Мёртвые, но смешные

МЕРТВЫЕ, НО СМЕШНЫЕ

Глядя на эту фотографию, глядя на эти лица,

Нельзя не умилиться и не сложить эпитафию.

Ира и Кузя Орловы, годы, конечно, тридцатые,

Одежда надета новая, не латаная,

Их мама – Матрена Ильинична, в те годы еще молодая,

Нет ни одной фотографии, где бы она не седая.

Она родилась в третий год века не этого,

Перед масонской зарей – «Авроры» приветом.

Хутор считали богатым: скот, дома, десятины….

Пока не появились в кожаных куртках мужчины.

А позже солдат появился, не стал оставаться в Германии,

Где уже пустил ветви, в виде детишек маленьких.

Его взяли в плен случайно – вследствие бесчеловечных

Атак удушающих газовых, в числе остальных искалеченных.

Он там познакомился с немкой: понравилась не по-детски.

Так Феоктист Орлов научился немецкому.

…

Но, видимо, вспоминалось то, что осталось на Псковщине,

И он, попросив прощения, уехал, не ропща на -

Судьбу и ее изгибы – ведь мог вообще не жить:

В окопах от газа погибнуть, мог его штык умертвить.

Или шальная пуля в высокий лоб угодить.

Ехал, скорее, на время, чтобы родню повидать,

Не собирался, я думаю, двух малышей оставлять:

Франца и Магду. Или Отто и Франца. Или Тильду и Фрица.

Или как-то еще. Уже никому не удастся их имена разузнать….

Родина встретила странно – точнее, переменами:

Без Бога и без царя, но с кумачом на стенах.

Возможно, он бы вернулся на нивы и пашни Германии,

С нив и пашен России, где жали иуды и каины

Кровавую жатву без устали, но так бы его и пустили.…

А встретив Матрену, красавицу, дочь Ильи Новикова,

Он женился на ней, стали жить они в домике.

Стали жить – поживать и добра наживать,

Сеять, прясть, молотить, жатву жать.

Делать малых детей, песни петь и мечтать,

И советскую власть начинать понимать.

Но Матрена ее начала понимать все же раньше, чем он.

Да и как не понять, если был до него первый муж у нее,

Звали тоже на «Ф»: Финогеном.

Первый муж был борцом за советскую власть.

И за это его «кулаки» мордой в грязь,

А потом в спину нож да и вилами в бок.

До рассвета борец не дожил лишь чуток.

И Матрена, конечно, осталась вдовой

Но остался при ней ребенок живой.

Но недолго ему оставалось дышать,

Через месяц пришел злой черед погибать:

у-л-е-т-а-т-ь.

В мрак колодца лететь выпал Деме кошмар,

Кто-то сбросил его - мало, мол, было кар, получайте еще.

Погибай, погибай, коммунячий щенок.

И летел вниз малыш за-ды-ха-ясь от ужаса.

Было ему три годика, вроде как….

Чтобы жирнее становилась «Кока-Кола»

В те годы много погибало….

Мало? *

*что скажете, без протоколов,

мудрецы?

….

Но появлялись новые отцы и мамы новые, и новые детишки,

Кого-то кто-то называл малышкой, и покупали деткам леденцы,

И планы строили на будущее лето,

Слетались в новые скворечники скворцы.

«Жить стало лучше» – напечатали в газетах.

….

Травы и солнце, брехня собак, отец старовер – он не курит табак.

Но пить научился в Германии, не злобно употреблял,

А так – для настроения сто грамм за столом поднимал.

Теплое лето – милые детства, кажется – им никуда не деться.

Все будет, как было – травы и солнце, брехня собак,

Отец старовер, он не курит табак.

Пьет очень в меру – немного и спать,

И молодая красивая мать.

Чарующий сказочный лес.

Синее небо, излучина речки,

Солнышко ясное, лавочки-печки….

Детки глядят из окошка, а под окошком моется кошка,

Она лапкой чистит глазенки…. Детки гладят спинку котенка –

Машкиного ребенка.

Ирина и Кузька ждут отца, он в город уехал на несколько дней.

Скамейка стоит у торца, но из окошка видней.

….

И вот он приехал! Подарки привез!

Те, что просили – «тележку и воз».

Разные сладости, что были возможны

В год тот нерадостный, веком заложенный

На эшафот Уолл-стрит.

