежетом Королёв-5 разломился. Еще некоторое время вопила сирена, пока вакуум не заткнул ее.

Дыхание гулко отдавалось в ушах. Когда обломки Королёва-5 скрылись с глаз, и все пространство вокруг заполнил Кракен, я закричала. Я кричала, тратя последний кислород, кричала, пока не заложило уши и не сорвался голос.

На автомате я выпила таблеток, замедляющих метаболизм. Там, в пятнадцати миллиардах световых лет, они бы выиграли мне время до спасения. Глубокий сон, почти кома, энергосберегающий режим. Но здесь это просто более милосердная смерть. Я не проснусь, когда закончится кислород, а просто умру, быстро и безболезненно.

Проклятая мегаструктура шевелила отростками, разрастаясь и сокращаясь. И тогда я поняла, что с Накамурой оба были не правы. Мы мыслили категориями живое и не живое, то, за что возьмется инженер и то, за что цепляется биолог. Кракен был вне этих понятий.

Я отвернулась и отыскала Солнце. Где-то на Земле люди прячутся от него под навесами и крышами, а где-то на Марсе выискивают, как ориентир в буре.

Там, в этой маленькой точке, все наше прошлое, все наше будущее и наше настоящее. Все, чем люди были и все, чем они являлись. Всего лишь муравьи, не ведающие ни о стройке, ни о пожаре.

И я представляю себе, что однажды склонный к дальним походам муравей в тайге преодолел эти два километра. Он видит машины, брошенную спецодежду, раздавленную рацию. Но не понимает, что это. Его смущает разве что острый запах солярки. Быть может, он слышит далекий вой сирен и шум пожарного вертолета. Муравей ползает по бетону, по металлу, а потом разворачивается и топает по тайге домой.

Он возвращается в муравейник и присоединяется к монотонной работе. Чтобы сгореть со всей колонией в тот же вечер.

Я вновь взглянула на Кракена. Чего людям опасаться? Строителей, что вернутся за вещами после пожара? Или того, что их прогнало?

Уже отключаясь, я ищу глазами Солнце.

Но не нахожу.