Как фокусник – из-под ворота

Достал он им – что-то там.

Они и не поняли – что.

«Вот вам по фиге, ребята»,

Сказал им обидно отец.

«Сушенной», добавил с улыбкой,

«Инжир еще называется,

Я ел его, когда был малец.

«Он сладкий, вам он понравится,

Купил вдруг случайно в конец,

Уже собирался когда,

Кушайте вкусную ягоду»….

Тот вкус им обоим запомнился

Надолго, то есть – навсегда.

Позже накрыла мать стол. Сели семьею все десять.

Ведь кроме детей живы были родители.

Хоть старшие сестры уехали в Питер.

Но кто-то еще пришел.

Да, было их больше, чем десять.

И было им хорошо.

Ведь было петь кому песни.

И пить – на посошок.

…

И ОТЧЕГО-ТО ЗАПОМНИЛА ИРА НА ВСЮ СВОЮ ЖИЗНЬ,

КАК ПО-КУЛЬТУРНОМУ ПАПА САЛФЕТКУ СЕБЕ ЗАЛОЖИЛ.

И, СЛОВНО ВОЛШЕБНИК, ДОСТАЛ ИМ ЕЩЕ ИНЖИР.

…

Родился братик. Назван был Володей.

А папа был назначен счетоводом.

Колхоз не просто коллективное хозяйство.

В нем тоже есть свои враги народа.

Их было два: партийный секретарь и председатель.

Они сидели в клубе – пили водку, ели сало.

Когда пришел отец, сказал он им: «Не треснет ли хлебало?

Сидите тут! Я счетовод, а не спасатель!

Как мне спасти колхоз, когда он весь в беде!? Два дундука!

Колхоз на ладан дышит! Народ нуждается в еде!

А у самих две морды жиром пышут!

Два безбородых чудака! По вам оглобля плачет, не УК!».

…

Они обиды не простили и накатали в ГПУ донос.

Мол, «Феоктист Орлов на партию хулу в припадке гнева нес.

И Маркса с Энгельсом» – портреты были в клубе –

«Назвал и дундуками и похлеще, сказал - они колхозы губят,

Два безбородых», мол, «уебища.

Простите нас, не мы так говорим, а он нам так сказал –

Оппортунист, троцкист, шакал»!

….

Его забрали, отвезли в тюрьму.

Уже он попрощался с жизнью.

….

Но в камере вдруг оказался адвокат.

Он тоже был посажен до суда….

Так Феоктист узнал, что дело - ерунда,

Расставить правильно лишь надо предикат….

И вот он суд…. У лиц судейских лица люты.

Но есть и справедливость в них.

Затих весь зал. И Бог затих.

И спали с языка все путы,

Что нанизал язык на них….

И начал Феоктист:

«Скажите мне, граждане судьи!

Вот если я, простой советский человек,

Скажу – нас завтра не убудет.…

О чем я эти речи рек?

Ведь все же мы простые, люди,

Мы понимаем русские слова,

А я сказал тогда: «Сидите тут»! Я не сказал: «Висите».

Вот были, значит, как дела!

Карл Маркс, и Ленин, Сталин, Ворошилов

Они у нас там в клубе не сидят – висят!

Об этом же все очевидцы говорят!

К тому же бородаты Энгельс и Карл Маркс!».

….

И был оправдан Феоктист.

Перед судом советским

Он оказался чист.

….

То годы были страшных

Сталинских репрессий –

Когда из ста оправдывали десять.

….

В колхозе он остался счетоводом.

Что стало с председателем – не знаю.

Надеюсь, расстреляли мимоходом.

Или в Сибирь угнали пароходом.

Его судьба за далью лет тех тает.

А секретарь поддался вверх – на повышение.

Но к нам он больше не имеет никакого отношения.

….

И ВОТ ВОЙНА.

….

И папу вдруг убили. Вдруг убили папу.

Ирина, Кузя и Володя, мама

Все хорошо запомнили.

Убили папу партизаны – не гестапо.

ВЕДЬ!

За то, что немецкий он знал,

Немцы назначили старостой.

Вот из-за этой-то малости

Его трибунал ожидал

В составе троих партизан.…

Так потеряли отца

Владимир, Ирина, Кузьма.

….

Годы смерти – годы славы.

Годы шлака, нрава, лавы.

Годы Теркина. Краснова.

Годы Сталина родного.

….

И годы эти страшной сапой

Вместили много: гибель папы,

Лишения, нужду, гестапо,

Володи смерть, подрыв снаряда

Его на части разорвал,

И госпиталь военный пятый,

И голос,

Что Ирину каждый вечер звал:

«Сестричка, дай воды напиться,

Сестричка, дай воды умыться,

Сестричка, прочитай письмо….».

….

Конец войны – нет оккупации и немцев

Но есть готовое разбиться сердце

От жалости к солдатам и сержантам….

Всем тем. Кто звал.

Кто в госпитале раненным лежал.

Кто, выздоравливая, ждал

Улыбку и хороших слов,

Желал забыть, что есть война

Победу видел, как – пора бы.

И видел это каждый там –

Там, где она уже корябала рейхстаг.

Да будет так.

Да – было - так.

…

И смерть гоготала: А звуки на «ы»

«гЫ – гЫ – гЫ – гЫ!».Раскосы как косы,

ВоняяНе девичьи,

Вонючими А для покосов.

Вонями. Покошенных – тьма,

Бинты будто плакали Ведь светом нельзя

А раны им мироточили Назвать миллионы убитых.

….

Но души их – свет,

И тьмы для них нет,

Как нет темноты в молитвах.

….

И вот сорок пятый. И госпиталь пятый

Уехал на Дальний Восток.

Ирина встретилась с ним….

Звали Сергей. Он был капитан, не замкомбата,

И был совсем молодым.

Грудь вся в наградах.

Разведчик, как надо.

Он выглядел добрым – как был.

….

БЫЛ НАЗНАЧЕН ОН ВСКОРЕ НАЧАЛЬНИКОМ ЛАГЕРЯ ДЛЯ ПЛЕННЫХ ЯПОНЦЕВ.

ГДЕ СМЫВАЛИ ТРУДОМ ОНИ ГЛАВНЫЙ КОСЯК СТРАНЫ ВОСХОДЯЩЕГО СОЛНЦА:

НЕПРАВИЛЬНЫЙ ВЫБОР ОРИЕНТИРОВ, ЧТО В ПЯТОМ, ЧТО В ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТОМ.

ИХ ТРУД БЫЛ ЗАЛОГОМ НЕОСУЖДЕНИЯ ХИРОХИТО – ИХ ИМПЕРАТОРА –

АМЕРИКАНЦАМИ - ЯПОНЦЕВ ВРАГАМИ ЗАКЛЯТЫМИ.

Т. СТАЛИН, ТАК ГОВОРИЛИ, ПООБЕЩАЛ ОТМАЗАТЬ ЯПОНСКОГО ИМПЕРАТОРА ОТ СКАМЬИ ПОДСУДИМЫХ.

НО ЭТА ВЕРСИЯ НЕ ВЫДЕРЖИВАЕТ КРИТИКИ ВТОРОГО ПРОЧТЕНИЯ.

….

Комсомольск-на-Амуре.

Слова здесь обычны: «В натуре,

Маруха, клоповник и кича».

Жаргон уголовный привычен

Для местного люда. Вторичны

Были японские люди –

Они появились на блюде

Второй мировой войны.

Ах, Хиросима! Киото?

Ах, Нагасаки, и Токио то!

«Энола Гей! Сила правых»!

«Правый» во всем – стиль картавых

Передовиц «Дейли Ньюс».

Иттэ Кумасу – Иттэ Курасай,

Хонто десу ка? Якусоку?

Накося - выкуся: хокку!

….

До Японии морем

Судам плыть и плыть, но вот:

Дочь, как кораблик выплыла

Из околоплодных вод.

Назвали «кораблик» Надеждою.

….

В году сорок седьмом припомнили отца жены –

А он ведь старостою был и, значит, он предатель.

Раз по-немецки говорил. Раз немцам показался мил.

Раз руки на себя не наложил.

….

И Сергею – капитану - сказали: «Расстанься с женой,

Отец у нее ненадежный - сотрудничал с немцами он.

В Академию формы готовь. Себе ты яму не рой.

Ведь ты – из крестьян, герой».

….

Как Эдуард Восьмой

Он предпочел любовь.

…..

«Ну что ж», – сказали ему -

«Никакой тебе академии.

Езжай ты в свою деревню, на…».

….

Но по дороге в деревню, что Имантавом звалась,

Через мост надо было проехать, точнее перебраться.

Тот мост через речку дохлую, где по бокам осины,

Для грабежей полюбился четверым инородным мужчинам.

Их выслали из Ингушетии по приказу Верховного.

С тех пор они каждого грабили – пешего или конного.

Они, возможно, были голодными, но, однозначно, жестокими.

В те годы лить кровь было модно не абы как, а потоками.

Дед – молодой и красивый, как улучшенный Маяковский,

Имел при себе пистолет наградной и трофейную саблю.

Ингуши про волыну не знали, имели виды на башли и ксивы,

Что-то гортанно вскричали и выскочили из-за осин.

Дед – молодой и красивый, величественный, как Сталин,

Не стал вступать в пререкания и говорить: «Достали»!

Достал здоровенный браунинг, направил его не неместных,

И – весело, без неуместного траура – вперед и с любимыми песнями.

Отстрелялся свинцом прелестно, вложил саблю в ножны –

Нельзя сочинять стихи после Освенцима – после Имантава можно.

Под мостом осталось четыре напоминания о Кавказе.

Когда я был в детстве с дедом на его родине,

Были живы те, кто помнил об этой замечательной казни.

Но это дело прошлое, решили они оба, доехав.

Вспоминать то, что было – пошло, сейчас надо что-то делать.

….

И сделали – уехали в Челябу, забрали мать Ирины и Кузьмы,

И стали жить от лета до зимы, дух времени стихи корябал слабо,

Дух места задавал им ритм: Вот так «47, 48, зима, и весна, лето, осень. Вид труб заводских вместо сосен, и люди со всех мест огромной страны, есть даже из Владивостока. И нет, слава Богу, войны».

….

Шли годы. Уходили моды. Менялись курсы. Проходили роды. Терялись выходы, но находились входы.

В теченьях рек нащупывались броды.

И на вершинах гор простор полетов сухим казался как кивок.

В песке времен увяз совок…. Детсад, работа, потолок,

Обои новые, и старая машина, товарищ – не всегда мужчина, а

Баба не всегда Али. Али не клей, а Мухамед, он жалит, как оса.

Как шмель ли? И вот – был юноша, стал дед.

«Здоровый дух в здоровом теле». «Я сам». «Не надо, я сама».

Свои, родные голоса: «Я в школу ухожу, закрой».«Айвенго нравится, но не Роб Рой. – А кто такой Роб Рой? – Роб Рой? Герой…какой-то там. Шотландский, видимо. – Постой, а…», «Купи мне маслице постное. – Да не постное, бабушка, а постное! Оно растительным, точнее, называется. – Купи любое, милая красавица». «Талоны получили на колбаску». «Мы отстояли очередь за маслом». «Ну, значит, будет». «Значит, будет – ясно». И – значит – будет ясно – было – есть. Дней и ночей не счесть. И прочее, и прочее, и проч. Менялся день на ночь. Менялись луны, как река, в которую не влезть. Все это складывалось в жизнь.

….

мне кажется -

….

Жизнь – это миг, наполненный вечностью,

Вечность наполнена бесконечностью.

Чем бесконечность наполнена эта

Не каждый при жизни находит ответы.

….

такой вот трюизм

для рабочей газеты….

….

Умер Кузьма в девяностых. Ирина в двухтысячных умерла.

Не там, где родилась. А там, где она жила.

Их фото теперь на кладбище недалеко друг от друга.

Ветра этим фото товарищи, солнце, луна и вьюга.

Памятники, ограды и любопытные взгляды,

Руки родных, шум деревьев, птиц весеннее пение,

Осенние листопады, летнее настроение,

Зимние вечера, вечная память, et cetera….

….

Мне видится, может быть плохо – то, что виделось ей.

Псковщина, папа и мама, хутор, Кузьма, Сергей.

Какие-то таинства смерти, что мне пока не видны.

Миг последнего вздоха и ощущенье вины.

И немного веселья, того, что тогда с нею был,

Когда, приехав из города, отец всех за стол усадил.

….

ЗА ВОРОТНИК ЗАЛОЖИВ

САЛФЕТКУ, СТО ГРАММ, ИНЖИР,

ПАПА СМЕЕТСЯ. ОН ЖИВ.

ОН ПОПРАВЛЯЕТ ПИДЖАК.

ВОТ J ТАК